Небо над

По старой привычке он чуть пригнул голову, как отчего-то делал каждый раз на той квартире, хотя и там, и здесь высота потолков была вполне обычной, и шагнул в проем - медленно, словно опасливо, исподволь настороженно, будто не вполне представлял, чего ожидать. Несколько секунд он стоял на пороге, а потом сделал шаг, другой и направился к окну. Провел пальцами по стеклу, по раме, выглянул во двор, после чего развернулся и оперся на подоконник. Скользя взглядом по комнате, он осматривал предметы и мебель обманчиво легко и поверхностно, словно по непредвиденному стечению обстоятельств попал в дом к кому-то, кого никогда не встречал или давно не помнил, о ком не имел ни малейшего представления и чья жизнь до сего момента никак не была связана с его собственной. Но по ласковой улыбке, что то и дело трогала уголки его глаз, смягчая чуть напряженное выражение, мгновенно придавая его нейтрально-вежливой маске случайного гостя теплый и искренний свет, я видел, что он узнавал их - немногочисленные предметы из нашей прошлой жизни, которые невероятным образом вдруг снова оказались в жизни настоящей, пробрались в нее, просочились, зацепились лозами и теперь вдруг пустили первые клейкие листочки. Прятавшийся у дивана низкий кофейный столик он заметил сразу. Поцарапанный и хромой на одну чуть короткую ножку, он появился почти сразу, как я переехал от родителей: на одном из развалов блошиного рынка он как-то прибился ко мне, этот столик, словно только меня и ждал и надеялся, что я когда-то приду и заберу его домой. Он стоил мне пятьдесят крон, то есть ничего, и, как бездомное животное, от которого отказались прежние хозяева, чьи надежды он, быть может, не оправдал: не вышел по экстерьеру или был недостаточно современным или оригинальным - настолько, чтобы его можно было с гордостью демонстрировать друзьям на коктейль-вечеринках - как усталое и понурое животное, я сгреб его в охапку и принес домой: налил молока в блюдце и осторожно почесал за рваным ухом, а потом, когда он достаточно освоился и с любопытством и благодарностью ткнул в мое колено мокрый подвижный нос, смазал крепления, подпер хромую ножку, наждачной бумагой почистил поверхность и натер ее маслом. И, неизвестно по какой причине, будто по некой молчаливой договоренности, он и этот столик словно сразу нашли друг друга, признали друг в друге родственное начало и с тех пор подружились. Полулежа на диване, он закидывал на столешницу ногу и болтал носком взад и вперед, так что старенькие крепления едва уловимо поскрипывали, радостно подхватывая задаваемый им ритм. Я прижимался к его боку, как можно плотнее - так, чтобы между нашими телами не оставалось и миллиметра расстояния, водил пальцем по венам на его руках, самыми подушечками слушал тонкий стук на запястье, прямо у поверхности полупрозрачной кожи, вдыхал его запах и, наслаждаясь чувством тепла и покоя, думал, что когда придет время ему возвращаться - к себе, к ней, к той его жизни, ради которой он так ловко и так неуловимо перевоплощался в общего любимца и баловня судьбы, ради которой так безупречно улыбался под техническим светом камеры - когда придет ему время идти или снова ехать куда-то, встречать других людей и пить кофе из других чашек, этот легкий скрип старого столика будет слышаться мне в тишине пустой квартиры, словно бы напоминая, что он - настоящий он - все же присутствует в моей жизни, что он есть, что он реален – дышит и приглушенно смеется совсем рядом - что я не придумал его, не смахнул нечаянно с листов сценария третьего сезона, не нарисовал синим карандашом на белом листе альбомной бумаги, как делают иногда дети, выдумывая, если им одиноко, несуществующих друзей. В какой-то момент его взгляд двинулся дальше по комнате, а потом останавливался поочередно на покрывале на кровати – мамином подарке на рождество - которое