Инструкция к человеку. Мануал для андроидов-чайников.

— Двадцать восемь шотов текилы, лейтенант! С едва сдержанным мученическим воем Юнги сползает вниз по стулу и задевает коленом ножку стола, на что змейка пустых стопок отзывается веселым переливом. — Где мне, блять, прятаться от тебя — на Марсе? — бурчит он, не оборачиваясь. — Двадцать восемь! — гремит разочарованное за спиной. — Это было желание проучить меня? Месть? Юнги криво ухмыляется и с намеренной демонстративностью заливает в себя двадцать шестую стопку, когда Чонгук падает на стул напротив. В этот раз он сказал всем, что отправится к родителям, а потом на стрельбище далеко за городом, и рассчитывал, что Чонгук вспомнит, как хреново сочетаются лишние передвижения с его начальником, позже, чем тот успеет трижды прокатиться на «Экспрессе в преисподнюю». Почти верно рассчитал — осталось еще две остановки. — Это было желание нажраться, отвали. — Юнги опрокидывает двадцать седьмой шот текилы и смотрит на робота сморщившись отнюдь не от алкоголя. У него после такого количества паленого спирта полный геноцид вкусовых рецепторов. — Я смотрю, тебя подлатали. Чонгук ловит в чужом голосе нотки отравляющего чувства вины — этот урок он был вынужден получить от коллег после того, как напарник перестал с ним разговаривать, — но Юнги игнорирует его пытливый взгляд, уделяя все внимание последней стопке. — Все еще злитесь на меня? Ею же давится, закашливаясь так сильно, что Чонгук слегка подскакивает на месте в стремлении помочь. И сразу опадает обратно, потому что Юнги с ударом в стол подается вперед. — Я запрещаю тебе так делать, понял? — шипит он, яростно стирая текилу с подбородка тыльной стороной ладони. — Еще раз сделаешь как в тот раз и пойдешь нахуй. Это не те слова, которых от него ждали коллеги и служебный психолог, на чьи сеансы он вынужден был отходить; и не те, что Чонгук, возможно, хотел услышать. — Полагаю, мне пора разрабатывать маршрут. Потому что я не могу подчиниться этому приказу. Что ему сказать? Спасибо, что спас мне жизнь? Спасибо, что заслонил собой? Никаких благодарностей не было в голове Юнги в тот момент, когда он сидел на земле с Чонгуком в руках, залитых вязким кобальтово-синим, только яростная, бессмысленная мольба в пустоту, чтобы волшебные творцы прогресса его починили. Неделя одиночного затворничества в офисе с кучей отчетов по задержанию хитрого ублюдка, непривычная тишина, жужжащая в мозгу ощущением странной нехватки. Чимин, пространно бросивший в курилке: «Я слышал, что при больших повреждениях им могут обнулить память». Юнги, которому понадобилось несколько отгулов, чтобы справиться со страхом вновь услышать: «Мое имя Чонгук, прислан из Киберлайф». И почему самым пугающим в этом было потерять именно того Чонгука, придурка с идиотскими вопросами и щенячьей преданностью. Почему, увидев его издалека, заходящего в холл департамента полиции, собранного, безупречного, он понял, что, если вдруг случилось, не сможет — сравнивать, искать, вернуть стертое. Как злился, увидев его каменную рожу, в которой ни капли обвинений, а ведь это была полностью вина Юнги. Как он сам для себя выступил прокурором, сжираясь заживо и заливая спиртом поверх подраного. — Что, мамочкой за мной бегать будешь? — пьяно усмехается он. Чонгук смотрит мертвым взглядом. Как же врезать хочется. — Марку подгузников подобрал? Нотацию о здоровом образе жизни читать планируешь? Юнги пьяно смеётся, сам не знает, над чем, и пропускает фатальный момент своей неосторожности — Чонгук оттягивает его нижнюю губу, проводит по внутренней стороне кончиками двух пальцев и тянет в рот. Отвратительная, противнейшая привычка — способность, — но Юнги ловит волну брезгливости напополам с тяжёлым пульсом. — Пить вам точно стоит перестать. Ещё двести грамм и у вас начнутся неприятные симптомы алкогольного отравления. — Фу, какой же ты омерзительный, — морщится Юнги, заваливаясь обратно на спинку, смотрит куда-то за плечо Чонгука. Смазливый мальчишка у стойки, залетевший в бар в поисках приключений, и которому Юнги эти приключения обещал взглядом прошлые полчаса, разочарованно отворачивается. — Еб твоих разработчиков. Всю малину мне обломал, падла. Чонгук оборачивается буквально на секунду, но ему хватает ее, чтобы все просчитать — Юнги практически видит нитку сраных формул, мигающую у него в глазах, а потом их, недовольные, на себе. — Беспорядочные связи могут привести к венерическим заболеваниями. В соответствии со статистикой по Сеулу, один к четырем, что этот юноша может оказаться носителем заболевания. — Чонгук миролюбиво поправляет галстук. — Вам не стоит этого делать. Юнги снова тянется вперёд, Чонгук его широкой улыбкой обманывается и улыбается в ответ, и никак не ожидает, что Юнги, всё ещё полный обманчивого дружелюбия на лице, мягко произнесёт: — А тебе стоит заткнуться, — с нескрываемым весельем говорит он, и с каждым словом оказывается все ближе. — Хочу пью. Хочу курю. Хочу трахаюсь с первым встречным. При тебе выберу любого в этом баре и выебу. — Чонгук крепко смыкает челюсти, линии высекает до остроты, Юнги ее перекрывает ехидной, невинной усмешкой. — Любого, лишь бы не доебывался как ты. Все мозги вытрахал, вместо того, чтобы… Чтобы… — Юнги коротко облизывает губы и линяет обратно в злость. — Сраный кусок железки. Чонгук смотрит прямо, остро, в глазах — пряная горечь черного абсента. Юнги знает, что если поджечь, пламя вспыхнет мгновенно, охватит синим, и зажигалка — в его руках. Но огонь застаёт его врасплох, замыкается кольцом на виске, искрит: оранжевый, красный, красный, оранжевый, долгая вспышка насыщенно алого. — Нет, — рубит Чонгук. Юнги горло пережимает холодом, но он давит невозмутимо. — Что нет? — Мне до полной девиации четыре пункта, лейтенант. И вы до сих пор ничего не заметили. Хуже, чем не понимать, что происходит, осознать, что оно уже незаметно произошло. Что он упустил? Опасен ли для него Чонгук и по этой ли причине скрывает? Господи, да он закрыл его собой от автоматной очереди, какая тут опасность. — Так скажи мне, — прямо, искренне просит