Небо над

С утра в ванной всегда было неуютно. Впрочем, уютно там не было никогда. Само понятие уюта к этой студии было неприменимо в принципе, и я рассматривал ее исключительно как объект - помещение с потолком и кроватью, где есть рабочая кофеварка и куда я возвращаюсь после занятий. Ремонта перед сдачей не делали, только заново покрасили белым стены в комнате, спрятали поглубже торчащие то тут, то там кабели, да прикрутили пару полок на кухне. Ванную же, видимо, в целях экономии, решили не трогать вовсе. Забранная чуть ли не до потолка в кафель неясного цвета, отдаленно напоминающий желтоватый, старомодный и зрительно сужающий пространство, с низким потолком, в середину которого был вдавлен матовый плафон, и крохотным окошком, где виднелся кусок седого неба, с раковиной на подставке и громоздкой кабиной, или вернее, двумя тяжелыми створками полупрозрачного пластика, отгораживающими угол - она явно была не самым жизнерадостным местом, которое можно себе представить, так что каждый раз, как я закрывал за собой дверь, у меня немедленно возникало неприятное ощущение, что здесь я пленник, попавшее в ловушку животное, что застряну в ее стенах на целую вечность, и что, сколько ни кричи о помощи или звони в службы спасения, никто меня больше никогда не найдет. … Он, конечно же, станет искать, сходить с ума, не спать ночами, курить одну сигарету за другой, выбиваясь из сил - но куда там!... Через какое-то время дело закроют, он будет горевать - сильно, потом чуть слабее, потом остынет, постепенно успокоится, станет вспоминать меня светло и отстраненно - сначала часто, а после все реже и реже... Воспоминания выцветут, потускнеют, покроются патиной, и однажды он соберет все мои вещи в коробку, заклеит скочем и отвезет в пункт приема Армии Спасения. Запрет квартиру и уедет в свой Неаполь, где - ну, конечно же! куда же без него! - сразу нарисуется этот... Даниэле... с шахматами со своими дебильными... И, блять - вот голову даю на отсечение! - скажет, мол, прости меня, я был неправ, я больше так не буду, а зато я теперь сраный врач, и, если что, уж палец тебе всегда смогу перебинтовать, и вообще: я думал о тебе все это время, и зачем тебе возвращаться домой, здесь тоже снимают кино, почему бы тебе не сниматься здесь, все равно дома тебя никто не ждет... “Нет, ну ты и идиот...” По-собачьи мотая головой, я прогонял остатки дурных мыслей, но дверь - на всякий случай - всегда оставлял приоткрытой. Мало ли что. Я скинул носки и боксеры, повесил на крючок его футболку, отвинтил оба крана до упора и, когда по потолку пополз влажный теплый пар, шагнул внутрь. Закрыл глаза, оперся ладонью о стену и подставил лицо струям. Вода лилась из лейки смесителя с тихим умиротворяющим журчанием. Я представлял, как она скользит по его волосам, добираясь до самых кончиков, яркими каплями падает вниз, на шею, плечи и грудь, на его руки - большие руки с выступающими на запястьях жилами и дорожками вен, как ластится к ладоням, целует нежные перепонки между пальцами, собирается в тонкие синие нити, плавно очерчивая каждую впадину, каждый изгиб, оплетая собой, укутывая, пряча его - и меня вместе с ним - внутрь какого-то футляра или чехла - ласковыми, оглаживающими прикосновениями, теплыми, невесомыми, легкими… такими легкими… слишком легкими, чтобы ощутить их в полной мере, такими... - Что с тобой? Мягкое, знакомое тепло привычно обняло сзади, укрыло спину. Не открывая глаз, я улыбнулся. - Ничего… Со мной все в порядке. - Я же вижу, - произнес он снова, на этот раз с легкой ноткой укоризны. - Что видишь? - Что с тобой что-то не так. - Холм… - Что? Внезапно я почувствовал его прикосновение - отчетливо и ясно, словно наяву: он положил ладони мне на плечи, чуть помассировал, потом скользнул вниз к запястьям, мимолетно тронул нить пульса. - Холм, со мной явно что-то не так, - я хмыкнул. - Время шесть утра, я стою под душем и разговариваю с тобой. С несуществующим тобой, Холм… И это даже не самое страшное. - Не самое? - насмешливо поинтересовался он. - Что может быть страшнее этого?.. - Знаешь, как говорят: одно дело, если вы говорите с богом, и совсем другое - если он вам отвечает. Он замер, вопросительно задержал дыхание, а потом сразу поднял бровь и закусил губу. Я держал глаза закрытыми и стоял к нему спиной… Да что там: его вообще не было рядом в тот момент! Я не был пьян или под кайфом, не сошел с ума, я отдавал себе отчет: его не было. И все же он… был. И это его озорное выражение лица, искорки в глазах, бросившиеся врассыпную морщинки, чуть подрагивающие ноздри - все это было, стояло передо мной как наяву. Я дал ему несколько секунд, поддержал многозначительную паузу, а потом, сам закусывая внутреннюю поверхность щеки, чтобы не расхохотаться раньше положенного, невозмутимо, продолжил: - Ну, давай. - Что?- он сдавленно булькнул. - Давай, Холм, давай… Отпусти себя, я прямо физически чувствую, как тебе больно сдерживаться. Давай, сцена твоя. Развернись по полной. Он то ли снова булькнул, то ли как-то хрюкнул от смеха, и руки заходили вновь: двинулись вниз, покружили по бедрам, чуть ущипнули, чуть погладили и, протягивая дорожку по позвоночнику, стали подниматься к шее. - Ты понимаешь, да? - Давай. - … что ты только что… - Холм, это твой звездный час, - я уже с трудом сдерживался. - … ты только что сравнил меня с богом! - Ну… как бы не совсем. - Сравнил-сравнил! - Нет. - Да! Потеряв наконец выдержку, он громко фыркнул и расхохотался. - Сравнил! - Конечно, - я закивал. - Конечно, сравнил, ага!.. Положив ладонь мне на излучину у шеи и все еще посмеиваясь, он стал осторожно разминать мышцы вокруг, водить большим пальцем по выступающим позвонкам. - Ты, Холм, бог, да, - я наклонил голову вперед, подставляясь под его руки, - Повелитель всего сущего. Самый…. чуть левее… да, здесь… сильнее… о, господи… а теперь вправо… и еще вот там, пониже... - Не отвлекайся. - … самый великий, прекрасный и… - … умный. - Я хотел сказать “красивый”. - И это тоже, - покладисто согласился он и снова фыркнул. - И это тоже. Постепенно спускаясь по спине, кружа у поясницы, изредка переходя на бедра и возвращаясь обратно, он безошибочно находил ноющие, напряженные точки и то нажимал сильнее, почти на грани боли, то массировал вокруг, то с силой сдвигал пальцами кожу, чтобы тут же погладить расслабляюще и тепло. - Может, тебе основать церковь?.. - Церковь тебя? - переспросил я, машинально прогибаясь в его руках. - Серьезно?! - Ну да, - в голосе послышались притворно-обиженные нотки. - А что ты так удивляешься? Я чуть развернул голову вбок и улыбнулся. - Холм, мне это кажется, или ты сейчас закатил глаза?.. - Тебе кажется. - Ага, точно. - Я никогда не закатываю глаза!.. Это твоя привычка. - Ты-то и не закатываешь?! Да я каждый раз боюсь, как бы... - Так церковь, - лукаво оборвал меня он. - Что церковь? - Церковь. Имени меня… Круговыми движениями он прошелся по ягодицам. Сжал, отпустил, потянул с нажимом. И еще раз. - Ну?.. - Холм… - Ммм?.. - Ты лапаешь меня за задницу… - Угу… - Я не могу разговаривать с тобой о церкви!.. - … имени меня… - О, господи, - я рассмеялся. - Да, имени тебя!.. Такого невъебенно прекрасного тебя! Такого охуительно великолепного тебя, Холм!.. Он скользнул к вершине расселины, пальцем прижал и погладил чувствительную точку, а потом слегка царапнул. Я тут же осекся и уперся рукой в мокрый кафель. - Вот тут. - Что - тут? - пробормотал я. - В этом самом месте. Он снова погладил, влажно потер, приласкал, и тело тут же дернулось ему навстречу, отзывчиво выгнулось, подставилось. - Вот здесь, - он склонился к самому уху, - в этой точке: когда я дотрагиваюсь до нее языком, ты теряешь голову. - Нет… - Угу... Еще до того, как я спускаюсь… уже в самом начале… ты весь, как на ладони… дрожишь и ждешь… как сейчас, ммм?.. - Холм, перестань трепаться... - Почему?.. - И сотри с лица эту ухмылку! - Какую ухмылку? - в голосе появились мурлыкающие нотки. - Не понимаю, о чем ты говоришь... Пальцы пробежали вниз, дразняще оставаясь у самой поверхности, не залезая внутрь, описали окружность, щекотно прошлись по складочке у бедра, медленно поднялись к вершине. В паху потянуло, заныло привычно и сладко. - Ниже… - Ниже, - эхом откликнулся он, тут же прекращая вообще какое-либо движение, - нельзя… сын мой. - Чего это? - выдохнул я нетерпеливо. - Всегда было можно, а теперь нельзя?! - Ну, во-первых, - продолжая легко, почти неосязаемо двигать кистью, начал он, - как там?.. А, да! Во-первых, грех и кара Господня… Ибо возмездие за грех – смерть, и… и разверзнутся врата Ада, и… - И? - я двинул бедрами, стараясь плотнее притереться к его ладони. - … И все такое дерьмо, - насмешливо заключил он и замер, тут же разгадав мой маневр. - Холм, что у тебя в голове?... Сбоку послышалось сдавленное хихиканье. - Много всего. Целая куча: я очень умный. - А так и не скажешь… - Не завидуй, это плохо. Я скептично хмыкнул. - А во-вторых? - А во-вторых... Он вдруг замолчал, словно задумался о чем-то, а когда