я небрежно и в спешке набросил на постель перед выездом в аэропорт и которое, когда он ушел, сдавал в химчистку трижды подряд, прежде чем перестал ощущать на нем его запах; на керамической пепельнице, о краешек которой он когда-то задумчиво постукивал тлеющей сигаретой и в которую я сбрасывал теперь редкую мелочь; на фотографии деда в одном из его театральных образов: в наглухо застегнутом пальто и фетровой шляпе, он стоял на полутемной сцене, глядя куда-то поверх объектива, и со стороны было видно, как в направленном на него луче света волной изгибалась театральная пыль - эту фотографию он рассматривал в самый первый раз, как увидел, долго и вдумчиво, подмечая малейшие детали и игру теней, а потом осторожно и уважительно поставил на место; на медном подсвечнике – высоком, старомодном, на одну свечу, торжественном и, хоть и тяжелом по весу, но странным образом неустойчивом, словно плохо сбалансированном при плавке. Подсвечник я забрал с чердака родительского дома на память, и его он отчего-то всегда аккуратно переворачивал на бок, когда приходил, и если я спрашивал, зачем, отвечал, что боится ненароком задеть его и уронить. Когда “нас” не стало, я выбросил почти все, что напоминало мне о нем: все, от чего смог отказаться и что получилось заменить. Тогда мне думалось, что память о нем быстрее потускнеет, а затем исчезнет окончательно, избавься я от подушек и постельного белья, бережно и назло мне хранивших его запах, от полотенец, на которых я, словно по какому-то проклятому волшебству, раз за разом находил хрупкие веточки его волос, от занавесок и чашек, которые он ласково гладил по боку каждый раз, когда моя вселенная снова наполнялась ароматом кофе и светом его улыбки. Я старался выжечь его образ из ежедневности настоящего, оставить его в прошлом и запереть там на замок, раз уж изменить это прошлое был не в силах, и снова и снова выносил к мусорным бакам куски своей старой жизни, упакованные в черные полиэтиленовые пакеты. Я выбросил тогда почти все, но кое-что пришлось все же оставить – просто потому, что эти вещи и предметы мебели были связаны и с другими событиями, другими людьми, и избавляться от них казалось мне неправильным и неблагодарным. И вот теперь он мимолетно осматривал их, словно друзей или сообщников, свидетелей той нашей истории, мысленно пробегая по знакомым поверхностям самыми кончиками пальцев, безошибочно вычленяя их из ряда других, новых, ему незнакомых и оттого пустых, безмолвных, не расцвеченных радостными или, наоборот, болезненными воспоминаниями. Как и в Неаполе, мне вдруг показалось, что эти предметы, пусть и немногочисленные теперь, чувствовали его тепло и, в свою очередь, так же признавали его, чуть встряхивались и неуловимо тянулись ему навстречу – как к старому приятелю, к родному, к своему. - У тебя хорошая квартира, - он поднял на меня глаза и ласково улыбнулся. - Такая… твоя. Я оттолкнулся от стены, где наблюдал за ним все это время, и приблизился. Он все еще стоял у окна, упираясь в подоконник, и самая его поза, и то, как он держал руки, выдавали в нем некую скованность, едва уловимое напряжение, неуверенность. Эти три дня в Неаполе вновь перевернули наши жизни, мы оба понимали это ясно, но теперь, в отличие от квартиры Наны, от привычной и безопасной обстановки, наполненной знакомыми с детства запахами, звуками и мелодиями, он был словно на чужой территории, в стенах, где ничего ему не принадлежало и где стекающий по пальцам свежий яблочный сок вновь обретенного счастья отчего-то горчил смущением и неловкостью. В этих стенах я вдруг снова был от него далеко, в них у меня была не имеющая к нему отношения жизнь, в которой он не знал, встать ему или сесть, как держать руки и голову, улыбаться ли или оставаться серьезным – жизнь, в ежедневности которой, в отличие от глобального “я всегда рядом с тобой”, он