И пусть судьба катится к чертям

***

Уединения в груди. Уединение: уйди, Жизнь! Цветаева М.И. «Уединение: уйди»

***

      Признаться честно, Дима точно не знает, сколько он уже сидит в той подворотне на холодном асфальте и пялится в пустоту, пока рядом лежит труп Андрея. Он не обращает внимания ни на свои дрожащие от холода и понимания руки, ни на мокрые от дождя и впитавшейся в ткань воды из лужи джинсы. В тот момент ничто не волновало Диму, как-то, что уже который человек умирал, когда того велели числа.       Телефон разрывался от звонков и смс от Сергея, который, наверное, не столько волновался о подростке, сколько о его приключениях и бедах, к которым может привести первое и нереальное «везение» Димы, даже на пути к дому. Стас не звонил, молчал, пытался довериться лживой смс-ке, отправленной парнем не так давно, с простым текстом: «К ужину не вернусь. Буду ночевать у Сергея, так как на улице дождь. Доброй ночи.». И раз уж от него не поступало звонков после краткого: «Хорошо. Если что — звони», — то можно предположить, что крупица доверия всё же была. Мало-мальская, но этого хватило, чтобы покрыть его скудную ложь, потому что ни к Сергею, ни домой к Шеминову он не шёл. И идти-то особо не хотелось. А хотелось другого…       Хотелось совершенно иного, отличного от бессмысленного брождения по улицам и такого же бессмысленного возвращения не домой. Хотелось вернуться в прошлое, вновь прийти к Антону домой, завалиться на диван и со смехом слушать его причитания по поводу ужастиков. Хотелось гулять до самого рассвета, курить под фонарями и смеяться над тупыми шутками. Хотелось сорваться с места и рвануть из Москвы, отправляясь в импровизированное путешествие по стране и миру. Хотелось иметь человека, к которому можно было бы вернуться. Но одновременно с этим чертовски хотелось просто сидеть здесь, на грязном асфальте в какой-то подворотне, закрыть глаза и уснуть, никогда больше не просыпаясь.       Только вот проклятое подсознание не давало сделать последнего, подкидывая самые различные исходы, повороты и причины. Они были совсем не объективными. Не теми, за которые можно уцепиться обеими руками и ногами, вгрызться зубами и не отпускать. Не такими, из-за которых можно хоть вдоль Анд пройтись пешком, хоть в кратер действующего вулкана кинуться. Не теми, ради которых стоило покорять Эверест в одной только водолазке с минимальным снаряжением для скалолазания за спиной. Нет, они были явно не такими. Собственно, эти причины и вовсе были ничтожными. Липиздрическими, как мог бы выразиться Антон. И он был бы прав, скажи это. А Дима просто не стал бы перечить, как сейчас, ведя разговор с самим собой в своей голове, оспаривая ту или иную причину и приходя к одному единственному выводу: причин двигаться дальше просто не было. Только вот…       Только вот Дима всё равно встаёт с уже прогревшегося под ним асфальта, анонимно звонит в больницу и полицию, рассказывая о теле недавнего знакомого, и бредёт в непонятном направлении. В голове множественным эхо отдаются слова: свои, чужие, родные и… Да фиг его знает какие ещё. Дима просто не знает, как обозвать голос Сергея в своей голове, ведь тот не родной, но и не чужой. Нечто среднее… Родной? Нет, слишком громко сказано. Дружеский? Близко, но нет, тоже не то. Чужой? Слишком холодно и далеко. Сложно, слишком сложно и запутанно.       Парень с глухим звуком падает на какую-то скамейку непонятно где установленную, немного елозит на месте в поисках наиболее удобного положения, смахивает с лица капли воды и прикрывает глаза. Забывается в своих мыслях, позволяет холодным потокам ветра проходить поперёк тела, подмораживая мокрую одежду. Медленно вдыхает прохладный воздух, поднимает руку вперёд, словно пытается дотянуться до звёзд (но это лишь непосильная задача, которую не осуществить нигде). А может дело вовсе и не в звёздах, а в том, что скрывается за ними. Или это просто беспричинный порыв. Или дело ни в одном, ни в другом, а этот жест и вовсе бессознательный? Правильного ответа здесь нет, не было и никогда не будет, потому что сам Дима не знает, что значит всё это беспомощное протягивание руки вверх.       Он не знает ответов ни на это, ни на то; как можно обыграть время, судьбу и смерть, что вечно следовала за ним по пятам, из раза в раз напоминая о себе самыми неприятными способами. Смерть насмехалась над ним, указывала на его близких, знакомых и просто первых встречных, смеялась прямо в глаза, гладила каждого человека по плечу и с вопросом смотрела в сторону Димы, словно бы спрашивая: «Как думаешь, сможешь ли спасти его?». А после вновь громко смеялась, крепко обнимала Диму, усмехаясь тому в ухо и вновь исчезала, чтобы потом вернуться с новыми жаркими до могильного холода объятьями и обжигающим холодом дыханием у самой шеи. Как сейчас.       