Небо над

- Как прошло рождество? - поинтересовался Давид, прихлебывая. - Дома был, со своими?.. - Угу. А вы? - я оглядел их по очереди. Оба пожали плечами. - Конечно. Риббе, пюре из кольраби, шерстяные носки и подарочные сертификаты от предков. Ну, рассказывай, чего нового, - Румен сделал глоток. Я прочистил горло. - Да, в общем... все то же самое. Как всегда. - Понятно, - он кивнул на стакан перед собой. - Ты пить-то будешь? - А, да, - я стал подниматься. - Пойду возьму… Вам надо? - Да вроде есть пока… - Окей. - Давай, - Давид коротко хохотнул и заблестел глазами. - Вернешься - я тебе про Марлона расскажу. Он в тот раз в Мексике такую девицу подцепил!.. Прямо пальчики оближешь, все говорил, что нашел свою вторую половину. Даже переезжать намылился, прикинь?.. А тут вдруг выяснилось, что она дочь чуть ли не главы картели… - Хорош пиздеть, - недоверчиво глянул на него я, опускаясь обратно на стул. - Чтобы наш Марлон, который такой весь из себя… Да он сроду в трамвай без билета не садился!.. И списывать, сволочь, никогда не давал... - Ага-ага, - закивал Давид. - Именно так. И еще… - Подожди-подожди, - я остановил его торопливым жестом, - пойду все же сначала закажу чего-нибудь, не дело это - такие новости и на трезвую голову... - Давай, - хмыкнул он. Я снова стал вылезать из-за стола, пытаясь отодвинуть громоздкий и неповоротливый стул, и в этот момент поднял глаза и увидел его: стоя в дверях, он повертел головой в поисках, а затем, улыбаясь, направился в нашу сторону. - Так а Кристиан-то придет? - “ни раньше, ни позже” поинтересовался Румен. - Боюсь, что нет, - Холм приблизился к ним из-за спины, остановился рядом и, все так же улыбаясь и смотря прямо на меня, повторил: - Кристиан не придет. Они развернулись оба, одновременно - медленно и недоверчиво, реагируя на знакомый голос, но словно не до конца понимая, укладывая в уме, кто на самом деле стоит перед ними. На несколько секунд повисла пауза, он пробежал глазами по их лицам, здороваясь одним взглядом, а потом снова поднял на меня смеющиеся глаза. Давид отмер первым. - Бля-а-а, - протянул он восхищенно, - вот это… твою же мать… - Я как раз собирался вам сказать, - начал я, уже тоже не сдерживая улыбки. - Блять, Холм!.. Давид вскочил со стула и бросился обниматься. Откинув голову, Холм расхохотался, и они тут же стали хлопать друг друга по плечам. - Старик, сто лет тебя не видел! - то и дело восклицал Давид. - Где тебя носило все это время?! - О, это длинная история, - по-прежнему смеясь, воскликнул он. - Давай к нам, садись, - Давид засуетился, передвигая стулья и освобождая место. - Садись-садись… Сейчас пива возьмем, рассказывай!.. Ты же, вроде, в фильме снимался, да?.. - Это же сколько времени прошло!.. - Немного прошло, да… - Слышишь, а ты знал, что он придет?.. Они оба обернулись ко мне одновременно: Давид - с выражением радостного удивления, Холм - насмешливо, с озорными огоньками в глазах. Я поднял брови, наклонил голову и красноречиво уставился на Давида. - Постой, подожди-ка... … шестеренки, натужно скрипя, стали набирать ход, вкручиваться одна в другую... - Подожди, ты что… - он глянул на меня, на улыбающегося Холма, потом снова на меня, - вы что… вы… вы что ли?.. Да?!. - Иисусе, что тут непонятного, - прервал его бормотание Румен. - Нет, подожди... - Пойду возьму нам пиво, - Холм фыркнул. - Тебе как всегда?.. Я кивнул и снова сел, закусывая губу и едва сдерживая смех. - У вас есть еще? - он окинул взглядом стаканы на столе. - Или вам взять?.. - У меня есть, - Румен показательно поднял свой, Давид, по-прежнему не спуская с него