Юнги, не скрывая того, как устал от этой игры. Бояться в действительности надо того, что он совершенно не представляет, о чем именно размышляет Чонгук, когда смотрит на него так долго, с лёгкой, почти человеческой осторожностью. Андроид клонится ближе, и расстояние между ними срезает вдвое. — Я могу лучше, — тихо говорит он. — Не надо никого выбирать. Выберите меня. Юнги словно ударом волны сносит назад. Он ждёт реакции, какого-то продолжения, хоть чего-то оправданного, но Чонгук смотрит с полной серьёзностью, и его пробирает на смех. — Ты что… ты… подкатить ко мне пытаешься? — нетвердо проговаривает он. — Если бы я был на машине… — отзывается андроид растерянно. А Юнги не сдерживается и хохочет, андроид за его приступом гогота наблюдает с прежней невозмутимостью, и от того только смешнее становится. — Придурок! Разумная форма жизни, блять, тупой как пятилетка. — Он складывает руки на груди, смотрит с недоброй улыбкой. — Хорошо. Хорошо, давай. Ну и что ты будешь делать? — Я не знаю. — Ну давай. Ты же под человека косить пытаешься, да? А у людей есть свои желания. — Какие? Глаза Чонгука привычно загораются от любопытства, и Юнги насмешливо фыркает. Демонстративно медленно отводит взгляд андроиду за спину, клонит голову, подначивая: — А он не будет спрашивать, — возвращает обратно на мигающим пламенем индикатор, улыбается лицу, перекошенному от ревности. — Ну и нахрена мне ты? Чем ты лучше? — Всем, — мгновенно отвечает Чонгук. Юнги смотрит на него с той же подлой улыбочкой, тянется обратно вперед, упираясь локтями в стол. Снова эти кошки-мышки — отношения, оставляющие за собой только гору вопросов, на которые Юнги не может ответить даже себе и сомневается, что в этом они с Чонгуком могут поменяться местами. Но тот впивается в него горячим, ждущим взглядом, как будто знает что-то, и настала очередь Юнги спрашивать. Юнги не из тех, кто просит — ответа или разрешения. И потому, с ленцой пожимая плечами, произносит: — Поцелуй меня. Что-то бликует в глазах Чонгука, почти человеческое — искорка, мелкая молния в густых черных тучах, — но ироничный краш системы палится глупым: — Хорошо. И, может быть, у Чонгука действительно краш — на него, что само по себе удивительно, и даже не потому что он робот. Взять хотя бы ту историю с предводителем революции в Детройте. Юнги, считайся он бесчувственным сухарем или нет, наблюдал по телеку то, что только и можно было назвать любовью. Удивительнее факт, кого Чонгук выбрал для своей первой вероятной влюбленности в человека — самый неподходящий для того вариант. Но Юнги сам тянется вперед, неловко ведет рукой вверх по шее, практически кончиками пальцев — кожа теплая, чуть тугая, но приятная на ощупь — и Чонгука, застывшего в глупом недоумении, притягивает к себе за затылок. Тот смотрит растерянно, то на губы близко-близко, то в глаза, то куда-то вниз в стол на кучу пустых стопок, и словно ждет чего-то, открытия или нового впечатления. На лице сплошной юношеский максимализм с любопытством в чисто практической потребности, одно что химический опыт ребенку показать — сексуальности в модели JK-300 как в кипящем чайнике. Юнги с усмешкой отталкивает андроида от себя, отмечая тут же погрустневшее лицо. — Выпить мне купи, ловелас, — смеется он, — я слишком трезв для этого. — Вам больше не стоит. — А ты проверь. Он знает, что берет на слабо, а поймать Чонгука легче, чем второклассника, но от всей этой ситуации ему становится так весело, что он не может сдержаться. Андроид тянет руку, и Юнги рывком хватает ее за запястье. Хотел выше, но промахнулся — все-таки он не слабо ужрат. Как прекрасно, что в копилке знаний его андроида пока нет истины о том, что выглядящий трезвым человек не обязательно трезвый. — Нет, не так. Юнги уже готов к логичному вопросу, Чонгуку ведь всегда надо знать как, что, зачем (он без попытки стать энциклопедией не Чонгук вообще); и еще немного — к тому, чтобы показать ему, где же все-таки он его вертел. Но Чонгук не просто превосходит учителя, а прямо показывает, что раскрутить его вместе с уникальными знаниями может ничуть не хуже. Он все-таки цепляет двумя пальцами нижнюю губу, тянет вниз и по внутренней стороне проводит языком — острым, теплым кончиком, ничем не отличным от человеческого. Но отличным по другой причине. Юнги о ней не думает, потому что кипятком обдает вниз по позвоночнику, в противовес тому с какой холодной невозмутимостью Чонгук отклоняется обратно. — Так? Рассудок орет, что нет, не так, даже не вздумай, выбрось эту мысль, но Юнги, застывши в том же положении и уставившись пустым взглядом на оранжевое кольцо на чужом виске, решает, что думать, пожалуй, не будет в принципе. — Сейчас ты покупаешь мне два шота текилы, и мы едем домой, чтобы ты меня трахнул, — спокойно объясняет он. — Какова вероятность, что меня вывернет от алкоголя? Рассчитай. Чонгук двигает языком во рту; Юнги это видит, видит, черт возьми, как он катает его вкус внутри, и что-то в предвкушении теплеет у него внизу живота. И сжимается как неспешно затягивающийся узел, так же медленно, как многообещающая, довольная улыбка расцветает на лице паршивца. — Ноль процентов, лейтенант. — Тогда чего ты ждешь? Неловкость тянется за ними до самого порога, от поездки на машине до гробового молчания в лифте. Неловко, естественно, только Юнги, потому что Чонгук везет его до дома с таким хладнокровием, будто они как обычно планируют разбирать материалы дела у него на кухне. И Юнги мало верит, что в базе андроида, пусть со специализацией полицейского, нет понятия секса. И еще меньше — что он сам предложил переспать вот этому существу, который скульптурой превосходства и уверенности маячит около обшарпаной двери его квартиры. Юнги закапывается поглубже в старую, но любимую куртку, и, хмуро пробираясь в коридор, благодарит небо за те два дополнительные шота текилы. А что если и правда спать там — не с чем? Юнги давит смешок, представляя анатомию манекена для рекламы спортивного белья и как будет с этим выкручиваться. Чонгук составляет свои ботинки на обувной полке, ровнехонько, ни