продолжил, в голосе уже слышались совсем другие нотки - не игривые, озорно-дразнящие, а теплые и ласковые. - Во-вторых, ты и сам знаешь, что я здесь не для этого... Я вдруг потерял ощущение его рук, словно с последним словом его прикосновения безвозвратно исчезли с моей кожи, как влага с губ удушающе-жарким днем. В мгновенно накатившем ужасе, что он исчез и сам, высох на мне, и с прощальным шипением испарился, я судорожно вдохнул и слепо развернул голову, но с огромным облегчением тут же почувствовал, как он касается губами у самой шеи, мягко забирая кожу, слизывает капли, целует плечо. От этой простой, незамысловатой, какой-то по-домашнему тихой ласки, по которой я скучал так же, как и по разрывающему, оглушительному наслаждению оргазма, или, временами, может быть, даже больше, у меня заскребло в груди и предательски сжало горло. Я непроизвольно вздрогнул и резко распахнул глаза: впереди, как и раньше, была лишь желтоватая кафельная стена, разрисованная двигающимися узорами воды. - Закрой глаза, - услышал я снова. - Слушай меня. Слышишь?.. - Да, Холм... Я слегка попятился назад и оперся ему на грудь - тело прекрасно додумало, дорисовало несуществующую опору. - … я тебя слышу. - А чувствуешь? - Угу... - Что ты чувствуешь? - Что у тебя стоит. - Тоже мне новость! - он фыркнул. - У меня всегда на тебя стоит… Потом помолчал, обнял меня поперек живота, с нажимом прошелся ладонью по кругу и заметил с улыбкой: - Впрочем, как и у тебя - на меня. Пока еще не до конца, но осталось совсем немного, ммм?.. Что скажешь?.. - Что ты хочешь, чтобы я сказал?.. Мне так хотелось развернуться и посмотреть на него - увидеть его лицо, его-мою мягкую, добрую, невероятную улыбку, свет глаз, смешливые огоньки в глубине синевы, тонкие морщинки, влажные губы, подрагивающие ноздри, его лоб, щеки, подбородок, мокрые пряди, чуть изгибающиеся на концах, его плечи и грудь в россыпи дрожащих капель, длинную сильную шею, мерно отстукивающую жилку. Я скучал по ним, по каждой мелочи, каждому мозаичному камешку, каждому синему стеклышку, ослепительно вспыхивающему под солнцем - все они перемешиваясь друг с другом, по-прежнему непостижимым для меня образом составляли его целиком, это неподвластное моему разуму, удивительное существо, которое теперь я воображал себе так явно и отчетливо, что тело ни на секунду не усомнилось в его реальности, ни на мгновение не вздогнуло, не выстрелило в мозг жгучими разрядами паники, не отринуло эту иллюзорную, воображаемую близость, а наоборот, благодарно и нетерпеливо принимало ее, ластилось к его рукам, тянулось к ним, опиралось, зависело, жаждало прикосновений… Я хотел его увидеть - как никогда, но… Но нельзя иметь все и сразу. И пусть я все придумал: пусть его присутствие здесь и сейчас, в этой ванной, в моей голове, его нежность и ласки, которые я ощущал так реально, - пусть это только лишь плод моего воображения, пусть!.. Пусть я знал, что на самом деле он спит в нашей постели за 508 километров отсюда, а не стоит позади, плотно прижимаясь мокрым, распаренным телом - ну и что?! Зато впервые с тех пор, как он закрыл за мной дверь и, прижавшись лбом к оконному стеклу на кухне, помахал на прощание рукой - впервые с тех самых пор я чувствовал себя спокойно и безопасно, словно бы какой-то тяжелый груз медленно падал с плеч, распадался на мелкие, никому уже не страшные куски, соскальзывал по спине и груди вниз и, подхваченный синими струями, исчезал в стоке. В конце концов, кому нужно отрезвляющее возвращение в реальность, кому нужно видеть... кому нужна правда, если ложь, хотя бы на время, пока не кончится горячая вода, способна дать вам его руки, запах и голос?.. - Что ты хочешь, чтобы я сказал? - Скажи, что чувствуешь. По-прежнему не открывая глаз, я опустил голову ему на плечо и спрятал лицо в изгибе шеи. - Я хочу тебя. К тебе… Домой, к тебе. Я устал придумывать твои прикосновения... Он вздохнул. - Я знаю… Я тоже. - Дотронься до меня, - попросил я. - Где? - Где-нибудь… Мне все равно, только дотронься. - Совсем все равно? - он мягко улыбнулся. - Да, совсем. Он чуть пошевелил пальцами у меня на животе, и я тут же накрыл ладонью его предплечье, прижимая крепче. - Тогда здесь, - другой рукой он осторожно коснулся виска. Я развернул голову и прижался губами к самому центру его ладони, уткнулся в нее, сделал несколько глубоких вдохов, с силой вбирая в себя его запах - как никогда яркий, сочный, будто распустившийся тропический цветок, - а потом, чтобы не выглядеть совсем уж жалко, как мог небрежно заметил: - А мог бы взять член… Рядом с ухом снова раздалось насмешливое фырканье - этот знакомый и родной звук. - “Сказал он без тени разочарования в голосе”... - Чего это “без тени”, - я собирался показательно возмутиться, но вместо этого просто вдохнул еще раз - так глубоко, как смог . - С тенью, еще и как с тенью... Разочарование во время галлюцинации - ты понимаешь, насколько это… разочаровывает?.. Он усмехнулся и мягко поцеловал меня в лоб. - Нет, твой член подождет. - А что не подождет? - Вот здесь, - пальцем он нажал на правый висок, чуть сдвигая кожу очертил небольшой круг. - Здесь у тебя болит. - Откуда ты знаешь? - Я чувствую. Болит? - Немного. - Давно? - Не знаю… С тех пор, как я уехал. - Так долго? Я устроил голову поудобнее, снова прижался лбом к его губам. - Расскажи мне что-нибудь… Он вздохнул, помолчал немного, осторожно массируя висок, а потом вдруг спросил: - Помнишь, раньше мы часто ходили в кино?.. - Когда? - Тогда, в самом начале - помнишь? - Правда?.. Мне кажется, это было так давно - столько всего случилось с тех пор... Аккуратно надавливая на какие-то точки, короткими касаниями приручая боль, словно мелкими стежками пришивая на место вырванный кусок, одновременно он чуть покачивал меня и говорил негромко, вкрадчиво, успокаивающе, словно выласкивал, гладил голосом, так что с каждой секундой я расслаблялся все больше и опирался на него все сильнее, мерно погружаясь в родное и безопасное тепло его тела. - Давно, ты прав… Это было давно - в прошлой жизни. Ты был тогда такой… такой… - Какой? Голос улыбнулся. - … как будто только что родился. - Неправда, - я улыбнулся тоже. - Правда, - он легко и счастливо вздохнул. - На площадке и потом… Смотрел на меня… как будто я для тебя - целая вселенная. Я приподнял лицо, дотянулся и поцеловал жилку - она нежно вздрогнула под губами. - Так и было, Холм… так и есть. И всегда будет. Он перестал массировать, напоследок мимолетно погладил кожу, сцепил руки кольцом и перекинул мне через грудь. - Да ладно, признайся, - фыркнул он затем, - ты мне это говоришь сейчас только потому, что я - твоя галлюцинация. - Ага, именно, - с наигранной готовностью подтвердил я. - Именно поэтому. - А вживую ни за что не сказал бы… Он снова покачал меня немного, наклонился ближе к уху и улыбчиво прошептал: - Или сказал бы?.. Теперь?.. Я потерся о него щекой, тронул губами впадинку у ключицы. - Ну… сказал бы… может быть. - Может быть? - озорно подхватил он тут же. - Наверное. - Наверное?.. Или все же да? - Холм… - Ну же… Скажи! Скажи, что я - вся твоя вселенная!.. - Я уже говорил тебе, - я улыбнулся, - в ту ночь в Неаполе, помнишь?.. - Это другое! - Почему другое?! - Тогда ты был в состоянии аффекта! Мог сказать все, что угодно! - Мог - все, что угодно, но сказал-то именно это!.. - Неважно, - фыркнув, подытожил он и, в качестве аргумента, слегка прикусил мочку уха. - Неважно! Это было давно, я мог и забыть, у меня… возраст! Так что давай, говори снова! - Слушай, - уже не сдерживаясь, я засмеялся, - ты даже в моем собственном воображении не можешь заткнуться!.. - Не могу, - радостно согласился он и рассмеялся вслед за мной. - Когда я тебя вижу, мне хочется говорить - ничего не могу с собой поделать!.. Я обхватил его пальцы своими, погладил и нарочито задумчиво пробормотал: - Надо было мне как-то это обсудить с производителями. Перед тем, как подписывать договор… Повнимательнее просмотреть комплектующие и базовые характеристики… и чтобы обязательно была кнопка паузы и режим “без звука”... - Какой договор, что ты имеешь в виду? - Ничего особенного, не бери в голову, - я многозначительно хмыкнул. - В твою красивую пустую голову - не надо… Он расцепил пальцы, медленно опустил одну руку и вдруг, совершенно неожиданно, звонко шлепнул меня по бедру. - Ай! Холм, что это было?! Ничего не отвечая, он с оттягом провел вверх-вниз и сразу шлепнул еще раз - так же сочно и с чувством. - Какого хрена?! - Да-да, - удовлетворенно констатировал он тут же, посмеиваясь и другой рукой прижимая меня крепче. - Будешь знать. Давно надо было начать тебя… воспитывать. Я расхохотался в голос. - Ты собрался меня воспитывать? - Именно, - полным решимости голосом подтвердил он, и тут же, не сдержавшись, сам булькнул от смеха. - Кнутом и пря… Нет, сначала все же лучше просто кнутом. - Ого, тебя потянуло на горяченькое?! - Еще и как!.. Я, пока тебя нет, уже составил план воспитательных мероприятий - чтобы ты знал, очень