пока не мог определить своего места и, кажется, чувствовал это теперь особенно остро. Я подошел и осторожно положил ладони на его лицо, и он, будто только и ждал этого жеста, тут же обхватил меня за пояс и порывисто, словно спасательный круг на неспокойной воде, притянул к себе. Большими пальцами я успокаивающе погладил его скулы, тронул тонкую, исчерченную узорами извилистых голубоватых ниточек кожу на висках, “прочесал” длинные пряди волос. Он чуть прикрыл глаза и едва уловимо вздохнул. - Я хочу, - так мягко, как только мог, сказал я, - чтобы, пока меня не будет, ты съездил к себе и забрал оттуда вещи - все, что тебе понадобится. Или, если хочешь, мы можем сделать это вечером, после репетиции. - Хорошо, - он чуть наклонил голову и потерся щекой о мою руку. - А потом мы подумаем насчет того, поместимся ли мы здесь оба или нужно искать что-то побольше, хорошо?.. - Хорошо. Он легко тронул мои губы своими, а потом прижался ко мне лбом. - Спасибо. Я слегка отстранился и, по-прежнему удерживая пальцы на его лице, заглянул в глаза. - Не говори так, - сказал я. - Как? - Не надо меня благодарить. Я не оказываю тебе услугу или одолжение, ты же знаешь это?.. - Я хочу, чтобы ты был здесь - когда я вернусь с репетиции сегодня, и завтра с утра, и вечером... и всегда. Я хочу, чтобы ты был дома. У нас дома. Хорошо?.. - Хорошо. Уголки его губ медленно поползли вверх, глаза потеплели и словно зажглись, мало-помалу заискрились, заиграли переливчатыми калейдоскопическими стеклышками, и вот она снова была на лице - его-моя синяя улыбка, долгожданный праздничный фейерверк по случаю скромного новоселья в нашей малогабаритной вселенной на двоих. - Хорошо, - повторил я и поцеловал его, обнял на секунду крепче, окончательно успокаивая испуганное сердце, а потом прочистил горло, отстранился и продолжил, показательно возвращаясь к нарочито будничному тону, - тогда я пошел в душ, а потом мне надо в театр. А ты осмотрись тут… Я оглянулся вокруг. - … впрочем, особенно много времени на это тебе не понадобится. Не так уж тут и богато. Тут, в общем-то, довольно скромно... - Тут есть ты, - он пожал плечами и, по-прежнему улыбаясь, притянул меня к себе снова. - Тут есть ты, и это… хорошо. - Хорошо бы, - задумчиво протянул я, одновременно ободряюще поглаживая его по спине, словно пятилетнего ребенка, - если бы к этому и сводился в будущем твой словарный запас… - К “хорошо”? - он фыркнул. - Ну. - Хорошо. Он свел брови и нарочито послушно кивнул, старательно сгоняя с лица улыбку, словно пряча ее в самых уголках губ, в тоненьких складочках нежной, чуть обветренной кожи, и строго наказывая сидеть там и не мешать разговору, а она, не в силах удержаться, все равно выглядывала наружу маленькой озорной птичкой. - Хорошо, я буду стараться. - Это прекрасно, - так же нарочито похвалил его я, мысленно приманивая птичку на ладонь хлебными крошками. - Ты прямо молодец. - Да. - Еще до завтрака... - Ну. - … и такие жертвы. - Ага. Перемежая короткие ответы с быстрыми отвлекающими поцелуями, он - и я опять не понял, когда конкретно это произошло - снова залез под футболку и закружил руками по коже, выглаживая ее теплыми шелковистыми прикосновениями. - Все, я пошел, - в какой-то момент я отчетливо вспомнил, к чему неизменно приводят эти его обманчиво невинные касания, и, не давая телу передумать и снова поставить на своем, тут же резко вывернулся и на всякий случай отошел на пару шагов назад. - Все, хватит. - Хорошо, - он лукаво поднял бровь и по привычке закусил губу. - Я пошел, - глупо повторил я, сам не понимая, зачем. - Мне надо идти. - Хорошо, - в доказательство благих намерений он чинно сложил руки на коленях, потом выпустил губу, облизнул, а затем резко прикусил снова. - Иди. Несколько секунд я стоял молча, зачарованно наблюдая, как нежная кожа вокруг клыка напряглась, словно