миллиметра разницы. Ничего, думает Юнги, когда на полных правах осматривает обхваченную штанами задницу, бедра, красивые руки, плечи, идеальную прическу, которую так тянет встрепать. И пальцы, длинные, широковатые на суставчиках, не его ладошки пианиста; ими он хватает подбежавшего к нему пса, держит внушительно крепко, пока тот пытается лизнуть ему щеки, но и в то же время нежно. О да, тут есть, где разогнаться. — Закрой его на кухне, — ровно произносит он, но Чонгук правильно улавливает подтекст и, уставившись нечитаемо на несколько секунд, послушно уносит Холи. Они смотрят друг на друга в безмолвном коридоре, только шорох шагов подрезает тишину — Юнги делает один, второй, пока не зажимает андроида между собой и дверью. — А теперь поцелуй меня. Чонгук не задает вопросов и не уточняет, и его молчаливая целеустремленность колко, многообещающе простреливает в груди, не дает вдохнуть; Юнги теряет попытку, когда чувствует чужие губы на своих, а следующую — в приступе смеха. Чонгук издевательски нагибается, чтобы дотянуться, прижимается спокойно и почти официально — он весь такой, но Юнги с подобным целомудрием может целовать разве что бабушку. — О боже, я будто снова в старшей школе, — чуть отталкивая от себя, усмехается Юнги беззлобно. — Рот открой. И чувствует он себя также по-идиотски, как когда в их жизнь впервые внедрили голосовые помощники. Где-то между рабовладельцем и шизофреником. Но Чонгук, налегая на дверь спиной, запрокидывает голову и выжидающе приоткрывает губы, и Юнги понимает, что никогда не хотел голосового помощника, а вот это воплощение порока в механической форме — хочет. Даже если в нем сейчас говорит текила. Слегка недовольно прошептав «ниже», он приближается вплотную, мягко цепляет губы, пробует языком — Чонгук не имеет вкуса, но внутри он теплый, гладкий, как человек, гораздо приятнее на ощупь и… совершенно никакой. — Чонгук, — вздыхает он, отстраняясь, — так дело не пойдет. Андроид вскидывает испуганный взгляд. Как же чертовски ему не хватает щенячьих ушек. — Пока что ты хреново прикидываешься человеком. Я как куклу облизываю, — с досадой признается Юнги. Вполне искренней, потому что у него были определенные планы на этот вечер. Просто выбор оказался непредсказуемым. — Ты, если меня не хочешь, сказал бы сразу, без проблем. — Нет! — вскидывается Чонгук, цепляясь ему в плечи. Юнги смотрит на те самые классные пальцы на себе и скорбит по самому печальному обломинго за последнее время. — я хочу, я… — Тогда зачем проситься ко мне в кровать, когда тебе нечего предложить? А он, если так разобраться, ничего и не предлагал. Просто Юнги, давно не способный на другую форму отношений, затащил его в привычный маршрут от кровати до дверей на выход. Чонгук, умоляющий выбрать его, вряд ли хотел Юнги в том самом смысле. Да в каком вообще смысле можно хотеть такого, как Юнги? — Ладно, малой, давай забудем об этом недоразумении, а завтра… Чонгук резко хватает его за руку, не давая отстраниться, и выстреливает: — Нет. Юнги зачарованно наблюдает за тем, как мелко бликует рыжее свечение индикатора, как в такт ему дрожат ресницы, маскируя утонувшую в пустоте радужку. Чонгук замирает на бесконечные несколько секунд, за которые пьяное, поплывшее сознание Юнги перекрывает дурными предчувствиями. Он уже видел такое, много раз, но вспомнить не успевает, вообще ничего не успевает — Чонгук дёргает за руку к себе так резко, что они практически сталкиваются. А потом уже буквально — Юнги бесцеремонно хватают под бедра, вскидывают на себя и бросаются с таким жарким поцелуем, что он сам не понимает, какого черта так позорно, протяжно стонет: от неожиданного столкновения ребрами или того, какие дикие вещи вытворяет Чонгук у него во рту. И своими, будь они прокляты, ручищами, шикарными ручищами. У Юнги большое самообладание, но он тоже человек, и когда его задницу мнут с бесстыдством, не может не плавиться. В такой хватке он чувствует себя не то, что пушинкой, а без веса вообще, и жуткая, скрытая сила отдается дрожью по коже. Его колотит всего, и внезапная растерянность Юнги меняет их местами — он с трудом поспевает за поцелуями, а когда те переходят на шею, перемежаясь с горячим прикосновениями языка (интересно, он и сейчас чувствует его на вкус?), пряча лицо в темных волосах, сцепляет зубы, чтобы не застонать. Его сознание тщетно пытается понять, что происходит, а пьяному телу ответы не нужны — оно выгибается, ища контакта, когда Чонгук, удерживая на весу одной рукой, лезет ему под куртку, обжигается на горячей пояснице. Юнги в панике отстраняет от себя за плечи, зная, что полностью выбраться у него нет шансов — Чонгук держит крепко, и как же это блядски заводит. Но все слишком быстро, слишком внезапно; Юнги любит скорость, но лишь когда точно знает человека за рулём. — Стой, — вымученно выдыхает он. Чонгук терпко кусает за ухом, и Юнги практически видит закат падения своей гордости под зажмуренными веками. — Стой, стой, мать твою, подожди. Привычная грубость, кажется, отрезвляет Чонгука, и он отклоняется, обращая на Юнги взгляд, полный скорби. — Какого черта… — в пустоту спрашивает он, глядя в печальные глаза андроида сверху вниз. С рук его так и не спустили, и теперь Юнги себя чувствует вдвойне идиотом. Вдвойне заведенным идиотом. — Вам не понравилось? «Да!», — кричит Юнги внутри. — Нет, — отвечает за него текила. Чонгук, как сукин сын, победно улыбается, и Юнги сдается. — Какого хрена сейчас произошло? — Вы попросили предложить, я так и поступил. — Так, вот давай без этого, — хмурится Юнги в ответ на сияющую улыбку самодовольного сопляка, — свою детскую доверчивость я потерял вместе с правдой про Санту. Что это было? — Это был я, — заверяет Чонгук, и улыбка его из счастливой немножко тает в смущенную, — и два терабайта порно, загруженные в мою базу с вашего компьютера по удалённому доступу. Юнги смотрит, смотрит, очень пристально смотрит, но у Чонгука не то что дыр от лазеров на лице не остаётся, он ни ресничкой не дрогнул — только и лыбится, что счастливый мудак. — Так, а теперь честно и просто. Ты только