разнообразный. И купил все, что надо. И распорки, и плаги разных размеров, и всякие хлысты - они со скидкой продавались, я взял сразу три штуки, на всякий случай… разных цветов, я подумал, это важно... Он замолчал, машинально поглаживая там, где только что шлепал, задумчиво свел брови и поднял глаза к потолку. - И вот эту штуку, - продолжил он затем,- которую в рот засовывают - страшная вещь вообще… Ой, там столько всего было!.. - Старый ты, Холм, извращенец, - я хмыкнул и потерся о него щекой. - Ага. - Небось, и порнушку смотрел?.. Он воодушевленно закивал. - А как же! Век живи - век учись! - И дураком… Ай!.. - Слушай, а мне начинает нравиться! - радостно сообщил он. - Я прямо вхожу во вкус, ага. Давай, скажи еще что-нибудь гадкое!.. Я снова рассмеялся. - Как сказать “идиот”?.. - Cretino, - машинально перевел он и тут же спохватился: - Ах ты!.. Ну, погоди у меня!.. Я тебе покажу... - Нда? - я чуть двинул бедром, потерся о его ладонь. - Что ты мне покажешь?.. - Покажу, - протянул он моментально, со значением понижая голос. - Ты вернешься, и я тебе все покажу... Будешь у меня… как миленький. Воспитываться… - Звучит многообещающе, - самым покорным тоном сообщил я. - Надо - так надо: тебе лучше знать. В конце концов, ты старше и знаешь больше, и если это благотворно повлияет на мою натуру… Он сдавленно фыркнул, но тут же спохватился и продолжил тем же приглушенным голосом: - О, это крайне благотворно повлияет на твою натуру, не сомневайся. Я привяжу тебя к кровати, чтобы не дергался, а потом буду влиять… на твою вредную и упрямую натуру… всеми доступными мне методами, пока ты не станешь… как шелковый… покорный и согласный… на все… лишь бы быстрее… лишь бы я тебе вставил... Эти его бархатные, вкрадчивые, царапающие и одновременно ласкающие, какие-то вылизывающие ноты, как и всегда, подействовали мгновенно и безотказно. На смену вязкому, тянуще-сладкому ощущению пришли тупые, густые толчки крови: в груди, и в следующую секунду в паху - еще пока не слишком частые, дающие передышку, но с каждым мгновением набирающие силу и частоту, подчиняющие себе, все плотнее опутывающие сетью коротящих разрядов. - Холм… - Что? - Дотронься до меня. - Ммм?.. - Дотронься до меня… Сейчас… Пожалуйста, дотронься до меня сейчас… - Сейчас, - вибрирующе мурлыкнул он мне на ухо, кончиком языка очертил изгиб раковины и взял в рот мочку. Горло вмиг пересохло, и я инстинктивно стал слизывать с губ воду, пытаясь набрать достаточно для глотка. Он заметил это - поднял руку и поднес ее к моему лицу: я тут же схватил его запястье, прижал к губам, вобрал в себя мокрые и горячие пальцы и стал сосать. Затем он притиснулся ближе, накрыл другую мою руку своей, отнял ее от стены, о которую я все еще опирался, и переплел наши пальцы. Положил наши сомкнутые ладони на мой член и кольцом обхватил сверху. - Чувствуешь?.. Напоследок покружив языком по подушечкам, я выпустил его пальцы изо рта. - Я хочу чувствовать тебя. - Я - это ты, забыл? - хрипло прошептал он и медленно, словно приноравливаясь, сдвинул по стволу обе наши ладони. - Я - это ты... Твои руки – мои... Чувствуешь?.. Он снова двинул наши кисти, теперь чуть резче, быстрее, и еще раз, с силой выглаживая, давая мне время ощутить, как член отзывается и твердеет в ладони, полностью наливается горячей кровью, начинает исступленно ныть. Пах прошил острый и сладкий спазм - один, другой, я бессильно откинул голову ему на плечо и, не сдержавшись, застонал. Он довел наши руки до вершины и замедлился, стал легкими круговыми движениями оглаживать головку, и тут же по спине, до самой шеи, побежали мурашки, бедра инстинктивно дернуло ему навстречу. - В этом есть особенное удовольствие, - низко проговорил он, перемежая слова с по-прежнему медленными, растянутыми поглаживаниями, изредка проходясь по стволу, а потом снова замирая на головке, - не брать твоё тело нахрапом... а ждать, пока ты предложишь его сам… отдашь… подаришь... Каким-то непостижимым образом подстраиваясь под ласку, под то ритмичные, то неспешные, почти ленивые движения, голос словно пульсировал, отдаляясь, замирая и через мгновение вновь набирая силу, звучал в пространстве ярко, полно и объемно, отдаваясь волнами в груди, подчиняя себе мысли и ощущения. От этого возбуждение росло, разгоралось пламенем, и с каждой секундой я все меньше помнил себя, все больше терял ощущение реальности, растворялся в нем, в его словах, в запахе, в прикосновениях, во влажных клубах жара, исходящих от его тела. - ... ждать, пока ты отдашь мне себя... это удивительное ощущение, знаешь... я никогда не испытывал такого раньше, ни с кем... Он гладил меня – или я гладил себя сам, в какой-то момент это перестало иметь значение, и, реагируя уже почти только лишь на голос и ощущения, я стал толкаться вперёд, быстро и рвано, словно заводная игрушка на ключике, бездумно скользя в тесноту нашей сжатой ладони, нетерпеливо мыча, если он вдруг дразняще отодвигал ее. - ... Не засаживать... Он сделал секундную паузу и кончиком языка остро провел по шее вверх, от излучины к уху. Я откинул голову, давая ему больше доступа. - … хотя, не могу не признать, это сводит меня с ума. Тот момент, когда я вхожу в тебя… Знаешь, каждый раз мне кажется, что я умираю... Там и тогда – это мой последний вдох, и за него я согласен отдать всю жизнь, только за него... Он снова двинул рукой вниз – теперь сильнее, словно глубже, нетерпеливее, требовательнее. Перед глазами моментально полыхнуло, я резко вдохнул, не удержавшись от всхлипа, тело тряхнуло и подкинуло, но он снова удержал меня - замедлился, проходясь по стволу лишь изредка - неспешно, мучительно-сладко, растянуто, словно вылизывая рукой, - то и дело потирая напряженную головку, собирая с вершины выступающие капли, скользя по ним, размазывая и смешивая с водой. - Но иногда... иногда будить тебя... медленно, разжигать по ветке, по листу, словно огромный осенний костер – пока еще тихий, безмолвный... пока еще управляемый. Пока еще… но несколько секунд, несколько слабых, почти робких потрескиваний – и твое тело просыпается, оживает… Ты дышишь сильнее, чаще, кожа раскаляется.... Пламя перепрыгивает с одной ветки на другую, и остановить его уже невозможно, никому не под силу... оно у тебя в глазах, это пламя – когда ты на секунду открываешь их... и опаляешь мне лицо... Ты горишь, и я тогда горю вместе с тобой... И это самое невероятное, самое необъяснимое, что случалось со мной, знаешь... Что когда-либо случалось во всей вселенной... Держась размеренного темпа, другой рукой он проходился по груди, задевая соски, чуть царапая, мимолетно сжимая и тут же оглаживая шею, и сквозь спазмы, набегающие один на другой, множащиеся, разлетающиеся в стороны слепящими калейдоскопическими огнями, я отчетливо видел то, о чем он шептал мне на ухо: как я горю, быстро и без остатка, сухим листом, брошенным в пламя его рукой. - Тебе никогда не хотелось… Подушечкой он отрывисто дотронулся до истекающей щели уретры, еще раз, огладил вокруг - и снова, так же остро и чувствительно… Я застонал. - Тебе никогда не хотелось поцеловать себя? Взять себя в рот?.. Провести языком по вене, вылизать… выласкать мокрую, горячую, истомленную кожу… ощутить эту грань, когда ты уже почти готов излиться... когда тебя отделяют от этого лишь секунды... Он положил свободную ладонь мне на лицо, и я мгновенно втянул в себя большой палец - со всхлипом, жадно, практически не отдавая себе отчета, - прижал у фаланги зубами и снова стал сосать, время от времени издавая непроизвольное голодное мычание. - Почувствовать, как рот наполняется пульсом... Иногда я слышу, как твое сердце колотится одновременно в твоей груди и у меня во рту... Это непередаваемое ощущение, знаешь... Оно тогда внутри меня, твое сердце - буквально: внутри меня... и уже неотличимо от моего собственного... У нас с тобой одно сердце на двоих, как у сиамских близнецов... Иногда мне кажется, что это так и есть – что мы соединены одной грудью, животом, членом... Твоим членом – он все же восхитительный...