Испорченный ребенок

      Провожать до двери этого мужчину мне было хотя бы не стыдно: в прошлый раз, когда Вельт помешал ночным планам, мой новый знакомый «остался без сладкого»; этому я хотя бы успел отсосать — своеобразно возместил потраченное на меня время. Вот только кто меня теперь «угостит десертом»?.. Распаленный горечью на языке, остаточным жаром полученных поцелуев, я закрыл за незнакомцем дверь и приник к ней спиной. Сердце билось как после бега — и не только в груди… Не мешало бы сейчас уединиться в ванной комнате с ноутбуком и массажером простаты, преспокойно лежащим в моем ящике туалетного столика. Но все же первым делом надо расставить с Вельтом все точки над «i»: такое беспардонное вторжение в чужую личную жизнь уже ни в какие ворота…       Зажмурившись, я рисовал в воображении самые омерзительные, отталкивающие картины, которые даже мысленно описывать не мог. Это как выпустить воздух из автомобильной камеры; способ гадкий, абсолютно неприятный, потому как обезображенные образы в некоторой мере все же осаждаются где-то глубоко внутри и могут всплыть на экране фантазии в самый неподходящий момент, так же быстро расправившись с возбуждением. Однако сейчас другого пути у меня нет: не могу же, право слово, заявиться к крестнику на серьезную воспитательную беседу с эрекцией!..       В результате я вернулся в спальню злой, разумеется, неудовлетворенный, сосредоточенный на оценке каждого своего слова, каждого действия: алкоголь, выпитый в баре, не успел полностью выветриться из утопленных в гормонах извилин, потому я, расслабившись, вполне мог бы и не заметить, как совершаю или говорю невообразимую глупость. Мне требовался трезвый рассудок, но пока я буду искать его, злость опустится к приемлемой отметке и я не буду иметь достаточно запала для нравоучений, прямолинейных и жестких, — а без них никак. В кои-то веки не поддавайся своевольному ребенку…       Рывком я сорвал с кровати одеяло, швырнул его на пол; испугавшийся Вельт сел, обнял колени, притянутые к груди. Если б он действительно хотел здесь ночевать, заявился бы в пижаме, а в футболке и шортах, что были на нем, разместился б на диване в гостиной. Мальчонка не заспанный, постель не помята… Зуб даю, запрыгнул под одеяло, как только открылась входная дверь.       — Что ты здесь делаешь? — каменным голосом с непроницаемым лицом спросил я.       Вельт избегал смотреть мне в глаза, говорил тихо то ли от страха, то ли манипулируя мной — взывая к «отцовской» жалости, скобля ногтями мягкое, чувствительное сердце.       — Родители сами не свои: у родственников что-то случилось… Они обсуждают дела так громко, что слышно даже на втором этаже. Я не мог заснуть в своей комнате… Ты злишься? — совсем как в детстве узнал он.       Не поддавайся… Не иди на поводу у этих огромных сверкающих глаз, наконец-то посмотревших на тебя — в самую душу…       — Да, Вельт. Я злюсь. Разве мы с тобой не говорили о том, что в поздний час ты не должен покидать свой дом?       — Да я же не абы куда направился, — взмахнул он рукой. — Здесь, с тобой я в безопасно…       — Не об этом сейчас речь, — непреклонно прервал его я. — Ты ведь не спал, так? Притворился. Понял, что я пришел не один. — Вельт виновато опустил лицо, тонкие пальцы сжали друг друга. — Так будет всегда, когда Синди в командировках. А когда она дома, нас тем более не нужно беспокоить после захода солнца. Ты уже не маленький наивный ребенок, должен понимать, чем занимаются взрослые в спальне.       — Я не хочу, чтобы ты приводил кого-то к себе… — не подымая печального взгляда, едва различимо вымолвил он.       — Это, уж извини, не твое дело, Вельт, — сорвался я на грубость, и мальчишка напротив от сбивающей с ног обиды поджал пухлые губы.       — Потому что я не веду себя как взрослый?.. — выпустил он томившуюся боль в ночную полутьму, затопившую спальню. — Но чем больше я расту, тем больше ты отдаляешься от меня, Дэм… Раньше не было Синди и всех этих мужчин…       — Мужчины были, — уже мягче поправил я Вельта и со вздохом поражения уселся на кровать. Что бы ребенок ни делал, его поступки всегда имеют под собой логику, и Вельта на глупости мотивируют страх одиночества, детская ревность — теперь я вижу это ясно как никогда… Разве могу я отталкивать его и дальше, отчаянно хватающегося за мою руку, погибающего без участия и заботы?.. — Вельт, я не изменился с годами — я всегда был таким, каким ты меня знаешь. Просто до знакомства с Синди мне не нужно было прятать партнеров для секса. Но в школе всем известно, что у меня есть невеста, и если меня увидят, к примеру, заходящим с мужчиной в мотель и поднимут шум вокруг «аморального поведения школьного учителя» — я проблем не оберусь. Я всегда спал с мужчинами — и наше с тобой общение не менялось: невзирая на то, сколько в моей жизни людей, я находил и буду находить время на тебя, Вельт… Но нужно хоть немного разграничивать совместное времяпрепровождение и мое личное время — чтобы именно такие ситуации не повторялись, — закончил я, махнув рукой назад, в сторону прихожей и угрюмо молчащей входной двери.       За закрытым окном глухо стрекотали сверчки. На пустынной улице не было ни машины: свет фар не нарушал синеватую тьму, к которой уже полностью привыкли наши с Вельтом глаза. Под его опустившимися на постель ладонями чуть скрипнул матрас; Вельт дополз до меня, сел рядом, подогнув ноги, кротко коснулся пальцами бедра, точь-в-точь дрессированный щенок, выпрашивающий у хозяина миску вкусного корма.       — Я стану взрослее, если ты этого хочешь… — проникновенно сказал он, боясь встретиться со мной взволнованным взглядом.       — Вельт… — сочувственно выдохнул я. Левая ладонь без приказа легла на его нежную щеку. Кажется, я сдавал позиции коктейлям, не погасшим еще в моих венах.       — …Все твердят каждый день, каким именно мне нужно быть: как одеваться, о чем говорить, чем заниматься после школы, какие мысли впускать в свою голову… Но мне плевать, кто что там думает, — однако не плевать, что думаешь ты…       Его мелодичный расстроенный голос хмельной песней околдовывал разум, красивое печальное лицо не давало отвести взор. Громко сглотнул нетрезвые, шальные, отторгаемые высокоморальным Дэмиеном желания, я перестал касаться Вельта, мысленно дал себе освежающую пощечину.       — Прислушиваться к окружающим полезно, но это вовсе не означает бездумное следование чужим советам. Будь таким, каким хочешь быть… каким себя видишь… А я в любом случае тебя приму.       На ресницах Вельта блеснула роса, и спьяну я принял ее за слезы благодарности: сейчас, как в детстве, он упадет грудью на мое бедро, обхватит дрожащими руками вокруг пояса и полноценно заплачет, растроганный, застигнутый нежностью врасплох… Вот только Вельт вырос, а я не успел заметить произошедших перемен.       — Ты лжешь… — всхлипнул он, и ничем не замаскированная оскорбленность хлынула в мои зрачки из его ясных глаз.       — Нет, да ты что…       — Ты сам не замечаешь лицемерия?! — кричал Вельт, и не думая утирать скатывающиеся к подбородку слезы. — Ты примешь меня любым! — но не онанирующим на камеру! А я приму тебя любым! — любым! Чувствуешь разницу?!       — Разница есть! — Я повысил голос от паники: на первом месте в списке моих фобий был страх потерять Вельта, а на втором — тщетно тужиться в попытке ответить на его весьма верные, всегда идеально стройные, логичные вопросы. — Я — взрослый человек, сам отвечающий за свои поступки! Ты — ребенок, «подкармливающий» своим телом толпу всяких извращенцев!..       — То есть став совершеннолетним, я смогу быть «Кроликом во грехе»?       На поле этого спора под моей подошвой щелкнула нажимная мина…       — Нет, не можешь! Это аморально!       — Как и спать с незнакомцами, будучи обрученным?       — Не передергивай! У нас с Синди договоренность…       — И у меня тоже будет договоренность с тем, с кем я буду встречаться! — смело перебил меня Вельт. Слезы на его щеках высохли, но глаза по-прежнему были болезненно красны. — Я получу разрешение от своей второй половинки снимать себя и продавать откровенные видео, а тебя и всех остальных это не будет касаться, — затухающе произнес он, — потому что у меня с моей «Синди» будет договоренность… Чем же в таком случае ты сейчас отличаешься от моралистов, мнения которых боишься?..       Я набрал воздуха в грудь — и задохнулся собственным бессилием… Он прав… Он всегда, черт возьми, прав…       — Я не знаю… — шепотом ответил я — и замолчал…       Сидящий ко мне столь близко, Вельт как-то странно посмотрел на мои губы: наверное, ожидая чего-то еще, достойной аргументации от двуликого взрослого. Его взор блуждал от губ к глазам и обратно, ледяные пальцы ласково дотронулись до шеи, задели правое ухо, и я повел головой в сторону, постаравшись как можно менее подозрительно отдалить хотя бы эту эрогенную зону от руки Вельта. На какую-то секунду мне почудилось, что он собрался меня целовать, как в хеллоуинскую ночь… Сердце билось замедленно, гулко, ком в горле лишь рос. Я боялся до жути признаться самому себе в том, что большая часть меня желала этого…       — Я… не стану опять «Кроликом во грехе», — разомкнул Вельт губы, облизнув. — Потому что ты захотел, чтобы я прекратил все это… Я бы очень сильно хотел ответной услуги… — Его глаза повлажнели вновь, и Вельт лживо усмехнулся в потолок: — Мне, знаешь ли, хватает и Синди!.. Не надо еще и… всех этих…       Не думая ни о чем, я нежно обнял Вельта за плечи, прижал к себе, ощутил ключицами его горячее сбивчивое дыхание. Меня злило, бесконечно сильно раздражало, что Синди может передумать по поводу свободных отношений, пугало даже — как «сухой закон» алкоголика… Отчего же в эти минуты такой спокойной тишины я ощущаю готовность не отказаться от своих привычек, но хотя бы попробовать?.. Попытка — это ведь такая малость… «Ответная услуга»…       — Я… постараюсь, Вельт… Правда… Не могу ничего обещать, но раз это для тебя важно…       Он стиснул меня крепко-крепко, шмыгнул носом в пропахший чужим сигаретным дымом свитшот.       — Я люблю тебя… — словно на последнем издыхании пролепетал Вельт.       — Я тоже тебя люблю, приятель. — Устало я улыбнулся в его волосы, ободряюще погладил по худой спине.       — Я… Я люблю тебя… — с совершенно новой интонацией, измученно, повторил он. — Я тебя люблю, Дэм…       — Да я тоже тебя люблю, Вельт. И ничто этого не изменит. Ни Синди, ни работа, ни… ничто, слышишь?       — …люблю… люблю тебя, Дэм… — Он повторял эти слова уже шепотом, снова и снова, как если бы в корне изменил смысл с ранних лет известной мне фразы. Настолько сильно боится потерять единственного близкого по духу человека, своего лучшего друга… Боже, Вельт все еще такой ребенок…