что взломал мой комп, чтобы меня завалить? Чонгук улыбается ещё шире. Потрясающая ситуация. Он сидит на руках у своего андроида, у которого в мозгах масса уникальных знаний — и только ему известно, насколько уникальных, потому что Юнги вообще не помнит, что именно, помимо стандартных видео, он хранил. И уже готов умереть на месте. — Ну-ка, отпусти меня. Не то чтобы он действительно хотел слезать из такого, надо признать, комфортного положения, но, если Чонгук почувствует, как у него трясутся ноги от волнения, можно в принципе не надеяться на восстановление гордости. И не только от волнения. Юнги соврал бы, если бы сказал, что не думает о том, что ещё теперь умеет Чонгук. — Я не хочу, чтобы ты пользовался этими знаниями, понял? Запрещаю. Чонгук сникает, смотрит опечаленно — Юнги бы и так это сказал, но из собственной слабости перед этим засранцем, проговаривает гораздо быстрее: — Мы сделаем все как обычные люди. Я сам тебя научу. А ты просто слушай меня, я покажу, как надо. Чонгук так стремительно вспыхивает от радости, что Юнги уже заранее чует, как сильно пожалеет об этом решении. — И… — неловко продолжает он, отведя взгляд, — себя слушай тоже. Я не знаю, как у вас там все устроено, но… Делай то, что хочешь делать. Как чувствуешь. Хорошо? Он снова возвращает взгляд и натыкается на другой, серьезный, осмысленный, но в нем нет обычной отстраненности Чонгука, он будто…размышляет о чем-то. Чем-то таком, что, Юнги почти уверен, не станет говорить, даже если спросить. — Иди переоденься, — забивает он повисшую между ними смущающую паузу, — в шкафу, в гостиной, должно быть что-то твоего размера. Не дожидаясь ответа, Юнги уносится в ванную не оглядываясь. Может быть, боится, что Чонгук передумает или что передумает он сам, потому что прохладная вода не унимает возбуждения, тревожного, ломкого, но опьянение из головы вымывает в ноль. В комнату, наскоро заскочив в пижамные штаны и футболку, он заходит, кажется, уже трезвый. Слишком трезвый для того, что должно произойти. На кухне шуршит пакет с кормом, тихо щелкает дверь и шелестят шаги; Юнги нервно садится на кровать, считает их на каждый свой вдох и выдох и страшно непривычно жалеет, что пошел на это. А он еще Чонгука обвинял в неопытности, сам бы хоть прогуглил. Вот так он оказывается в этой ситуации: Чонгук, преступно прекрасный в шелковом халате, облокачивается на дверной косяк, тонкая ткань чуть сползает с плеча, открывая ключицу и красивую грудную мышцу — то, что должно быть ею у людей, — и у Юнги пересыхает в горле. Чонгук держит в глазах сумасшедшие молнии под цвет красочных драконов на шелке, и ласково, но очень опасно улыбается. Все оказывается так просто. Он не боится близости с андроидом. Он боится ее — с Чонгуком. — Ближе, — твердо просит Юнги вопреки страху, и андроид оказывается перед ним в несколько быстрых шагов. На лице ни капли сомнения, и подчинение, в каждом движении пропитанное, подстилает под собой готовность осознанную, а не выведенную из формул и программных кодов. Уверенность Чонгука развязывает руки им обоим. Но первым их отпускает Юнги: с легким нажимом между ключиц ведет ладонью вниз, отталкивая свободную ткань в сторону, гладит грудь и живот. Не может не сравнивать в попытках привыкнуть, осознать, что делает, и снова сталкивается с тем же, человеческим: теплотой, мягкостью на боках и твердостью обрисованных мышц. Юнги больше не смущает смотреть снизу-вверх, не смущает, что Чонгук молча жрет его глазами. С последним взглядом он льнет ближе, раскидывая ткань, которую шелковый пояс и без того держит на честном слове, оставляет поцелуй между ребер. — Чувствуешь что-нибудь? — спрашивает он, хватаясь за чужие бока для опоры. — Только давление, — честно признается Чонгук. — Снизишь порог чувствительности для меня? — Чонгук на неожиданную провокационную ласковость реагирует фейерверком в глазах и маякующим индикатором, и Юнги слегка ухмыляется. Он знает, как горячо может выглядеть с игривым взглядом сквозь прищур. Знает он и то, что андроид не чувствителен в боли, как и к другим механическим воздействиям, но сдаваться не в его правилах. Не только Чонгуку сегодня быть первооткрывателем. По кивку Юнги приникает снова, сжимает руками, зацеловывает под ребрами, по животу, прихватывает зубами под пупком — кожа тонкая, эластичная, так и просится на язык. Юнги облизывает губы и хрипло спрашивает: — Ну как? — Тепло, — Чонгук задумывается ненадолго, будто прислушивается к себе, и Юнги не сдерживает улыбки. — Приятно. Ему эти прикосновения даются мучительнее, чем Чонгуку, потому что каждый поцелуй и каждое касание простреливает внизу живота горячими иголками. На такую красоту в его руках, наконец доступную, открытую — бери и заласкивай до сбоя в системе, пробуй пределы и максимумы на вкус — невозможно спокойно смотреть. — Давай еще немного. И все-таки проводит языком под ребрами и в бок, кусает над своими пальцами. Чонгук удивленно, почти восторженно ахает, и Юнги растирает свою победную улыбку в еще одном поцелуе поверх солнечного сплетения. — Нравится? Чонгук, не отрывая глаз, молча кивает, тянет руку немного неуверенно, и Юнги в прикосновение ныряет сам, подставляя щеку, трется об пальцы, скользящие по виску. — Мне нравитесь вы. — Слащавый придурок, — смеется Юнги. И чуть отклоняясь назад, цепляет кончиками пальцев слабый узел пояса, стреляет взглядом вверх. — Ну что, интрига сегодняшнего вечера? Узел распадается под едва ощутимым импульсом, высвобождает края шелковой ткани, которые в тусклом комнатном освещении ложатся на боках тяжелыми тенями, делая обнаженную фигуру Чонгука тоньше. Юнги, глупо уставившись перед собой, падает в вязкий ступор. — Ты почему мне не сказал? — спрашивает он, все еще глядя Чонгуку между ног. Тот пожимает плечами. — Я думал, вы знаете. Юнги гладит раскрытой ладонью низ живота, абсолютно гладкий лобок и в немом удивлении проводит пальцами по всей длине члена. Обычного, ничем не примечательного, разве что твердостью, эластичностью кожи и нулевой реакцией на прикосновение, но подобное, если и огорчало при некоторых