Дима чувствует её холодное присутствие и сейчас, просто пролёживая остаток ночи на лавочке в каком-то парке. Хер их вообще московские парки разберёт. Все они ночью одинаковые. Только вот костлявая в тёмном одеянии остаётся одной и той же. Вообще не меняется ни на йоту с годами, только моложе, кажется, становится. Или просто он, Дима, сам всё переосмысливает, понимает и принимает их — смерть и жизнь — в самом чистейшем виде, без всяких разбавлений «розовыми» мечтами да всякими словами о том, что дальше всё будет хорошо. Ведь Дима понимал, что нихрена ничего не будет, а смерть лишь согласно кивала. А вот внутренний голос…       А вот внутренний голос всё не затыкался, просил тёмную замолчать и не рушить уже давно испепелённый мир, которому стоит восстановиться ради всего мирного. Он кричит на Диму, говоря о том, что стоит уже забить на всё и просто наслаждаться жизнью. Вновь вернуться к себе воронежскому и продолжать жить дальше, как раньше: смеясь и улыбаясь над каждой дурацкой шуткой и движением собеседника, счастливо смотреть по сторонам, наплевав на числа в глазах людей, и спокойно курить за гаражами, травя всякие старые байки рядом стоящему Ан…       Этому не бывать. Никогда. К сожалению, то, что предлагает ему внутренний голос — пережиток прошлого. Самый сладкий и самый лучший пережиток прошлого. Его ни на что не променять, хотя… Если бы можно было бы его поменять на один момент в своей жизни, Дима точно бы назвал, какую дату стоит променять на все те дни в Воронеже. Это решение было бы принято без всяких раздумий, потому что было бы правильным. Может, измени он тот день, то в жизни самого бы Димы могло бы всё наладится. Наверное. Не факт, лишь предположение, противоречащее всему происходящему.       Но какая жизнь была бы, будь эта жалкая грёза хоть на малейшую толику правдой. Хотя… Если бы так было, то он вряд ли бы встретил Сергея, так стремительно и беспардонно ворвавшегося в его собственную жизнь. Сергея, который не вписывался в депрессивный и мрачный фон жизни самого Димы, который почти что привык терять всё и вся (Да кого он только обманывает? Нихрена не привык!). Сергея, что был совершенно отличным от всех, кого Дима только знал. Сергея, так непохожего на Антона, что делало его в некоторой степени особенным.       А есть ли вообще особенные люди в этом давно падшем мире? Да и кого вообще можно считать особенным? Диму с его даром-проклятьем? Арсения-деда, который выглядит несколько странным, но остаётся не менее особенным со всеми своими странностями и настроями. А может Воля со своими садистскими наклонностями и детоненавистью? Нет, последнее уж точно исключено. Хотя… Для каждого правила есть исключение? Или, может, лучше подойдёт это: у всех свои странности-особенности, пусть даже если те и самые извращённые. — О чём ты вообще думаешь, Дима? — спрашивает сам у себя Позов и мотает головой, отгоняя ненужные мысли. — Хорош загоняться уже, — обращается к самому себе вслух, не боясь быть услышанным, потому что в два ночи в парке никого не будет, кроме бездомных и различных маньяков.       Собственно, ни тех, ни других Дима не боялся. А последнее так и вовсе ждал. Главное, чтобы тот был не сексуальным маньяком, а то получится почти также, как в какой-то американской книге. Как же она там называлась? Ай, пофигу, неважно, совершенно неважно.       Рука сама тянется к карману, вытаскивает от туда пачку сигарет с зажигалкой, на автомате достает сигарету и подносит её ко рту. Губы также работают на автомате и зажимают толстый фильтр никотиновой убийцы, пока зажигалка искрится и наконец выдаёт танцующее пламя, которое подпаливает кончик сигареты. Дима делает первую долгую и глубокую затяжку, заполняя дымом всё своё нутро и продолжая убивать свои лёгкие. А может убивать и свою потенцию тоже, если верить дурацким надписям и картинкам на каждой пачке.       Мысли, что были ранее — о смерти, жизни, особенностях людей, — улетучиваются, рассеиваются, разбегаются в различные стороны, скрываясь на затворках сознания, словно их никогда и не существовало. Все противоречия также улетучились, не оставляя ни капли сомнений для себя в своих же решениях. И тут же на душе становится несколько легче, словно все проблемы выходят вместе с дымом сигарет из лёгких. Эх, было бы так всё в действительности, мол, сделал затяжку и числа пропали. Выдохнул — снова идёшь по Воронежу рядом с длинной шпалой и смеёшься над всякой чушью и раздающимся сверху матам.       Эх, как сладки грёзы в миг отчаянный.       Как шаток мир живого мертвеца.       Дима фыркает себе под нос и стряхивает на мокрый асфальт пепел, вновь тянется к карману и достаёт уже телефон, а не пачку сигарет. Снимает блокировку и смотрит на множество пропущенных звонков от Сергея и смс-ок от него же. В каждой задавался вопрос о том, как парень себя чувствует, хорошо добрался до дома и добрался ли вообще? Палец сам тянется к кнопку вызова, но быстро перемещается на печатание сообщение, короткого, ясного и сквозившего полным отчаянием.       Тихий звук, оповещающий о доставке сообщения, нарушает могильную тишину мертвецкой темноты. Пепел вновь падает на сырой и холодный асфальт, а бычок лёгким движением руки летит в урну. Вот только не долетает до цели и плавно падает в лужу, шипя и затухая. Подобная участь настигает и несколько следующих сигарет, которые окончательно выбивают даже малейший зародок мыслей в голове, заталкивают его обратно в пропасть небытия и оставляют голову пустой.       И эта лёгкость пустоты была просто невероятной. Ровно до того момента, пока сверху не доносится несколько насмешливое, тихое и обеспокоенное: — И долго будешь здесь валяться, придурок ты литературный?

***