простонала от боли и удовольствия, налилась алым, видимо задрожала, а потом, достигнув наивысшей точки, вскрикнула и захлебнулась, резко побелела и, отпульсировав, расслабленно замерла. Когда ко мне наконец вернулся дар речи, и я снова обрел связь с реальностью и встретился с его откровенно насмешливым взглядом, то не нашел ничего лучше, чем глубокомысленно изречь: - Да. В общем, пока. Обживайся тут: полотенца в ванной, кофе на кухне. Ключи в коридоре. Я пошел, мне пора. Я… меня ждут. И, на всякий случай не спуская с него глаз, попятился назад. - Постой, - расхохотался он, - ты же хотел сначала в душ!.. - Да, - я коротко кивнул, понимая, что вступать в дебаты и переговоры, где на кону стоят его руки и губы, его запах и жар его разгоряченного тела, мне категорически нельзя – я их предсказуемо проиграю – и, в доказательство серьезности намерений, тут же подхватил со стула рюкзак с лэптопом и рабочими листами по сценарию. – Я хотел – да, но будет лучше, если я поеду... сразу. - Подожди! Все еще смеясь в голос, он двинулся навстречу, и я тут же, повинуясь какому-то внезапному импульсу, подозрительно похожему на инстинкт самосохранения, загудевшему заводской сиреной и истерично мигающему всеми лампочками сразу, выскочил в коридор, наклонился, и, стараясь выиграть время, стал натягивать обувь, преувеличенно тщательно проверяя узел декоративных шнурков и собачку молнии. - Мне пора, а то я опоздаю, и Арнфинн тогда… вот тогда он точно... если я опоздаю... лучше не опаздывать, ты же знаешь Арнфинна... Арнфинн, он... - Постой-постой, - не дожидаясь, пока я распрямлюсь, он уцепился за свитер, с силой потянул вверх и сразу же, не давая мне ни малейшего шанса сопротивляться, прижал к себе. Я обнял его и вдохнул поглубже, с запасом – так, чтобы его запаха мне хватило на весь день. - Ты прав, - сказал он отчего-то вдруг тихо и серьезно, а потом чуть покачал меня из стороны в сторону. - Ты прав, мы не будем спешить. Я замкнул пальцы за его спиной и снова глубоко вдохнул. - Мы не будем… мы постараемся не спешить. У нас теперь так много времени... Да?.. - Ммм. - У нас много времени, - повторил он, на этот раз уже не спрашивая, а констатируя. - Нам хватит его на все: и на секс, и на работу, и чтобы починить проводку, и составить список покупок, и смотреть дурацкие шоу по телевизору. Правда?.. - Опять ты пиздишь, Холм, - укоризненно пробормотал я, вжимаясь в него сильнее, вплавливаясь, подгоняя себя под каждую его шестеренку. - В смысле? - "Починить проводку" - кого ты пытаешься обмануть? - я потерся подбородком о его грудь. - Починить... Так и скажи: заплатить кому-то, кто умеет. - Хорошо, - он фыркнул и продолжил. - У нас хватит времени на все, включая поиск электрика, сбор рекомендаций, интервью с тремя подходящими кандидатами, затем второй раунд интервью, выбор победителя, планирование дня с учетом его рабочих часов, а также оплату счета-фактуры через нетбанк. Так? - Да, - я поднял голову и посмотрел на него. - Именно так. - Ну и хорошо, - он улыбнулся. - Тогда… хорошего дня?.. - Хорошего дня, - я улыбнулся тоже, и он, слегка дотронувшись до моих губ на прощание, намеренно не углубляя поцелуй и давая мне возможность высвободиться, ослабил руки. - Увидимся вечером. Он согласно кивнул и отошел к противоположной стене. - Я буду здесь. Где ты меня оставил. А потом словно спохватился: - Или тебя забрать?.. Хочешь, я за тобой приеду? - Нет, - я снова улыбнулся и покачал головой. - Мне хочется, чтобы ты был здесь, когда я приду. Я… Я помедлил, подыскивая слова. - Я никогда еще не приходил домой, и чтобы там… кто-то был, понимаешь? Чтобы кто-то там… жил. Понимаешь? - Да, - он смотрел на меня тепло и ласково, а потом опять кивнул, - понимаю. - Ну, тогда я пошел… Мне подумалось вдруг, что это была какая-то странная сцена, какая-то вдруг тихая, почти бесшумная, закрытая