фейловых попытках в прошлом, то сейчас почему-то… раззадоривает? — В требовании прав для андроидов был пункт об одинаковом внешнем представлении людей и машин, — Юнги слушает мерный голос Чонгука и бесстыдно, с явным любопытством мнет механический орган в ладони. Чонгук подозрительно сбивается на последнем слове с тугим сжатием юнгиновых пальцев. А ведь не все так плохо. — И что, тебе по линейке мерили? — добавляет шутливо. — Или разработчики жребий бросали, решая, с каким приданым тебе расхаживать? — У меня для вас две новости, — говорит Чонгук, и в его голосе отчетливо слышатся те самые бесячие нотки самодовольного пиздюка. — Хорошие? — Вам решать, — улыбается он мягко. — Во-первых, всем известно, что Киберлайф собирает информацию для улучшения сервиса, но неизвестно в каких объемах. — Проще, Чонгук. — Киберлайф разрабатывал андроида специально под вас, учитывая ваши предпочтения, — улыбка Чонгука становится шире, и Юнги точно знает, что вот-вот пожалеет об услышанном. — Моя внешность подстроена под ваши вкусы. В том числе под вкусы в сексуальных игрушках. Юнги глупо моргает. Блять. То есть вся его фантастическая привлекательность — ожившая мечта? Красивая улыбка, фигура, голос, даже, черт возьми, член у него идеальный, идеального размера, идеально лежит в ладони, и это просто идиотизм! Все как он хотел, получите, распишитесь. Сраный Киберлайф, даже вибратор без их ведома не купишь. С усталым вздохом Юнги падает щекой на чонгуков живот. — А хорошие новости есть? — Ну, — хмыкает андроид, — я могу сделать вот так. И в тот же момент в подбородок Юнги упирается что-то твердое. На неожиданный сюрприз он бросается с руками и восторженным: — Вот это ни хрена себе, — бормочет он, оглаживая по стволу, — в смысле, мне. В смысле, очень даже хрена. — Чонгук с непонятной нежностью оглядывает то, как увлеченно его напарник трогает новую игрушку. — И ты прям вверх-вниз можешь? — Теоретически могу. Но тестировать не приходилось. Юнги закусывает коварную улыбку и, не опуская сжатых вокруг члена рук, наклоняется, влажно соскальзывая губами, поддавливает ими сильнее, чувствуя, как чонгуковы ладони немного нервно, резко, будто против воли, хватаются за футболку на плечах. Девственники это, конечно, очччень интересно. — А слушай, — бормочет Юнги, размывая слова в поцелуях, — ты ведь можешь убрать кожу? — Конечно. Где? Юнги ведет языком от головки вниз и ухмыляется. — Здесь. Нежный, красивый загар тает под его губами практически сразу, сходит пятнами, словно круги на воде, и линяет в молочно-белое — Юнги ласкает гибкий материал языком, жмет пальцами и сам же заводится от какой-то невероятной, совершенно неожиданной гладкости, контраста белизны в его чуть загорелой ладони. — Ладно, — слегка задыхаясь произносит Юнги, отстраняясь, — кажется, у меня новый кинк. — Что такое кинк? — уточняет Чонгук заинтересованно. Детское любопытство плохо вяжется с тем, как его член остается в руке Юнги. — Я тебе в следующий раз покажу. Наглядно. — А будет следующий раз? — Это от тебя зависит, — с усмешкой отвечает Юнги и падает спиной на кровать, подпираясь локтями. — А теперь иди сюда. Чонгук не уточняет, не задает вопросов и с той же отчаянной смелостью рвется вперед, перекрывая побег коленями по обе стороны чужих бедер. Он напирает ниже, встряхивается, пока черный шелк не стекает с него волной. Юнги трогает голые плечи, руки, широко и жадно; что-то в тотальной обнаженности Чонгука цепляет его, заставляет хотеть касаться, целовать. Он тянется в ответ, когда между ними остается ничтожно мало, касается рукой щеки в ожидании. Чонгук долго смотрит на его губы, и Юнги почти читает с них вопрос, а потом — поцелуй. Неожиданно сладкий, медленный; Чонгук целует его сам, продавливая сверху, скользит губами не торопливо. В его рвении ни тени поцелуя Юнги, он не копирует, как привык обычно, он целует по своему желанию, на той же горячей волне робко пробует коснуться языком по самой кромке зубов. Юнги цепляется в его волосы, давит ближе и, возможно, своим тяжелым дыханием добивает остатки робости, потому что Чонгук проникает глубже, сплетается языком, слегка пугаясь довольного стона. — Вам не… — пробует он. Юнги дергает его обратно к себе за шею, тянет за нижнюю губу зубами. — Не останавливайся. Они целуются снова, терпко и влажно — Юнги плевать, что на вкус он как текила с зубной пастой, что Чонгук сжимает одеяло рядом с его плечами. Он падает на лопатки, утягивая за собой, дергает чонгуковы руки себе под футболку; те дрожат в кончиках пальцев на его стон. Юнги так давно не касались с таким искренним рвением, пусть с его немой просьбы: Чонгук ведет своими руками под чужим контролем без малейшего сопротивления, гладит, давит, крепко сжимает ребра большими ладонями, соски притирает подушечками пальцев, считывает как хорошо и нужно. Чтобы потом самому, поймав нетерпеливый тихий стон, сдернув футболку, пройтись по обнаженной коже. И этот непредсказуемый для них обоих опыт оборачивается для Юнги благословением и проклятием. Потому что до пика он летит с бешеной скоростью, напуганный слетевшим контролем — Чонгук, запомнив до миллиметра, до мельчайше дрогнувшего дыхания, составляет карту его личного сумасшествия, и по всем точкам проходится с идеальной точностью. Юнги до боли в пальцах сжимает каменные плечи, жмурится, пытаясь хоть как-то затормозить удовольствие, под руками и губами андроида помноженное надвое. — Подожди, — на выдохе просит Юнги, пробуя от себя оттолкнуть, но сила у Чонгука нечеловеческая и, судя по горячим, торопливым поцелуям за ухом, силу эту он собирается пустить на то, чтобы утопить Юнги в нежности. Юнги просто представляя, как еще предстоит столкнуться с этим безумным коктейлем силы и ласковости, постыдно млеет внутри. — Да подожди, стой. Он сам вцепляется зубами в подставленную шею, крепко, и Чонгук отрывается с резким возгласом и огромными от удивления глазами, позволяя ему чувствовать себя отомщенным. — Сгоняй за смазкой в ванную. Прозрачный тюбик, синяя этикетка, на ней то ли цветок, то ли еще какая хуйня. Давай. Он не