Если бы я был тобой, я хотел бы никогда не выпускать его изо рта. Впрочем, я хочу этого и так... Ты слышишь меня?.. Он всего лишь ласкал меня рукой, просто проводил по обнаженной коже, иногда оглаживая между ног, забираясь чуть дальше, к мошонке, немного надавливая, словно раскрывая – просто гладил, не залезая в расселину между ягодиц ребром ладони, не проникая пальцами внутрь, не делая ничего, что он делал со мной раньше, и от чего я в буквальном смысле терял всякую связь с реальностью. Сотни раз мы дарили друг другу куда более изощренное удовольствие, от которого тело трясло и корежило, выкручивало мокрой тряпкой, и от которого потом оставалось только блаженное парящее опустошение… сотни, тысячи, миллионы раз! Но теперь, от этих нехитрых и ритмичных прикосновений, оттого, что хоть он и существовал в этот момент только внутри моей галлюцинации, и его голос и руки – все это было лишь плодом моего воображения, но все же... все же он был реален как никогда, ощутим, осязаем… рядом... … оттого что он наконец был рядом, возможно, впервые с тех пор, как я уехал - рядом, близко, я чувствовал его, чувствовал… – от этого перед глазами у меня плыло и вертелось, я качался в каком-то отчаянном, на грани помешательства ритме, держась одной рукой за мокрую стену, то и дело соскальзывая по ней, неловко царапая, а другой сжимая тугим кольцом пальцы на члене под его ладонью, стараясь войти как можно плотнее, притереться кожа-к-коже, успеть… успеть, только успеть поймать, пережить оргазм вместе с ним, рядом с ним, в его руках, до того, как он растворится в воде и исчезнет из этой ванны и моего сознания легким облачком теплого пара. При этом он не говорил ничего двусмысленного, не нашептывал горячо и грязно мне на ухо, прекрасно зная, как от этого его шепота у меня дрожат и подгибаются колени. Наоборот: его слова были полны нежностью, любовью, каким-то вдохновением - я чувствовал это, как и его губы на плече, на шее, под скулой, на щеке, у виска, за ухом – везде, где он мог дотянуться в паузах, - и эта огромная, невероятная, ласковая нежность, синяя, теплая, оттененная мягкими, бархатными нотами его голоса, ощущалась до дрожи остро и необъятно, подталкивая к оргазму наравне с ярким физическим наслаждением. - Слышишь?.. Горло сжалось и выдало какой-то звук - то ли хрип, то ли сипение. Он, вероятно, воспринял это как некий сигнал: медленно, но уверенно, невзирая на мое сопротивление, вытащил палец, напоследок провел им по губам, а потом положил всю ладонь мне на шею. - Ответь. - Да… да, слышу... - Хорошо... Не открывай глаза. По-прежнему двигая кистью по стволу вверх и вниз, направляя мою ладонь, теперь он стал наращивать скорость, и на краю сознания мелькнула мысль, что вот она - точка невозврата, и что бы он ни сделал сейчас - снова замедлился бы или вовсе остановился, мне уже не вернуться, не передумать, не затормозить перед пропастью: в голове полыхнуло, тело свело последним судорожным спазмом… - Я хочу тебя видеть, - успел прохрипеть я, в последний раз поднимая голову, а потом снова бессильно откидывая ее на его плечо. - Я… хочу видеть... - Ты видишь меня, - шепнул он тут же, мимолетно касаясь виска, – вот здесь. И здесь, в сердце. На доли секунды он чуть крепче, ощутимее сжал пальцы вокруг ствола. - И здесь. Здесь. Свет мгновенно раскололся, и с громким протяжным стоном, уже не пытаясь сдерживаться и еще немного продлить эту пытку, я изогнулся, словно ужаленный, и тут же взорвался - взлетел и разбился штормовой волной о камни. Под оглушающие удары сердца сперма выстрелила на кафель, потом новым толчком, еще раз, ещё, и еще – уже слабее, а оттуда, подхватываемая водными дорожками, побежала вниз, немного покружилась у отверстия водостока и вскоре исчезла. Какое-то время после меня по-прежнему неуправляемо тащило вперёд на гребне оргазма, и я слепо, на ощупь, словно раненое животное, толкался ему в руку, не в силах остановиться. - Придет день, - шептал он, нежно выглаживая меня до конца, - и ты вернешься домой... мы выпьем кофе и уберем далеко в шкаф твой чемодан, а потом… потом ляжем в одну постель, и ты кончишь для меня… наяву... в нашей постели... и еще раз, и снова... как шипящая огненная звезда... незабываемо… как можешь только ты... А когда ты успокоишься и затихнешь, я буду рядом – не только в твоей голове, но и перед глазами... рядом, чтобы согреть тебя... и ты… ты обнимешь и согреешь меня тоже... в нашей маленькой бесконечной вселенной… я поменял радиатор недавно, и проводка больше не искрит… я скучаю по тебе, я очень скучаю... Поддерживая одной рукой, другой он по-прежнему гладил меня внизу, но уже легче, все более невесомо, успокаивающе лаская, и в то же время стараясь свести к минимуму дискомфорт: сразу после оргазма, и такого яркого, какого у меня не было уже давно, член быстро стал слишком чувствительным, почти болезненно чувствительным, словно бы в какой-то момент он снял с меня кожу и дотрагивался теперь до оголенных нервов. В другой раз я чуть двинулся бы, давая ему сигнал остановиться, но сейчас терпел, стремясь продлить, насколько возможно, эту долгожданную близость - придуманную и совершенно реальную одновременно. Наконец, когда прикосновения стали уже невыносимыми, я отнял наши ладони и прижался губами к его пальцам. Он поцеловал меня за ухом, осторожно дотронулся до виска и заправил за ухо мокрые волосы. Мягко прислонил к себе, укрыл руками и стал покачивать. Мы стояли так какое-то время, вода с тихим шелестом капала на лицо и плечи, словно бы наверху кто-то большой и грузный беззвучно плакал от счастья. - Неплохо для галлюцинации, а?.. Не открывая глаз, я слабо хмыкнул и улыбнулся. - Ничего так. Для немолодой, видавшей виды галлюцинации - вполне неплохо... - Да ладно! - в голосе затанцевали насмешливые нотки. - Скажи, давай! - Что тебе опять сказать, Холм?.. - Скажи, что поражен, - он горделиво задрал подбородок. - Что тебе такое и не снилось. Что потерял дар речи. Что никогда… нет, никогда - нет… давно!.. давно не кончал так – чтобы дух захватывало. И это просто от руки!.. Давай. Это и что я – вся твоя вселенная. Быстро. Я жду. Я рассмеялся. - Не вижу ничего смешного, - продолжил он с той фальшивой строгостью, которая ему никогда не удавалась и которая смешила меня еще больше. – Тут серьезное дело. Скажи, что за один такой оргазм не жалко и жизнь отдать – такую молодую, перспективную жизнь. Ну, давай уже, не тяни: у меня целая куча дел, я не могу стоять тут с тобой весь день... И потом, у меня уже пальцы сморщились от воды – чувствуешь?.. Он провел ребристыми подушечками от поясницы вверх, чуть потер выступающие позвонки на шее. - Ну?! «Холм, я сплю и вижу трахаться с тобой круглосуточно, ты свет во тьме и причина всего сущего» - давай, ты можешь. - Это все же поразительно, - нарочито-задумчиво протянул я, одновременно прижимаясь к нему крепче, - сколько всякой хрени у тебя в голове - это просто поразительно!.. - Хотелось бы напомнить, - заметил он, ухмыльнувшись, - что не в моей, а в твоей. Я в твоей голове, и поэтому все, что происходит сейчас… все, что говорю или делаю я - на самом деле это делаешь ты. Так что все вот это “сплю и вижу” и “ты великолепен, божественен и идеален!” - это все твои слова. - Я такого не говорил! - захохотал я. - Я твое подсознание, - назидательно заметил он, выдавая, однако, смех чуть подрагивающим голосом. - Мне лучше знать, говорил или не говорил. - О, господи!... - Вот именно. - Ну, хорошо, - я прикусил улыбку и покладисто кивнул. - Хорошо, ты прав. Ты идеален, великолепен и прекрасен. Ты божественен, Холм. Тебе надо молиться. Он громко фыркнул. Вода слетела с его губ и мелкими брызгами приземлилась мне на щеку. - Ну, и дальше что? - поинтересовался я. - Дальше, хм… не знаю. Ты когда причащался в последний раз? - Причем тут это? - Для человека, который то и дело поминает меня всуе… Он сделал многозначительную паузу. - … ты задаешь слишком много вопросов. Отвечай... сын мой. Теперь фыркнул я. - Я-то?.. Никогда. - Ой… это прямо… - он прыснул и переступил с ноги на ногу. - Это прямо… очень плохо. - Ты так считаешь?.. - Ага. В смысле это большой грех. Надо тебе эмм.. срочно исповедаться. И… как там?… А! Вкусить тела Господня, ага... Я не сдержался и расхохотался снова. - Что ты несешь?! - Ты не смейся, а слушай, что я тебе говорю. У меня в роду куча религиозных фанатиков, я все про это знаю. - И как ты предлагаешь это сделать? - Ну, как-как… с почтением, как же ещё? В тебе достаточно почтения?.. - О, да, - я с готовностью согласился. - Чего-чего, а почтения во мне целая куча. - Очень хорошо, - довольно констатировал он. - Тогда преклони колена, сын мой. - Что, прямо вот так?! Прямо сразу?! И что, и даже облаток не предложат?.. Маскируя рвущийся наружу смех, он с чувством прочистил горло. - Прыткий какой… Ты сначала… кхм… покайся… как следует, а потом уж и об облатках поговорим. - Вечная история… Так где каяться-то? Прямо так или в исповедальню пойдем?.. - В исповедальне, конечно, тесно, - проговорил он задумчиво, словно на полном серьёзе рассматривая варианты. - И сиденье очень скрипит… Но не нагибать же тебя прямо во время службы… - Критическое мышление в твоем возрасте, Холм, это весьма неплохо… - С другой стороны, - горделиво добавил он тут же, - это моя церковь: что хочу, то и делаю. - … а нет, по поводу критического мышления я погорячился. - Да, и вот за это тоже придется тебе хорошенько попросить прощения… Так что давай... проси. Хорошо проси… как ты умеешь. А потом я тебя разверну... Нет, все-таки в исповедальне тесно, что и говорить... Так вот: разверну и научу почтению. Со всей строгостью, да. - А просто отсос за раскаяние не сойдет? - я придал голосу кротости. - Я очень раскаиваюсь… прямо очень... - Нет, боюсь, полумерами мы здесь не обойдемся, - решительно качнул он головой. - Все-таки ты очень испорченный... Драть тебя надо и драть… Эээ, в смысле причащать... Причащать и причащать! Прямо вот не