на замок и присыпанная снаружи снегом, словно укутанная старым клетчатым пледом, изъеденным по углам молью - тем самым, которым он, бережно подтыкая с моего бока, укрывал нас обоих в ту ночь за городом, когда мы сидели перед трещащей печью, бездумно смотря на пламя, - от этой “сцены в коридоре”, в которой у нас почти не было собственных движений и реплик, и где мы только и делали, что повторяли слова и жесты друг друга - от нее мне стало вдруг жарко и сладко одновременно, чуть неловко и невероятно хорошо, словно бы она значила что-то особенное в нашем новом настоящем, что-то очень важное, эта такая банальная и обыденная для постороннего взгляда сцена. Я смутился и, поспешно натянув куртку, нащупал за спиной ручку двери. - Я пошел. - До вечера, - он снова улыбнулся. - Увидимся дома. - Да... дома. Дверь гулко хлопнула, отрезая меня от него и наконец давая возможность спешить по делам, но едва я остался один, как вся моя решимость тут же испарилась: вылетела из меня судорожным выдохом и мгновенно рассеялась по пустому подъезду. Положа руку на сердце, особенно бежать мне было некуда. Репетиция начиналась в шесть, до нее у меня было назначено время с преподавателем по вокалу, но и к нему я успевал, не напрягаясь. С другой стороны, я отчетливо понимал, что, даже если бы действительно опаздывал, даже если бы внизу стоял Арнфинн собственной персоной и, изрыгая в громкоговоритель ужасающие проклятия, грозил снять меня с роли и засунуть в массовку какого-нибудь детского утренника, если я немедленно – «сей же час, Сандвик!» - не спущусь, все равно: даже тогда я не двинулся бы с места. И поэтому я сделал то, что в тот момент казалось мне единственно правильным: осторожно положил ладонь на теплую деревянную поверхность двери и замер, прислушиваясь. Он был там, по обратную сторону этой, по большому счету, несущественной перегородки. Там, в моей квартире, которую теперь, по невероятному стечению обстоятельств, называл своим домом. В тех самых стенах, внутри которых всего каких-то три дня назад я, с трудом продираясь сквозь вязкую пелену раздражения и страха, бросал в рюкзак вещи, чтобы лететь с ним в неизвестном направлении. Там, куда я должен был вчера вернуться один. А теперь… Теперь там был он. Он. Был. Там. В окружении моих вещей, внутри моей вселенной. Теперь уже моей бывшей вселенной. Он был там. Что он сделал сразу же, как за мной захлопнулась дверь?.. Что делает сейчас? Что будет делать? Начнет ли искать у кровати розетку, чтобы поставить телефон на зарядку, или, может, банку с кофе на кухне, или соберется принять душ, или захочет сначала позвонить - матери, агенту, кому-то из друзей? Или, щелкнув пультом, оставит телевизор бубнить последние новости, а сам достанет из рюкзака одежду и, не решаясь открыть без меня шкаф, станет думать, куда ее положить – на стул, на комод, на кровать? Или вытащит из начатой пачки хлебец и, оглядываясь по сторонам, будет рассеянно грызть его, кроша тонкую колючую пыль на свитер, а потом спохватится и стряхнет ее торопливыми движениями руки?.. Или, может быть, осматривая вещи и предметы в комнате - теперь уже внимательно, пристально и без спешки, не следя за лицом и не беспокоясь о том, какое впечатление при этом производит на меня, вычленяя старых знакомых и отмечая тех, с кем ему еще предстоит подружиться - может быть, он задумчиво проведет кончиками пальцев по белым обоям и оставит на них синий след? Самый первый, самый яркий и свежий, свой - принадлежащий мне - синий след?.. Чем он заполнит этот день? Этот первый день в нашем доме?.. Я вдруг подумал, что, может быть, мне стоило остаться. Если не до вечера, то хотя бы до тех пор, пока действительно не настанет время идти. Не убегать так странно, почти опасливо, трусливо, до смешного явно демонстрируя критическую неспособность остаться с ним теперь один на один - не в экзотических декорациях южного города в краткий, и оттого наполненный особенно острыми эмоциями период отпуска, а в повседневности моего совершенно ничем не примечательного дома - и это несмотря на обманчиво уверенные слова и саркастические ремарки, которыми мы легко перебрасывались друг с другом. Не исчезать, неловко бормоча под нос малоубедительные оправдания, а спокойно провести его по квартире, радушными жестами открывая то дверь в ванную, то ящики шкафов, то заслонку небольшой декоративной печки, которую я почти никогда не топил - топить для одного казалось мне бессмысленным. Остаться и объяснить, на каком режиме лучше всего работает посудомойка, показать, где найти полотенца или в каком отсеке комода лежит теплый плед, если он замерз или устал и захочет ненадолго вздремнуть, или взять его за руку и чинно посадить рядом с собой на диван - зачем, я не знал конкретно и сам, но, должно быть, сделать это было бы правильно, логично и разумно. Так, вероятно, поступил бы любой мало-мальски вменяемый человек, по потолку однокомнатной квартиры которого вдруг, совершенно неожиданно, снова разлетелись волшебно мерцающие синие отблески. Но по правде… по правде говоря, мне хотелось немного побыть одному, на секунду остановиться и оглядеться по сторонам - я вдруг понял это отчетливо и ясно. Как и то, что, останься я еще на минуту, задержись у двери на один лишний вдох, на одну самую короткую ласку, и мы неминуемо оказались бы в постели. И не то, чтобы мне этого не хотелось: прижаться к его пылающей, влажной от истомы коже и ощутить, как он входит – медленно, по сантиметру, вибрируя всем телом, как натянутый канат, опираясь на дрожащие от напряжения руки и вглядываясь в мое лицо темным, словно засасывающим вглубь зрачков взглядом – ощутить это порой было единственным, о чем я способен был думать. Мне хотелось этого прежде, и я жаждал того же теперь – отрицать этот очевидный факт было бы лицемерно и бессмысленно. Но одновременно столь же очевидным было и другое: сдайся мы безоглядно, как раньше, напору друг друга, прошло бы очень мало времени, прежде чем мы снова вернулись бы на старый круг, где секс и оглушающее чувство обладания друг другом - в момент оргазма, или до него, или сразу после, или каждый раз, как он клал на меня свои руки или смотрел так, как только он мог – где это чувство владело нами полностью и безраздельно, вытесняя из головы любые другие помыслы, сводя самый смысл существования к тому моменту, когда сперма, подгоняемая бухающими ударами сердца, выстреливает под напором на живот или оседает вязкими каплями внутри. Мы уже были в нем, в том круге, где тело и его нужды и удовольствия мгновенно и полностью вытесняли разум, отодвигали в сторону любые иные устремления и потребности - под натиском губ, рук, языка, раскаленного жадного дыхания и тех обнаженно-искренних слов, что мы бредово исторгали из себя - под шепот, под стоны, под крик, под таранящие удары члена внутри. Мы были в нем уже, и разорвать его в прошлый раз у нас не получилось - впрочем, мы, кажется, не сильно и старались: мы были слишком глупы и наивны и искренне полагали, что сможем вращаться в нем вечно и никогда не сойдем с орбиты. Стоило ему потянуть в сторону ворот моей футболки и нетерпеливо припасть губами к шее, и я тут же делал все, чего бы он ни пожелал, что бы ни потребовал: поднимал голову, размыкал губы, прогибал спину, падал в него, отдавая себя сразу, без оглядки, мгновенно отрекаясь от любых других желаний, планов, договоренностей, расписания автобусов и репетиций. Так было всегда раньше и рассчитывать на то, что на этот раз все будет по-другому, вдруг предложи он мне выбрать между своим языком у меня между ног и колкими окриками Арнфинна на виду у всего театра - предоставь он мне на полном серьезе этот выбор… Я пока не знал, достанет ли у меня сил