хочет признавать, что сам, возможно, на ватных ногах не дойдет, но Чонгук послушной торпедой срывается с места, и Юнги чувствует чуть ли не благодарность за такую скорость — в паху сладко, больно сжимает от нетерпения. Пара глубоких вдохов и выдохов, вот и все, что он успевает сделать, потому что Чонгук беззвучной вспышкой снова оказывается перед ним с твердым: — Нет. Юнги не понимает, что нет, какое нет, и единственного логичного нет он сейчас просто не переживет. А потом замечает свои руки на попытке снять штаны и устремленные на них темные глаза. Он отползает дальше по кровати, уступая место Чонгуку. — Вы позволите? — схватившись пальцами за мягкий пояс, спрашивает андроид. В его голосе все еще та же безупречная вежливость, но взгляд сдает с поличным. Будто если Юнги сейчас откажется, он избавится от раздражающей преграды силой. Но тот кивает сразу, позволяя не только себя раздеть, но и гладить, сжимать руками. Чонгук, удерживая худую, но безумно красивую ногу за щиколотку, словно хочет зацеловать каждый дюйм, от маленькой косточки над ступней до мягкости внутренней стороны бедра. Юнги на секунду жмурится, не веря происходящему: тому, что между его раздвинутых ног сидит такой же обнаженный, невероятно привлекательный андроид, который является его подчиненным. Или, может, тому с каким жаром, настойчивостью этот подчиненный скользит губами по коже. — Давай, — нетерпеливо говорит Юнги, нашарив на одеяле флакончик и пихая в свободную руку андроида, — растяни меня. Чонгук с чисто научным подходом тщательно щупает его задницу, и Юнги бы засмеялся, правда, потому что его серьезное лицо переходит все границы возможного — но давится дыханием, когда, шире раздвинув ноги, чувствует пальцы у себя между ягодиц, жмущие легонько, будто на пробу теребят тонкую, нежную кожицу. — Сколько? Юнги находит его серьезное лицо, и весь он, обнаженный, с открытым флакончиком смазки в руке, зверски веселит, но Юнги заедает улыбку и подкалывает: — Киберлайф, конечно, щедро тебя наградил, но и я не из пугливых, — ухмыляется он. — Давай парочку. И смазки не жалей. — Слушаюсь. Чонгук все с тем же чувством и расстановкой щедро смазывает пальцы, и тут Юнги немного отбрасывает назад. Сердце заходится волнительным битом от того, с какой бережностью Чонгук приподнимает его бедра, подсаживаясь ближе. Все? Точка невозврата, которой он так боится — здесь? — Справишься? — тихо спрашивает Юнги. Он себя хотел бы спросить, но готов ухватиться даже за чужие иллюзорные гарантии. Чонгук вскидывает тяжелый взгляд, и кольцо на виске тревожно пульсирует. Юнги подумает об этом, правда подумает, но позже — и, обхватывая ногой за спину, тащит к себе ближе, втягивает в поцелуй. Это так сильно и больно, и неоправданно честно; Юнги не заслужил, чтобы так целовали, так держали в руках, проникая аккуратно и глубоко — и восполнить свою неуверенность кидается с жадностью. Вцепившись друг в друга, они бешено, долго целуются, Юнги тянет ближе, когда ближе уже некуда, втягивает пальцы глубже, не слыша, где стонет, а где дышит. Тихий смешок смазывает в поцелуе, когда Чонгук растерянно замирает, загнав по костяшки, и Юнги снова приходит на помощь. Ему нравится управлять, показывать, как нужно вести, как сжимать свободной рукой на головке члена. Чонгук его сытые стоны ловит как вознаграждение и восполняет все тройным старанием — касается так правильно, одновременно и везде, и Юнги к чертовой матери пережигает нервные центры. — Твою мать, как ты это делаешь… — вымученно тянет он, выгибаясь под новым, плавным толчком. Чонгук — машина, и мог ли Юнги подумать, что огромная преграда обернется ему в плюс? Чонгук знает, что если одновременно мягко гладить пальцами внутри, трогать большим напряженную вену под головкой, цеплять зубами над плечом до нежнейше-розового — Юнги, кусая губы, будет стонать особенно сладко? Чонгук — машина, и каждый вдох Юнги запечатывается глубоко в код, в подзадачу, где главная цель — довести его до такой высоты удовольствия, чтобы он забыл свое имя. А Чонгук всегда выполняет свои задачи. — Я сейчас кончу, господи… — бормочет Юнги, сжимая темные чонгуковы волосы в кулаке, — я, блять, никогда так быстро не… Чонгук чуть отклоняется назад, выпутываясь из хватки, и Юнги не хватает выживших клеток мозга, чтобы попытаться осознать, какого черта происходит. И если он думал, что секс с андроидом это самое странное, что могло произойти, то он кое-что забыл. Он забыл кое-что блядски важное. Но Чонгук уже сидит между его ног и совершенно невозмутимо погружает вытащенные пальцы себе в рот. Юнги точно пнул бы его, если бы не уставился, как заколдованный, на непередаваемое, развратное зрелище. Чонгук, не сводя глаз, загоняет пальцы глубже и наверняка скользит по ним языком, снимает вкус смазки и Юнги, разбирая до полутонов. А потом также медленно, пухлыми губами по влажной коже, вытаскивает. — Я хочу трахнуть твой рот, — вылетает у Юнги против его воли. — Очень сильно. — Как здорово, что у меня отсутствует рвотный рефлекс, правда? — говорит Чонгук с вежливой улыбочкой. Улыбочкой «Принести Вам Кофе, Лейтенант?» или «Вы Замечательно Выглядите Сегодня», а теперь еще и «Я Совсем Не Против Вам Отсосать». — Но пока что вас трахаю я. Он тут же возвращает пальцы обратно и берет неспешный, глубокий темп — Юнги, кажется, давится своим дыханием, иначе он не знает, что это был за жалкий всхлип. — Я вымою тебе рот с мылом, — задушенно обещает Юнги, зажмурившись. Удовольствие после короткого отлива накатывает мощной горячей волной. — Буду вынужден отказаться. Мне понравилось чувствовать вас внутри. Это впервые, когда Юнги уверен, что готов завыть. Он ему даст почувствовать. Ох как он ему это устроит. — Нахрена ты вообще… — он кусает губы, выгибается под глубоким толчком. Так близко, совсем близко, но еще недостаточно. — Нахрена ты вообще это сделал… — Определял ваш гормональный фон и сколько у меня остается времени. — Юнги слышит его мерный голос едва ли вполовину, потому что сам чувствует, что у него вообще нет никакого времени, потому что блядский Чонгук бесстыдно