покладая… ну, ничего не покладая, в общем. - Ты думаешь, это поможет? - О, да, я сделаю все, что в моих силах... Он скользнул руками вниз, игриво сжал и сразу огладил половинки, пару раз развел в стороны. - Холм, - я двинул бедрами, притираясь к его все еще не получившему разрядки, члену. - Я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо… чтобы ты кончил. Здесь, сейчас… со мной. Мне оставалось совсем немного - он был уже почти у входа, почти раскрыл меня, я почти уже принял его первое проникновение, почти наделся на него сам, как вдруг он едва ощутимо, почти незаметно, но вполне недвусмысленно подался назад. - Только в твоей голове, - негромко сказал он, и в голосе явственно прозвучали теплые, ласкающие нотки. - Там, где я сейчас существую - только там. Я вздохнул. Мы помолчали немного. От воды по-прежнему поднимался теплый пар, дышал в лицо и шею, обнимал за плечи. - Как ты думаешь, - неожиданно пришло мне в голову, - есть бог или все же нет? - Почему ты спрашиваешь? - Не знаю, - я пожал плечами. - Просто... - Может быть, - он мягко помассировал мне плечи, огладил вниз, до локтей, ладонями прошелся по груди и животу. - Может - есть, а может - нет… Иногда я уверен, что нет: в мире столько дерьма, это просто не укладывается в голове… Большей частью я думаю, что нет. Но… Но временами мне кажется - да. Когда я смотрю на тебя, например… Я думаю, если он все же есть, то должен присутствовать в каждом из нас - по чуть-чуть. Какая-то часть его - в каждом из нас. У тебя… у тебя, мне кажется его глаза. Или у него - твои… Это, в целом, одно и то же. - А у тебя? - Не знаю, - он улыбнулся. - Скажи мне ты. Я завел руки за спину и прижал его к себе крепче, снова отчаянно жалея, что не вижу его сейчас. - У тебя самое доброе сердце, которое только есть на свете, Холм. - Ты думаешь?.. - Я знаю. Он замкнул руки на моей груди, мягко поцеловал у виска, глубоко вздохнул, вбирая в себя мой запах, а потом заговорил снова. - А еще… ты меня чувствуешь. Чувствуешь?.. - Да, - я кивнул. - Всегда. - Всегда, - эхом откликнулся он. - Все время думаешь: как я? Устал? Болею? Голоден? Пьян?. Расстроен из-за хреновой работы? Зол на идиотов в соцсетях?.. Сдался? Опустил руки? Как я - один?.. Не думай, что я ничего не знаю: я слышу тебя каждый раз. - Правда?.. - Конечно. - Мне часто кажется, этого так мало, - я снова положил голову ему на плечо и провел губами по мокрой коже. - Прости, если мало… я все время боюсь, что ты ждешь больше, а я тебя подвожу. Я стараюсь, как могу, но... - Глупости, - ласково прервал меня он. - Как этого может быть мало?.. Ты меня чувствуешь, я словно всегда внутри тебя. На расстоянии, через время - чувствуешь… порой лучше, чем себя самого. Чувствовать другого человека - это ли не искра Божья?.. Как знать, может, это и есть самое главное доказательство существования высшей силы?.. - Холм… ты опять впадаешь в сентиментальность. - Все это в твоей голове, - он снова поцеловал у виска, ухо, и наконец прижался щекой. - Я у тебя в голове… Таким ты меня видишь. - То есть, ты хочешь сказать, что в реальности ты совсем другой? Брутальный и суровый?.. Он прыснул. - Не знаю… скажи мне ты. Какой я? - Ты, - я помедлил, подбирая слова, - ты разный. Сначала я пытался как-то определить тебя, разложить по полочкам, но почти сразу понял, что это невозможно. Ты всегда разный… и всегда ты. Как эта вода. В каждой твоей микроскопической частице - все многообразие тебя… И иногда, Холм, от того, сколько в тебе всего, у меня кружится голова. Он тихо хмыкнул и улыбнулся - счастливо и расслабленно, сжал руки крепче и покачал. - Ну и кто из нас все-таки король мелодрамы?.. Я думал, ты скажешь “бестолковый”. Я фыркнул и чуть поежился, зарываясь в него как можно глубже. - И это тоже. И не заткнуть тебя. - Ну вот, - удовлетворенно откликнулся он. - Уже лучше. Мы снова помолчали, он по-прежнему покачивал меня, изредка мыча ноты какой-то мелодии. - Но мне все равно приятно, когда ты такое говоришь, - пробормотал он затем . - Что ты - моя вселенная?.. - Угу... - Я буду стараться чаще… - Тебе не обязательно стараться, - он улыбнулся. - Говори, если хочешь сказать, если чувствуешь. Хотя бы иногда - мне достаточно. - Хорошо, - я улыбнулся вслед за ним, мягко потер его ладони и предплечья. Через какое-то время он вдруг вспомнил: - А, да!.. Мы часто ходили в кино тогда, в начале... помнишь? Я специально выбирал фильмы, которые мне нравились, чтобы посмотреть их с тобой. Тогда, в самом начале, мне казалось это каким-то очень важным, что ли… Я чуть повозился в его руках: на секунду он ослабил их, чтобы дать мне занять удобное положение, а потом оплел собой снова. - Очень смутно, - признался я. - Я почти ни одного фильма не помню, только что да - в кино мы ходили, но вот что смотрели… Даже странно… Почти ничего - ни сюжета толком, ни названий. - Это совершенно неудивительно, - он озорно фыркнул. - Мы дальше заставки и первых кадров редко когда добирались… Да и потом - только урывками. Я засмеялся. - Действительно… Как-то так получалось, что почти сразу кто-то из нас обязательно оказывался на полу, с членом во рту. - И не говори! - он расхохотался тоже. - Хорошо всё-таки, что мама с папой отпускали тебя на последние сеансы!.. - Конечно: ты им так улыбался, только что щеки не лопались! Откуда же им было знать, какая за этой улыбкой скрывается жадная до извращений натура?.. - Это да, - он согласно закивал. - Я помню, смотрел на тебя сверху и думал: “Я, блять, сплю...” - А помнишь, нас однажды чуть не застукали?.. Девушка какая-то… - Да, точно!. Ты уже почти расправился с молнией… - … а она такая: “Ой, а это вы?!” А ты такой:” “Ой, да: это я”. А я: “Бля-а-ать”. Вот где был пиздец… - Да ладно, это мне был пиздец, не примазывайся! - протестующие воскликнул он и шутливо толкнул меня бедром. - Ты-то, пока я с ней общался, пальцами шуровать не переставал, как издевался!.. Я, между прочим, так в подлокотники вцепился, что чуть не вырвал к хренам… И губу прокусил, чтобы только не заорать!.. - Ну что, - подытожил я, - можно смело сказать, что сюжета и того фильма я не помню тоже… Секунду мы молчали, а потом, как по команде, рассмеялись оба. - А однажды, - вспомнил он еще, - был какой-то такой день… Бывают такие: когда все идет не по плану… Мы очень долго возились на площадке, Юлие все что-то не нравилось… а перед этим у тебя был какой-то трудный класс в школе… физика, может быть?.. Или биология… не помнишь?.. - Нет… - Ну, был такой день... А тогда как раз пошла “Лига Справедливости”, и мне хотелось посмотреть его с тобой. Не помнишь? - Не очень, - пришлось признаться снова. - Прости, я совсем не помню. Хороший был фильм?.. - Говорят, неплохой, - он негромко хмыкнул и улыбнулся. - Мы с тобой прошли в зал, сели, и не успела пройти реклама, как ты… уже спал. - Правда?.. - Ну. Мне кажется, ты заснул на полуслове: попросил передать тебе Колу, я только дотянулся до бутылки - поворачиваюсь, а ты уже спишь… - Не было такого! - я засмеялся. - Я не помню, значит не было!.. - Конечно, не помнишь! Ты даже попкорн до рта не донес: так и спал с горстью в руке!.. - И ты, держу пари, не преминул этим воспользоваться?.. - Я хотел, - радостно хихикнул он. - Хотел засунуть его тебе в нос и толкнуть, чтобы ты спросонья ошалело озирался вокруг, а я бы тебе тогда сказал что-нибудь вроде… например… ммм... - Ну, и?... Он пожал плечами и засмеялся. - Я так и не придумал. Что-то мне ничего на ум не пришло. - О, это так типично, - закивал я. - Так типично, Холм… - На самом деле, я недолго и размышлял. Ты был таким усталым, спал так спокойно… так крепко… Мне кажется, я впервые увидел тебя спящим тогда... Я вздохнул и потерся о него щекой. - И я подумал, знаешь… - он немного помолчал. - Я так хотел посмотреть этот фильм, все ждал, пока у тебя будет более или менее свободный вечер, чтобы пойти вместе… А оказалось, что смотреть на тебя - смотреть, как ты спишь... Оказалось, это в тысячу раз интереснее любого кино… - Ты опять преувеличиваешь, - пробормотал я, снова плотнее кутаясь в его руки, вдыхая его запах, растворенный в теплых, влажных клубах. - Нет тут ничего такого интересного: спал - и спал. - Неправда, - он улыбнулся. - Конечно, правда: ничего интересного. Устал и уснул - что тут такого. - Ну, ты же смотришь на меня, когда я сплю… - Ничего я... - Смотришь, я знаю, - склонив голову, он нежно прихватил губами плечо, слизал с кожи бусинки воды. - Я чувствую - так же, как ты чувствуешь меня. Ты смотришь, как я сплю, и думаешь: а вдруг все это сон?.. И ты только лишь спишь, и видишь меня во сне?.. От горячей воды или от этих его каких-то обнаженно-искренних слов меня вдруг бросило в краску: кровь прилила к лицу, к ушам, к шее, стало жарко и трудно дышать. - Ты, наверное, думаешь, что все это глупости, - тихо продолжил он затем, чуть крепче сжимая вокруг меня руки. - Признайся: думаешь?.. - Конечно, глупости, - буркнул я, отчаянно жалея, что не могу сейчас спрятать лицо. Легко, почти невесомо, ласково, он