сделать его правильно. Мне хотелось… мне необходимо было побыть одному. Побыть одному, расслабить плечи и оторваться на секунду от его слишком пристального, слишком безошибочно читающего меня взгляда. Обезоруживающе улыбаясь, он смотрел всегда куда-то вглубь меня, и неизменно легко, без каких-либо усилий, подмечал самые мелкие детали, самые интимные эмоции, самые сокровенные помыслы и желания, которые, несмотря на нашу полную принадлежность друг другу, я все же хотел бы оставить только себе - по крайней мере, до той поры, пока сам не решу ему о них рассказать. Мне хотелось перевести дух и попытаться собрать ускользающие только при одном его появлении мысли, вспомнить, чего я хотел и чего по-прежнему хочу добиться в жизни, ощутить гармонию с окружающим миром - в той его части, которая не отливала синевой и не переливалась разноцветными стеклышками его смеха. Все произошло так быстро, так почти молниеносно, что у меня до сих пор не было возможности подумать об этом - не почувствовать, а именно подумать, осознать, принять как данное. Каких-то пару недель назад дни представляли собой размеренную и упорядоченную череду определенных единолично мной повседневных событий: утренний душ, школа, репетиции, вечер - в котором был либо Кристиан, либо страницы учебников и листы сценария. С его появлением перед премьерой этот отрепетированный и рутинированный порядок хоть и не рухнул бесповоротно, но, словно от сильного порыва ветра, ощутимо вздрогнул и покачнулся, и моя реальность - и я, разумеется, и здесь не заметил, когда конкретно это произошло - стала напоминать театральную афишу, приглашающую достопочтенную публику на последний спектакль сезона: цифры и буквы по-прежнему соответствовали действительности, являли собой хоть какую-то стабильность – я все так же ходил на занятия и репетиции и делал все, что должен был - но сама эта афиша, сама моя жизнь - крохотный и ничем не примечательный листочек шероховатой бумаги, размалеванный выгоревшими красками и вздыбленный пузырями прошедших дождей, измятый и надорванный – сама она представляла жалкое зрелище. А он… он вдруг разгладил ее, осторожно и бережно прижимая к колену, аккуратно, самыми кончиками пальцев развел в стороны заломы и острые складки, отряхнул хлопья пыли и подклеил уголки. И, улыбаясь, протянул мне на ладони. И вот теперь, всего несколько дней спустя - спустя всего лишь целую жизнь - я оцепенело стоял у двери собственной квартиры, одной рукой все еще держась за ручку, как за последний оплот привычного и простого, а другой касаясь гладкой деревянной поверхности, машинально проводя по ней вверх и вниз - гладя, сам того не замечая. Совершенно непостижимым для меня образом в этой точке во времени и пространстве вдруг сошлись воедино мечта и реальность: его невероятная синева, поднятая из глубины далеких Средиземных гротов, без виз и таможенных оформлений перешедшая воздушные и наземные границы, выложенная в отдельный поддон на контроле безопасности в аэропорту, вместе с дозволенными к перевозу жидкостями, и плещущаяся теперь теплыми волнами внутри этих стен, за этой дверью, под серым небом декабрьского Осло - она и написанная неразборчивым почерком квитанция за изготовление нового набора ключей; его улыбка - та самая, что безотказно заставляла меня улыбаться в ответ - и мокрые после душа разномастные полотенца, развешанные на двери; его сильные руки с выступающими венами и брошенные в углу растянутые шерстяные носки с истертыми нитями на пятке; его бархатный низкий голос и крошки хлеба на столе после завтрака; его ласка и нежность, его внутреннее тепло и вечно холодные ступни, которые он мерзляво поджимал под слишком короткое одеяло; его тревожно вздрагивающая в моих пальцах тонкая жилка, стук его сердца по ночам и кукурузные тортильи для тако по пятницам, билеты в кино на последний ряд, ужасное