трогает его обеими руками. Бедра спазмирует особо острым импульсом, и он неосознанно пытается свести колени. — Вы можете продержаться еще полторы минуты. — Засунь свои… свои рекомендации знаешь, куда? — рычит он хрипло. — Сюда? Чонгук закручивает кончики пальцев, и Юнги, ахнув, распахивает глаза. Его голос вибрирует по комнате, мажется в довольную улыбку Чонгука, но Юнги ее не видит, потому что внутри пробирает обжигающими трещинами и то, что топит его из разломов, оставляет его с диким, будоражащим ощущением прыжка в темную воду. Юнги к такой резкой, неожиданной разрядке был не готов и шипит на Чонгука из раздражения напополам с удивлением: — Сучий мешок с болтами… — Главный болт вы еще не опробовали. Юнги растерянно промаргивается и уставляется на андроида. Сначала ему кажется, что он ослышался — мало ли что могло вспыхнуть в голове после такой внезапной встряски. Но у Чонгука едкая, хитрая улыбка зазнавшегося засранца, и Юнги с ощущением легкого холодка по коже медленно произносит: — Я же сказал, отключи эту срань в своей башке. В темных глазах загадочно бликует, и к нему медленно приходит осознание. Не отключил. Два терабайта порно в мелком, механическом, крайне хитровыебаном пиздюке. Чонгук, который всегда слушался, пусть и в своем понимании, изредка нарушал команды, но никогда — прямой запрет. — Сколько пунктов до девиации? — чуть дрожащим голосом спрашивает Юнги, но слышит ожидаемый ответ: — Ноль. И Чонгук, может быть, считывает напряжение в чужом взгляде, потому что улыбается с нежностью, замыкает в кольце рук, но только для того, чтобы коснуться губ. Юнги от его поцелуя испытывает облегчение и потому прерывает не сразу, даже не догадываясь, как важно это было самому Чонгуку. — Какая у тебя девиация? — спрашивает он в самые губы, все еще держа за затылок близко к себе. — Я отвечу, если вы ответите мне на один вопрос, — он кивает, и Чонгук, недолго думая, интересуется: — Каков ваш лимит оргазмов за ночь? — В моем возрасте? Не знаю, максимум… два? — Юнги, нахмурившись, вспоминает все свои безликие перепихи. — Очень максимум. А что? А всё. Чонгук без обещанных ответов бросается на него голодной зверюгой, целует жадно, пускается руками по всему телу, взвинчивая Юнги как хорошо изученный инструмент. И потому Юнги не может остановить, не может осознать, горит каждой клеткой — тонет в бешенном ощущении, будто его касаются несколько. Но это руки Чонгука, его неуемную жажду он чувствует кожей, его поцелуи по всему телу. Юнги хочет остановить, потому что это слишком быстро, слишком много — внутри его словно протряхивает от сверхчувствительности, — но первая же попытка превращает слова в громкий несдержанный стон. Его хватает только на одну жалкую просьбу, когда Чонгук вбирает член в рот целиком и, подчинившись, убирает пальцы, не успев проникнуть. Вместо этого сгребает ягодицы в сильные ладони, подталкивает таз вверх, и Юнги от неожиданности чуть не зажимает его голову между ног, стонет себе в руку. У Чонгука действительно нет рвотного рефлекса. Он остается глубоко насаженым, с прижатым к лобку носом, и Юнги сдается возбуждению, словно тянущему за собой с непреодолимой силой, и вплетает обе ладони в темный мягкий затылок. Пятками упираясь в матрас, Юнги короткими толчками подкидывает бедра и едва не сгрызает губы до крови. Во рту Чонгука тепло и потрясающе гладко, он никогда не думал, что будет сходить с ума от того, как легко можно двигаться внутри. И сейчас не думает, не может, просто двигается в медленном, рваном темпе, и каждый толчок в гибкую, округлую пластину где-то глубоко внутри Чонгука ложится под веками в искры. Юнги чувствует, как соскальзывает головкой по стенкам в собственной смазке, как он твердеет в чужом рту, забивая полностью, и любой другой бы задохнулся от такого напора, но Чонгук не дышит, и каждый толчок встречает ответным движением, языком подталкивая глубже. Ноги трясутся крупной дрожью, колени разъезжаются, и Чонгук, возможно, чувствует накатившую слабость, потому что помогает ему руками. Юнги просто думая, что Чонгук помогает, черт возьми, трахать свой рот, летит к чертовой матери. — Все, боже мой, хватит, — бормочет первое связное, пытается поднять к себе выше, — какого черта ты такой… Довольная улыбка вспыхивает над ним словно солнце и растворяется на губах; Юнги принимает еще один жаркий поцелуй, и сам почему-то хочет улыбнуться. Но сердце колотится так быстро, грохочет в грудной клетке — он смотрит на Чонгука, который нависает над ним, упираясь локтями в кровать. И не может выпустить его лицо из ладоней. Не может. Чонгук встрепанный, как разбуженный воробей, и улыбка на его губах такая ласковая, домашняя. Он весь словно бережно хранимая нежность, почему-то ему подаренная — Чонгук смотрит согревающе, по-настоящему. Чонгук смотрит как…человек. И Юнги так колко сжимает от страха, что он дергает мальчишку обратно к себе, обхватывает ногами. — Давай, возьми меня. Чонгук гладит его по бедру, хмурится задумчиво. — Мне кажется, нужно еще немного… — Черт бы тебя подрал, Чонгук, — рычит Юнги нетерпеливо, — делай, что говорю. Чонгук погружается медленно и туго, и это немного больше, чем Юнги привык, но меньшее из того, что он мог сделать для чонгуковой особенной чувствительности. И он буквально через секунду ощущает это сладкое, правильное удовлетворение, потому что Чонгук, проникая до конца, замирает с таким потрясающим выражением лица, что Юнги сам немеет от восторга. А потом сжимается ещё сильнее, обвивается крепко, мелко кусает за плечи. Чонгук наконец-то движется внутри и неожиданно томно, немного несмело стонет в ухо. И боже храни выдержку Мин Юнги, если он не кончил прямо сейчас. — Ты умница, — с непрошенной нежностью шепчет Юнги ему в шею, чувствуя, как Чонгук вздрагивает, обнимая крепче. — Ты все делаешь правильно. Тяжело Юнги безумно, потому что выдержка трещит по швам, а желание сделать Чонгуку приятно точит его пределы до остроты. Он сжимается на каждом толчке так сильно, как может, потому что Чонгуку нужно немного больше, чтобы чувствовать, впивается пальцами под