дотронулся до моей щеки тыльной стороной пальцев, успокаивающе погладил, а затем прошептал в самое ухо: - Ты смотришь на меня… Как будто я… чудо. Будто достался тебе по невероятной случайности, будто по всем законам и предпосылкам не должен был достаться. Такой, как я - такому, как ты… Правда?... - Правда, - выдохнул я. - Каждый раз, когда я тебя вижу… каждый раз, Холм… - Я знаю, - он снова улыбнулся, поцеловал самую верхушку раковины, потом у виска, и так и остался, прижавшись. - Я знаю: я думаю о том же, когда смотрю на тебя. И снова мы молчали. В какой-то уютной тишине, нарушаемой лишь шелестом воды, он покачивал меня из стороны в сторону, я лежал головой у него на плече, и мне казалось, что, открой я глаза сейчас, и увижу не стянутые кафелем стены ванной, а огромное, просторное море, переливающееся синим, мерцающее, расшитое нитями солнечных лучей. Оно поддерживает на плаву мое невесомое тело, обвивается вокруг ног и раскинутых в стороны рук, ласкает спину, грудь, шею… медленно, почти лениво несет вдаль, к горизонту... - Но что все-таки с тобой?.. - Со мной все в порядке... Море, горизонт, умиротворяющие мерцание - все дрогнуло и исчезло, растворилось акварелью по воде. Я пожал плечами. - Это почти забавно, - он еле слышно хмыкнул, - что ты до сих пор думаешь, что можешь меня обмануть… - Я не… - Так что с тобой? - Не знаю, - я вздохнул. - Я понимаю, что это не конец света, что есть причина, по которой я здесь, и я не должен жаловаться, я повторяю это себе день за днем, но… но это ничего не меняет: я чувствую себя… не знаю... чемоданом. Знаешь, как будто меня отправили не туда, по ошибке бросили не на тот рейс. Перед отъездом ты сложил в меня свои вещи: твой зарядник для телефона, свитер с дурацкой мордой оленя, наши фотографии из Неаполя - их немного, но все же… И вот ты стоишь перед лентой транспортера и недоумеваешь: все уже разошлись, а твоего чемодана так и не видно… А я в это время заперт в какой-нибудь тесной комнате для потерянного багажа - я даже толком не знаю, где и почему там оказался… Впрочем, это и неважно: я хочу только вернуться. К тебе… Чтобы ты наконец нашел меня, забрал домой… опустил ручку, щелкнул замком, аккуратно открыл заедающую молнию - только ты знаешь, как ее открывать… Глупо, да?.. - Нет, - он дотронулся губами до лба, мягко поцеловал. - Совсем не глупо. Ты скучаешь, я знаю… я скучаю тоже… - А как ты? - спросил я. - Мы все время говорим обо мне… Как ты себя чувствуешь? - Я… Он снова покачал меня из стороны в сторону. - Я стараюсь справляться. Как и ты - стараешься… Мы оба - как можем… Иногда, если ты не в состоянии говорить со мной - если у тебя нет сил, если ты не можешь меня видеть, если не хочешь расстраивать меня… Если слишком тоскуешь… - Ты знаешь?.. - Конечно, - он улыбнулся. - Я все про тебя знаю… В такие дни мне тяжело - мне всегда тяжело, когда тяжело тебе… Тяжело, но я ставлю запись твоего спектакля, и смотрю - как ты двигаешься, говоришь, дышишь… представляю, как ты дышишь сейчас, в этот самый момент, в Стокгольме… Надеюсь, что ты ешь что-то, что не перебарщиваешь с алкоголем… И еще, смотри… Плавно переместив руку, он взял меня за запястье и развернул тыльной стороной. - Посмотри. - Я не могу открыть глаза, Холм, ты же знаешь… - Тебе не надо открывать глаз, - снова улыбнулся он. - Ты можешь видеть и так… Опусти голову и посмотри - вот здесь, видишь?... Аккуратно удерживая в ладони мою руку, он провел большим пальцем по коже, ласково тронул выступающую жилку. - Видишь эту желтую нить?.. - Вот эту?.. Как по мановению волшебной палочки запястье тут же охватила тонкая желтая змейка. - Да, ее. И у меня она есть - смотри. Чуть развернув кисть, он продемонстрировал мне такую же. - Они появились у нас после Неаполя, - продолжил он тихо и задумчиво, по-прежнему кончиком пальца потирая кожу, захватывая ниточку, чуть натягивая ее, а потом отпуская снова. - Что-то случилось там - я не совсем знаю, что: мне кажется, что-то случилось со мной, и ты это видел… или должно было случиться, а ты не дал этому произойти… При воспоминании об аварии и той дикой, ужасающей сцене, горло снова сжало, кровь стукнула в голову, я попытался вдохнуть, но не смог - раз, другой… Он почувствовал это: переместил мои руки ближе к груди, накрыл своими. - Как бы там ни было, она нас связывает эта нить, видишь?.. Твое запястье и мое - крепко, не разорвать… И когда мне плохо, я смотрю на нее. Смотрю - и становится легче: я знаю, что мы связаны, что ты вернешься… Что эта нить, хоть и натянута сейчас - дрожит, вибрирует… но все же не порвется - никогда не порвется… Она чем-то похожа на дорожную разметку, тебе не кажется?.. Дышать стало легче, я сделал пару глубоких вдохов. Он успокаивающе провел ладонями по предплечьям, обнял меня, крепко прижал. - Ты так не думаешь?.. - Наверное, - я кивнул. - Ты прав: похожа. Но мне все равно кажется, я должен был уехать давным-давно… - Домой? - Да, домой. К тебе. Бросить учебу и театр и вернуться... - Нет, ты не из таких, - он помотал головой. - Не из каких - таких? - Не из тех, кто бросает то, что любит. Кто может просто забыть об этом и двигаться дальше. - Ну, - я вздохнул, - я же пытался забыть тебя. - Да, это правда - он улыбнулся у самого уха. - И как это у тебя получилось?.. - У меня не получилось... - Вот видишь... - Но ты - не театр. Ты - это другое… - На самом деле нет, - возразил он. - Ты любишь нас по-разному, но… одинаково. - Ерунда! - я поспешно запротестовал. - Я люблю тебя больше! Я всегда выберу тебя... - Я не хочу, чтобы ты выбирал, - он чуть сжал пальцы, словно придавая больший вес словам. - Тебе не нужно выбирать, понимаешь?.. Я и театр - у тебя есть и то, и другое. И всегда будет. - Да, но я все равно чувствую, что трачу время не так, неправильно… И потом, вдруг это все зря?.. - В каком смысле? - Ну, вдруг - на самом-то деле - у меня нет никакого… Я запнулся. - Таланта, - подсказал он. - Это звучит слишком громко, но хорошо - хорошо: таланта. Вдруг у меня на самом деле его нет, и все, чего я пока добился - это только лишь простое стечение обстоятельств?.. - Каких обстоятельств? - Например, - я стал перечислять, - что я учился в Ниссен, и именно там проходили съемки, что мне не приходилось работать, и я мог заниматься только театром… что родители поддерживали меня, что Арнфинн дружил с дедом, что у меня есть агент, который подбирает мне проекты - и не просто любые проекты, а именно подходящие… - У меня тоже есть агент, - он вдруг фыркнул. - Однако же… - Ты понимаешь, что я имею в виду. - Да, понимаю... - И что, если это все зря, - продолжил я, - все это время здесь, эта учеба и вообще… Что, если во мне нет ничего такого особенного - как вы все твердите… что, если я только трачу время впустую - а мог бы быть дома... - И что бы ты делал дома? В голосе снова послышалась мягкая улыбка, я вздохнул и улыбнулся тоже, потерся о него лбом. - Дома - все то же самое: были бы постановки - какие-нибудь были бы все равно!.. Продолжил бы учиться, нашел бы подработку, как все... Но главное - мы были бы вместе. Холм, мы просыпались бы вместе каждое утро, и каждый вечер засыпали бы в одной кровати!.. - Засыпать и просыпаться вместе - это было бы здорово, - он тоже вздохнул - мечтательно и счастливо. - Это было бы больше, чем здорово, - подхватил я тут же. - Мне кажется, это единственное, о чем я думаю… Секунду он молчал, видимо, представляя нас в стенах нашей квартиры, вспоминая, как это было раньше, а потом вдруг дразняще фыркнул. - Какой ты у меня все же сентиментальный... Ранимый и ласковый… котеночек. - А сам-то, - я легко двинул его плечом. - Сам-то!.. - Мне можно, - авторитетно заявил он тут же. - Я старый и пожил - мне теперь можно все. - Угу, конечно… Последовала еще одна пауза, а затем он вдруг спросил: - Тогда почему ты здесь? - В смысле - почему? - я лениво пошевелился в его руках, удобнее устраивая голову на плече. - Ну, ты же говоришь, что единственное, чего тебе хочется - это вернуться домой, - пояснил он. - Ну, да. - Но если здесь так невыносимо - почему же ты до сих пор не уехал?.. - В смысле?.. Практически не веря своим ушам, я приподнял голову и развернул к нему. - Ты, наверное, шутишь?! - Нет, не шучу. - Подожди, ты сам!.. - воскликнул я, - сам заставил меня пообещать тебе использовать эту возможность!.. Ты сам заставил меня переехать! Я же сразу отказался тогда, а ты устроил мне целую сцену - тогда, у дома родителей, ты что, не помнишь?! От возмущения у меня перехватило дыхание, я неловко глотнул воздуха и подавился. Он тихо рассмеялся и тут же успокаивающе заводил ладонями по груди и животу. В другой момент я показательно отстранился бы, вырвался из кольца его объятий, многозначительно уставился бы на него, но сейчас каждая секунда близости была на счету, наше время вместе могло кончиться в любой момент, поэтому я пару раз глубоко вдохнул, медленно положил голову обратно ему на плечо и расслабился. - Ты же понимаешь, - ласково сказал он, крепче