шоколадное мороженое – он ел его, зачерпывая прямо из коробки, вылизывая ложку и жмурясь, а потом, заметив мой взгляд, сам стеснялся своего искреннего удовольствия – это и самый простой тостер на кухонном столе, начатая банка клубничного джема с липкими пятнами на боку, лужицы подтаявшего снега под его ботинками в коридоре и постоянно перегорающие предохранители. Все вдруг переплелось одно с другим, стало неотделимо, запуталось в огромный клубок разноцветных нитей, который - и это не переставало поражать меня - который нам предстояло распутывать вместе, который я хотел распутывать вместе с ним, в его компании, под его смешливым взглядом, касаясь под столом его руки или колена – всегда рядом с ним, если бы только ангелы, или Макаронные Монстры, или кто-нибудь, кто имел хоть какое-то представление о том, что произойдет с нами в ближайший месяц, неделю или через пять минут - если бы они научили меня делать это правильно, без ошибок, не раня и не тревожа понапрасну его глаз, его запястий, его сердца. И да, я понимал, что наивно и самоуверенно было бы думать, что все то, что не получалось у нас раньше, что раз за разом выскальзывало из рук и разбивалось - с тихим ли звоном или оглушающим ревом - наивно было бы думать, что в этот раз все это получится у нас непременно идеально, сразу же, с первого же мгновения, но мне хотелось надеяться, что, какие бы мы ни совершили ошибки на этом новом пути, все же они не будут повторением старых. В процессе совершения ошибок и принятия неправильных решений нет ничего хуже повторений. В этом процессе оригинальность - залог того, что у вас, возможно, все же есть шанс. Я думал об этом, все еще машинально касаясь двери; мысли текли плавно и без усилия цеплялись одна за другую, образуя причудливые, но понятные узоры и сплетения. Это меня успокаивало, умиротворяло, и от этого умиротворения создавалось ощущение стабильности, желанной предсказуемости, безопасности. А потом вдруг, посреди этого неторопливого размышления, в кармане завибрировало, и сразу же пришло оповещение о новом сообщении. В спокойной утренней тишине резкий звук торопливо брызнул из кармана и тут же моросью разлетелся по пустому подъезду. Я досадливо поморщился от такого навязчивого, почти неуместного возвращения к реальности: судя по всему, пришло подтверждение о времени репетиции. Я достал телефон и разблокировал экран. И нет - это было не подтверждение. “Следующий автобус идет через три минуты, я проверил. Если ты хочешь все же на него успеть, советую перестать вздыхать обо мне и наконец выйти из подъезда” И дурацкий смайл с высунутым языком в конце. Я прикусил губу, сдерживая рвущуюся наружу улыбку. “Не обольщайся, приятель, ты не настолько красив и давно не молод. Я уже почти в центре – здесь есть, из кого выбрать” Ответ пришел почти сразу, я даже не успел поставить бесшумный режим, так что телефон снова предательски звякнул, целиком и полностью выдавая мое присутствие. “Ага, я так и понял. Но если что, автобус через три минуты. Думать, как тебе все же невероятно повезло меня подцепить, можно и по пути – только смотри на дорогу” Несколько секунд я размышлял, что бы ему такое оригинальное ответить, но в итоге остановился на классическом варианте. “Да пошел ты” Очередной входящий тут же расцвел улыбчивыми рожицами и сердечками. Я набрал последнее собщение и, сунув телефон в карман, стал торопливо спускаться по лестнице: “На холодильнике есть телефон доставки, если холодно - регулятор радиатора сбоку. И не переверни подсвечник!” Уже в автобусе, показывая водителю электронный билет, я тронул пальцем новое окошко. "Я люблю тебя тоже, - написал он мне. – Я буду дома, когда ты вернешься" Всю дорогу до центра какой-то парень улыбался мне в отражении стекла, странной рассеянной улыбкой, и только подъезжая к остановке, я понял, что это был я сам.