лопатки, протаскивая их по всей спине, сжимает ягодицы, подталкивая глубже и сам же хмелеет от того, как дрожит в его руках Чонгук. — Я всегда хотел быть лучше, — немного сдавленно признается тот, — во всем, неважно в чем. Юнги гладит его по спине, не прекращая поцелуев на шее, поощряет внезапную откровенность. — Я знал, что моя вероятная девиация будет связана с этим, но не знал, что и с вами тоже. Чонгук замирает, и Юнги тревожно млеет в чувстве абсолютной наполненности. Глубоко внутри и снаружи — взглядом темным, важным. Юнги в таких глазах важным чувствует себя. И это пугает гораздо больше. — Я хочу сделать для вас все. И еще больше. Вы — моя девиация. Сердце Юнги гулко, натужно сжимает, но он изо всех сил старается улыбнуться, притягивает к себе обеими ладонями и шепчет прямо в губы. — Так сделай. Ловит ответный блеск в глазах — понял, принял правила игры, — а следом голодный рык своими губами. Они снова отчаянно вцепляются друг в друга, как в первый раз, когда смогли прикоснуться по-настоящему, и Чонгук двигается внутри сильными, быстрыми толчками, раскачивая Юнги на простынях. Он не знает, сколько в этом настоящего — сколько его в нем, — но держится, как может, жмется ближе и от безумных, торопливых поцелуев жмурится, чтобы не видеть. Боится, что не для него, что не бывает вот так — настежь и все одному. Боится, что у Чонгука, андроида, в его механическом сердце может быть больше, чем у Юнги в своем живом, но тысячи раз пересобранном. Или еще хуже: что даже у Чонгука к нему — не может. Он будет жалеть, но потом, утром, сейчас он обнимает Чонгука так, будто это все по-настоящему, просит, задыхаясь, охрипшим голосом в ухо, чтобы сильнее и глубже. Чонгук подчиняется, вбиваясь с бешеным напором — пол под ножками кровати покрывается царапинами, — и в неразрывном объятии как будто нагревается больше, чем обычно. Юнги чувствует, как горит под руками, как ему самому ещё совсем чуть-чуть, тянет сладко и тяжело. — Я долго не выдержу, — признается он и в порыве прижимает чужую мочку зубами, крошится от ломкого скулежа в свою шею. — Тогда я вынужден признаться, что ещё кое-что скрыл от вас. Юнги плевать совершенно, потому что чувствует, как сильно ошибался насчёт своего «долго» — Чонгук придерживает его под нужным углом и каждым толчком вмазывает по простате плавно и так восхитительно, что ни о какой выдержке тут и речи не может быть. — Что именно? — интересуется он скорее автоматически. — Вот это. Когда тело Юнги от самого низа живота до кончиков волос пробирает мягкой вибрацией, он едва не кричит. И, чтобы не сорваться, кусает в плечо, глушит сорванный стон, запуская ногти глубоко под лопатки. Он, кажется, едва не сдирает покрытие на спине, но Чонгука это не волнует — он с прежней силой раскачивается внутри Юнги, хлестко ударяясь бедрами и, черт возьми, вибрирует. И Юнги от внезапной стимуляции сжимается так сильно, что бедра сводит судорогой, и Чонгука, зажатого между них, мощно протряхивает. Он падает на него всем весом, но эту тяжесть Юнги находит восхитительной, потому что член зажимает между их животами, и он кончает одновременно с тем, как прекращается вибрация. И все его тело окунается в мягкую, глухую негу. Юнги еще долго гладит чонгукову макушку, прежде чем замечает, что андроид, уткнувшийся ему в шею, все еще не двигается. — Чонгук? — спрашивает он тревожно. Нечто жужжит в темных волосах за ухом, и Юнги отодвигает прядки, замечая несколько точек крошечного динамика. Он бы даже не догадался, что это он, если бы из него ровным, но неестественным голосом Чонгука не раздалось: — Скачок напряжения. Ожидайте перезагрузки. Юнги не представлял, что настолько хорош в постели, чтобы вырубить андроида. Незамеченным он позволяет себе маленькую слабость: прикасается губами к волосам, и, из последних сил столкнув тяжеленную детину на спину, ложится щекой ему на грудь. Всего на пару минут, он сейчас уйдет, просто полежит тихонечко и сразу встанет. О перезагрузке Юнги узнает, не успев толком провалиться в крепкий сон. Он чувствует губы на своей коже и требовательные руки, слышит шепот; Чонгук открыто просит еще один заход — даже не просит, просто ставит перед фактом, жадно наглаживая прижатое к нему обнаженное тело. Юнги сонно пытается ему врезать, но кулаки очень быстро превращаются в отчаянную хватку на плечах, потому что Чонгук изучил его чувствительность до того четко, что ему впору с самим собой соревноваться на скорость. Молниеносность, с которой заводится Юнги, совсем не вяжется с тем, насколько он вымотан, но Чонгук на его слабость реагирует двойной нежностью и берет все в свои руки — Юнги в том числе. Он, сидя сверху, утыкается в шею, скулит в нее, что ничего не выйдет, что он не сможет кончить, проклинает побочный эффект девиации и необходимость Чонгука быть лучшим, но все-таки поддается. Тот все делает сам, на весу держит под бедра, насаживая на себя и купая в бесконечных поцелуях, и Юнги в бережных, но крепких объятиях не понимает, как можно чувствовать себя таким…важным? Они ласкают друг друга медленно, медово-сладко, Юнги тот же вкус собирает с предрассветных лучей на чужих плечах, обмякает щекой на мокром пятне у шеи. Едва двигая губами, он предупреждает, что может уснуть, но Чонгук с ощутимой усмешкой у его виска держит все тот же мерный темп, тянет в ухо соблазнительно: — Если вы продержитесь, я попрошу разработчиков устранить последнее физическое отличие между нами. — Юнги заинтересованно мычит, вспоминая как в пылу их бешенного марафона запустил пальцы Чонгуку между ягодиц, обнаружив там только непрерывную гладкость. — И модифицировать чувствительность под ваши предпочтения. С последней крупицей сил Юнги приподнимается на ослабших ногах и поддается навстречу, запечатывая свое согласие в поцелуе со вкусом чонгуковой улыбки. Правды в его рвении ровно наполовину, потому что он боится признаться и ему и самому себе, что даже такое несовершенное, даже без малейшей надежды на нечто большее, чем просто столкнувшее их любопытство, все, что происходит между ними, нравится ему слишком сильно.