прижимая меня к себе и снова обвивая руками, - что никто не держит тебя здесь, как на цепи?.. - Да, но… - Никто не гонит тебя палкой на занятия или в театр, никто не откажется от тебя, не заклеймит позором, если ты вернешься... ты никого не разочаруешь!.. А уж меня - так тем более, как тебе могло прийти такое в голову?! - Нет?.. - О, господи, конечно, нет! - изумленно воскликнул он. - С чего ты взял?! - Ну, - протянул я ошарашенно, - ты же сам говорил… - Что я говорил?!. - Ты не просто говорил - ты орал!.. Что такие шансы выпадают, может быть, раз в жизни, что надо двигаться дальше, что необходимо использовать потенциал и еще - что… что... - Что? - Что такие возможности выпадают не всем, а только некоторым… немногим… - забормотал я, окончательно стушевываясь к концу. - Я сказал: “Нам, обычным людям, такие возможности не падают с неба”, - тут же поправил меня он. - Вот что я сказал: “нам, обычным людям”. - Ну, при чем здесь это?! - снова воскликнул я, на этот раз с досадой. - Зачем ты это вспомнил?! Почему ты вообще это помнишь?! Он снова качнул меня, переместил руки и обнял поверх моих. Наклонился к уху и доверительно прошептал: - Я в твоей голове… Что вспоминаю я - то, на самом деле, вспоминаешь ты. Это ты помнишь ту фразу. Она тебя беспокоит - до сих пор, царапает изнутри… Разве не так?.. - Так, - прошептал я тоже. - Потому что это неправда. - Нет?.. - Нет, - я решительно качнул головой. - Ты не “обычный”, не “один из многих”. Ты лучше всех, кого я знаю, Холм… Меня - так точно. И талантливее. И если твое агентство, или продюсеры, или студии этого не видят - значит это они… они... - … идиоты? - улыбаясь, подсказал он. - Полные, непроходимые тупицы! Дегенераты и имбецилы! Он фыркнул и рассмеялся. - Да, я тоже так считаю. Не брать меня на главные роли - и с таким-то красивым лицом!.. - Я люблю твое лицо, Холм, - сказал я и улыбнулся тоже, дотронулся губами до излучины шеи, поцеловал ямочку, потом еще раз, и еще, и еще. - Я. Люблю. Твое. Лицо. Твое-мое лицо. И не смей относиться к нему уничижительно!.. Не смей думать о нем меньше, чем оно того стоит! Я тебе запрещаю! Сбоку снова раздалось насмешливое фырканье. - Однако. Какой ты строгий. - Да. - Молодой, но решительный. - Ну. - Прямо сказал - как отрезал. - Да, именно. Именно так - как отрезал. - Хорошо, - нарочито-покладисто согласился он, чуть выгибая шею, чтобы дать мне дотянуться до жилки, и тут же хитро добавил: - Но это же ведь и в обратную сторону работает, да?.. - В смысле? - В смысле, вот, например: мое лицо - это твое лицо, так?.. - Ну... - Мои руки - твои руки… - Это ты к чему? Удерживая меня поверх предплечий одной рукой, другой он скользнул вниз и сжал ладонью расслабленный член. - А, ты про это, - хмыкнул я. - Ага. Именно про это, - в голосе по-прежнему звучала насмешка, я все никак не мог понять, к чему он клонит. - Мои руки - твои руки. То, что я делаю моими руками, ты, на самом деле, делаешь своими. И наоборот. Он резко замолчал, словно ждал какой-то моей реакции. Я выдержал несколько секунд, потом нарочито небрежно поинтересовался: - Это все было к чему-то, Холм?.. Какой-то смысл был в твоей проникновенной речи? Или ты опять пиздел, лишь бы пиздеть?.. - Когда-нибудь, - задумчиво проговорил он, плавно заводя ладонь мне за бедро и начиная медленно поглаживать ягодицу, - я все-же научу тебя почтению к возрасту… - Ай!.. Шлепок снова вышел чувствительным, я инстинктивно качнулся вперед, однако он удержал меня на месте и опять прижал к себе поперек груди. - Больно! - Да, будешь знать! Мне, может, тоже больно… глубоко внутри. Я засмеялся, и он сразу - тоже. Продолжая ласково поглаживать бедро, дотянулся поцеловал за ухом. - И, кстати, чтоб ты знал: смысл был, да. - Это какой же? - “Какой же”... Такой! - он фыркнул. - Раз твои руки - мои, то твое тело - и мое тоже. И я требую, чтобы ты лучше за ним ухаживал! - Так я ухаживаю… - Жрать быстрорастворимую лапшу в стаканчиках и хлебцы с утра, а потом весь день хлестать кофе литрами - вместо нормальной еды! Это не ухаживать!.. - Откуда ты знаешь?! Над ухом зазвучало скептическое и красноречивое молчание. Не дожидаясь очевидного ответа, я стал искать подходящее объяснение. - Я... экономлю, вот. - Да конечно! Порассказывай мне!.. Экономит он - на лапше, ага!.. Много уже сэкономил?.. - Не твое дело, сколько я сэкономил, - сквозь смех пробурчал я. - Сколько надо, столько и сэкономил!.. - Ага… сказки он мне рассказывает.... Готовить тебе лень, вот что!.. Или в супермаркет ходить… или… не знаю... На секунду он задумался, но тут же словно оборвал сам себя. - Да неважно!.. И, в любом случае, что бы там ни было - это не повод!.. Совершенно не повод так наплевательски относиться к телу, которое я… так люблю!.. - Как? - я провокационно потерся о его пах. - Очень сильно. - Очень сильно - это как?.. Я снова двинул бедрами. Он фыркнул и рассмеялся сам. - Так… Ты не меняй тему! Нечего тут… тереться! - А мне кажется, кто-то совсем не против, чтобы об него потерлись… - Ну, это-то да, - он снова фыркнул. - Но этот кто-то не решает… по крайней мере, сейчас! - Вот как? - я чуть выгнул спину. - Угу… - Это вот именно он - кто не решает - это он в меня сейчас упирается?.. - Угу, - бездумно повторил он, выдавая собственное возбуждение резко севшим голосом, и так же бездумно толкнул на себя, плотно вдавливаясь в расселину. Некоторое время он держал меня так, чуть покачиваясь, толкаясь влажной головкой, проезжая ею вверх и вниз, помогая себе рукой. Постепенно его движения стали более плавными, замедленными, расслабленными. Напоследок прижавшись крепче, он расслабил руки, выпуская меня из захвата и слегка отодвинулся. Я вздохнул и снова бессильно оперся на него, положил голову на плечо. - Как я устал от всего этого... - Да, - он тоже вздохнул. - Трудно быть далеко от того, кого любишь. И даже Скайп не помогает… - Ни хуя не помогает... В какой-то момент я почувствовал, что ноги слабеют, я наваливаюсь на него сильнее, в тепле и безопасности его тела начинаю засыпать… как вдруг сознание непроизвольно вздрогнуло: - Холм… - Ммм? - сонно пробормотал он. - Холм, ты сказал, что ты здесь не для этого… - Когда? - Ну, вот, раньше, - стал вспоминать я. - Ты сказал: “А во-вторых, ты и сам знаешь, что я здесь не для этого”. А для чего?.. Он расслабленно вздохнул. - На самом деле, гораздо интереснее, почему здесь ты, не находишь?.. Наверное, для этого я здесь - чтобы ты понял, почему все еще здесь ты сам… - Какие-то глупости ты несешь, - я вздохнул и уютнее устроился в его объятиях. - Как всегда: такие глупые глупости... - Оставим в покое уровень моего интеллектуального развития… Он фыркнул, и я вслед за ним, а потом повторил: - Но все-таки, ты не ответил: почему ты все еще здесь? Почему до сих пор не бросил все и не вернулся? - Ну, ты же сказал… - Это не причина, - мягко, но настойчиво перебил он. - Кто что сказал - я или твой отец, или агент: это не причина. Должна быть другая, лучше. - Не знаю, - вздохнул я. - Другой у меня нет. Он нетерпеливо переступил с ноги на ногу. - Конечно, есть!.. Есть, должна быть - разумеется! Подумай!.. - Ну… - Ну?.. - Я не знаю! - в очередной раз сдался я. - Понятия не имею. - Врешь, - констатировал он, на этот раз как-то удовлетворенно, словно загадал про себя, что я отвечу именно так. - Врешь, ты все прекрасно знаешь. - Если бы я знал, то сказал бы... - Ну, подумай. - Не знаю! - Но только быстрее - у нас осталось не так много времени. - Холм... Сердце вдруг пропустило удар, и с нарастающим страхом я понял, что он прав: галлюцинации не длятся слишком долго, а мы и так, кажется, превысили все допустимые пределы... Совсем скоро он исчезнет, и я снова останусь... снова... - Холм!.. - Что? - Подожди, не уходи, - я судорожно вцепился в его руки. - Если ты мне скажешь. - Я и сам не знаю - честное слово! Я не знаю! Я сказал бы, если бы знал!.. - Ну, - протянул он подбадривающе, словно подсказывал ребенку, - может, дело не во мне?.. Может, дело в тебе? - Что ты имеешь в виду? - Может, даже несмотря на то, как тебе здесь трудно… Может, как-то подспудно, ты все же чувствуешь, что это нужно?.. Что это - твое?.. - Что - театр? - Ну, да, - он кивнул. - Сам театр и все, что тебя к нему ведет: учеба, тренинги, занятия, репетиции и так далее?.. Я нахмурился. - Я не понимаю, что ты хочешь сказать, Холм. - Я хочу сказать, - терпеливо пояснил он, - что театр - это часть тебя. Как и я - часть тебя. Ты не можешь отказаться от части себя, по крайней мере, добровольно - ты на это не способен. Никто, в общем-то, на это не способен, никому это не под силу... Ты связан с ним, с театром, и он тебя не отпустит… Как и я - не отпущу. - Ну и что, я вернулся бы домой и по-прежнему занимался бы театром! Не вижу разницы - здесь или там! - Прекрасно ты видишь эту разницу, прекрасно! Все возможности и перспективы здесь - и дома. Иначе ты давно вернулся бы, ты сам это отлично понимаешь!.. - Ничего я не понимаю… - Не надо мне тут!.. Строить из себя. - Что строить, я ничего не строю! Что строить-то?! - Невинность, - он насмешливо фыркнул. - Этот поезд давно ушел. - Ясно. Кто о чем, а тебя все на похабщину тянет. - Ага, - он тут же радостно закивал. - Еще и как. Но ты ответь мне на один вопрос, хорошо?.. Только на один. - Это какой? Дрочу ли я на тебя вечерами? Он самовлюбленно задрал подбородок. - Тоже мне вопрос!.. Это я и так знаю!.. Вот позавчера, например, у тебя была часовая пауза между занятиями - ты что делал, а?.. Небось, в библиотеке сидел, готовился?.. - Да пошел ты, - не сдержавшись, я рассмеялся. - Не твое дело, где я был и что делал, понятно?! - Ага-ага, - он нарочито-понимающе закивал. - Конечно, не мое, куда уж мне. Ты у нас взрослый - сам решаешь: в туалете ли дрочить или… - У тебя там был какой-то вопрос, - все еще посмеиваясь, я прервал его бормотание. - Что ещё тебе хотелось бы знать?.. Напоследок он снова фыркнул, словно выпуская из себя последние щекочущие смешинки, а потом его голос зазвучал мягко и вдумчиво: - Чего ты хочешь? - Сейчас? Или вообще? - Тебе одиноко, - пояснил он серьезно, - но ты все равно остаешься здесь, ходишь на занятия. Ты не пропустил ни одного, ни разу не опоздал, ни разу не пришел не готовым к семинару или практическому - я же вижу… Ты мог бы приехать на выходные, не так ли?.. - Да, - прошептал я, отчего-то холодея. - И почему ты до сих пор этого не сделал?.. Почему не прыгнул в самолет в пятницу сразу после занятий?.. - Я… я не знаю… Это был такой простой вопрос, такой убийственно простой, такой очевидный, что я просто не мог поверить, что до сих пор не задал его себе. - Не знаешь?.. - Нет, - ошарашенно выдохнул я, чувствуя, как вдруг задрожали колени и все тело сначало бросило в холод, а потом покрыло испариной. - Нет… - А я знаю, - сказал он вдруг тепло и ласково. - В субботу утром у тебя класс по актерскому мастерству в театре, который ведет… - … Лундеберг, - машинально закончил я. - Борье Лундеберг. - Тот самый... - Борье Лундеберг. - Да, и в этом классе вас только… - Пятеро. - И чтобы попасть в этот класс вы проходили… - … пробы… - Да, и на первом туре вас было… - ...сорок шесть… - Сорок шесть, - торжествующе заключил он. - Вас было сорок шесть, а отобрали только пять. И ты - ты среди этих пяти… - Ну и что? - слабо запротестовал я. - Я даже не очень хорошо помню, что читал на пробах… Это просто случайность, не более… - Нет, - улыбаясь, возразил он. - Это не случайность. Театр - это часть тебя, и временами она функционирует как бы сама по себе, пока твой мозг занят… другими вещами. - Ну и что?.. Ну и что, я все равно мог бы приехать на выходные - тут недалеко… Ну, пропустил бы… ну, или на неделе тогда… - Ты прекрасно знаешь, - он ласково провел ладонями по моим предплечьям, - что приедь ты вот так, сейчас… особенно сейчас, когда тебе грустно, когда кажется, что никогда не привыкнешь... когда тоскуешь… Приедь ты сейчас - ты не уедешь. Ты останешься дома… Ты это знаешь прекрасно, как и то, что потом - может быть, не сразу, может, через какое-то время, все же пожалеешь… - Нет, я не… - Ты знаешь это сам, - шепнул он мне в ухо. - Ты не хочешь этого - пожалеть. И никто не хочет… ты хочешь другого. - Чего? - я слегка развернул к нему голову. - Чего я хочу? Он негромко хмыкнул. - Ну скажи мне ты. Оставаясь здесь - какую цель ты преследуешь? Чего добиваешься? Чего ты хочешь?... До сего момента ответ на этот вопрос я знал четко: чтобы его руки наконец сомкнулись вокруг меня - вживую, а не во сне. Это было все, чего мне хотелось. Однако теперь он говорил таким вкрадчивым и одновременно таким уверенным тоном, что стал сомневаться: действительно ли я был уверен, отдавал ли себе отчет… Он ждал молча, но в его молчании была добрая, согревающая улыбка, словно бы этот ответ он знал заранее, словно на самом деле его знал я и сам, но подсознательно, не подозревая о своих истинных мотивах, так что теперь он только ждал, когда я “прозрею”, только подталкивал меня в нужном направлении. - Подумай, - продолжил он, чуть сжимая объятия, словно для того, чтобы помочь мне понять или вспомнить быстрее. - Чего ты хочешь? - Не знаю… Наверное, как-то состояться, что ли?.. - Да, - он одобрительно кивнул. - Это важно для каждого, а для актера - тем более. А еще? - Мне хочется играть разные роли, - продолжил я отчего-то быстро, словно бы ответ был готов давно и сам просился наружу, а мне нужно было только открыть рот. - Жить разные жизни, - он снова кивнул. - Конечно. Это все? Или есть еще что-то, чего ты хочешь?.. - Я хочу… хочу… - несколько секунд я искал ответ, а потом вдруг понял: - Я хочу, чтобы ты мной гордился, Холм. Не потому… Я запнулся. - … что я люблю тебя, - подсказал он. - А потому, что ты чего-то добился, да?.. Я торопливо закивал, и он продолжил: - Я понимаю. Я буду гордиться тобой в любом случае, кем бы ты ни был. Но, видишь ли… Если я буду знать, что рядом со мной ты стал тем, кем был рожден стать… На секунду он остановился, словно подбирая слова, а когда заговорил снова - тихо и доверительно - голос был наполнен теплом и любовью, обвивался вокруг меня, с какой-то нежной благодарностью ласкался к груди, к самому сердцу. - Я буду гордиться и собой тоже... Буду знать, что именно рядом со мной ты добился чего-то стоящего, понимаешь?.. - Понимаю, - прошептал я. - Буду знать, что это рядом со мной ты двигался вперед, вверх - иногда бежал, иногда шел, а иногда полз… Падал, поднимался и двигался снова: упрямо, из последних сил, но добивался… Что я - именно я - вдохновлял тебя на это. Потому что знаешь… Как мои руки - это твои руки, как твое тело - мое... так и твои успехи - это мои успехи тоже… И наоборот: все, чего добиваюсь я - это и твои достижения тоже. Хотя… Он помедлил, но почти сразу заговорил снова: - Учитывая, как сейчас идет у меня, гордиться тебе пока особенно нечем. Я поспешно открыл рот, чтобы возразить, но он меня опередил: - И именно поэтому придется тебе сейчас стараться за двоих. Так и не найдясь с ответом, я просто кивнул. - Я беру иногда две смены подряд, - продолжил он затем, - когда есть время и возможность. Это немного утомительно, но зато это хорошие деньги, а деньги нам нужны. И я знаю - не просто чувствую, а знаю наверняка - знаю, как ты гордишься мной, теми усилиями, которые прикладываю я. - Да, Холм, я очень тобой… - А твоя работа - это учеба, и ты должен вкладываться в нее максимально. Ты и вкладываешься, я же вижу… Только... Он вдруг громко и насмешливо фыркнул, словно одним движением сбрасывая серьезный тон. - Только, кажется, и сам того не подозревая… - Кажется, да, - вынужден был согласиться я. - Она, конечно, сейчас не оплачивается - твоя работа, но это ничего не значит, это не главное. Зато в будущем… в будущем ты не только будешь заниматься любимым делом - так, чтобы все вокруг падали замертво в восхищении… - Да-да. Конечно, - скептично хмыкнул я. - Именно так, у меня нет никаких сомнений!.. Но дело не только в этом... - Нет? А в чем еще? - Ну, тебе придется меня содержать, ты, надеюсь, не забыл? - сверху послышалось хихиканье. Я рассмеялся. - Забудешь такое, как же.. Ты же мне об этом напоминаешь каждый день! - Ага, - он шмыгнул носом. - Это чтобы ты как следует уложил это в голове. Крепко-накрепко. И что клюшки для гольфа мне нужны самые дорогие - самые-пресамые брендовые и дорогие, на меньшее я не согласен, я уже даже... Его прервал внезапно раздавшийся сигнал. На краешке стиральной машины завибрировал телефон - сработал второй будильник. - Тебе пора. - Нет, - я схватил его руками сзади, - нет, подожди, еще чуть-чуть… - Пора. - Пожалуйста, Холм, еще немного… Останься еще немного… - Я всегда с тобой, ты опять забыл… - Нет! - Не забывай. - Еще пять минут… - Одну. - Одну что? Минуту? - Да. - Холм… - Что? - Я люблю тебя. - Я знаю. - Сильнее, чем вчера. - Намного? - Намного сильнее. - Это хорошо. - А ты? - Что я? Люблю ли я тебя? - Да, все еще?.. По-прежнему?.. - По-новому. Каждый день по-новому. - Это как?.. - Сейчас закончится горячая вода. - Холм, постой… Как - по-новому?.. - По-новому - это как если бы я рождался каждый день заново. И в каждом этом новом дне был бы ты. И мы каждый день знакомились бы, влюблялись друг в друга, проживали бы целую жизнь и умирали прямо перед рассветом. А потом, с первым лучом солнца, рождались бы снова... И так - бесконечно. - Холм… - Ты скажешь мне, что я твоя вселенная? - вдруг спросил он. - Да! - поспешно откликнулся я. - Да, я скажу. Конечно, скажу... - Хорошо, - он вздохнул расслабленно и счастливо, промычал что-то неразборчивое и улыбнулся. - Скажи. Когда увидишь меня - скажи. Я буду ждать. - Да, я.. обязательно... - сердце стукнуло тревожно и больно, подавая знак. - Я скажу, я… Холм!.. Внезапно он ослабил руки, разорвал объятие и тут же отступил. В спину ударил холодный воздух. - Три. - Нет, постой!.. Еще немного! - Два. - Секунду! - Один. - Черт!... Черт, черт… черт!.. Сверху хлынули ледяные струи, я распахнул глаза и с шипением и бранью стал выбираться из кабины.