восхищенного взгляда, только и смог, что отрицательно помотать головой. - Хорошо, тогда я пошел. Напоследок он подмигнул мне и улыбнулся - привычной открытой и заразительной улыбкой, от которой у меня защекотало в груди и мгновенно поджались пальцы на ногах. Сам не зная отчего, я покраснел и смущённо засмеялся. Мое. Моя улыбка. Мое. Мой. - Ну ни хера себе, - протянул Давид, провожая его взглядом до стойки. - И давно вы?.. - Нет, не очень, - я выдохнул и расслабленно откинулся на спинку стула. - Месяц. - Целый месяц?! - он выкатил на меня глаза. - И ты, сволочь, молчал?! Я пожал плечами и снова рассмеялся. - Ну, и что, - все никак не унимался он, - все хорошо? - Да, - я кивнул, чувствуя, что краснею еще больше, и что мышцы на лице уже начинает сводить. - Все хорошо. Очень, очень хорошо… - Ну, супер тогда, - Давид радостно хохотнул и хлопнул меня по плечу. - Рад за тебя, старик! Я еще раз кивнул и, все так же улыбаясь, посмотрел на Румена. - Ну, а ты что скажешь? - А что мне сказать, - не отрывая взгляда от экрана под потолком, тот пожал плечами, поднял бокал и сделал несколько глотков. - Не знаю… что-нибудь?.. - Это не мое дело, - коротко ответил он. - Поступай, как знаешь. - В каком смысле?.. Это было странно - слышать от него такое: фраза прозвучала сухо, словно бы бесцветно, обманчиво нейтрально, и тем не менее, где-то вдалеке я без труда распознал темную, какую-то нехорошую ноту. Улыбка тут же ссыпалась с лица, я непроизвольно нахмурился и посмотрел на него выжидательно. - В прямом, - он снова пожал плечами. - Мне-то откуда знать… твоя жизнь. За столом воцарилось неловкое молчание. Я старался сообразить, что на это ответить и как вести себя дальше, а Давид поочередно переводил недоуменный взгляд с меня на Румена и обратно. - В чем дело? - наконец спросил я. - Да ни в чем, - он нарочито непонимающе поднял брови. - А что? - А то, - в висках застучало - пока еще тихо, словно в отдалении, но уже вполне ощутимо. - Ты что-то имеешь против? - Упаси господь, - Румен поднял ладони в защитном жесте. - Кто я такой, чтобы иметь что-то против?! Он показательно замолчал, но было совершенно ясно, что это еще не все, что ему есть еще, что сказать. - Но только ты потом, - не удержавшись, начал он снова, - потом, когда… - Ну, как у вас дела?... За этими вдруг открывшимися обстоятельствами я и не заметил, как Холм вернулся от стойки, держа в руках два бокала - мне и себе. Давид пододвинул ему стул, и он сел рядом. - Ну, рассказывайте... Какие новости? - Никаких, - коротко отозвался Румен. - Все как всегда. Как каждый раз. - Понятно… Мгновенно почувствовав напряженную атмосферу, он быстро оглядел нас по очереди, задержался взглядом на моем лице и, по привычке продолжая улыбаться, но теперь уже одними только губами, слегка нахмурился. “Что?” - мысленно спросил он. - “Что с тобой?” - Мы как раз говорили, - торопливо начал Давид, стараясь завладеть вниманием и перевести тему, - про то, как Марлон… в этой своей Мексике… - Я... Румен вдруг поднял взгляд от бокала, который сосредоточенно рассматривал с того самого момента, как Холм вернулся, и уставился на него в упор. - Я только что говорил… вот ему… Он кивнул в мою сторону подбородком. - … говорил, что это его жизнь, и ему решать, что делать и как справляться, когда ты нахуй съебешь. Снова. - Да пошел ты!.. Кровь мгновенно бросилась мне в лицо, хлестнула по щекам, огненной рукой пережала горло. - Какого хрена?! - Эй, эй, подождите, - подорвался Давид. - Какого хрена ты суешься не в свое дело?! На нас обернулись с соседних столиков. - Тихо, тихо… - Холм тут же вытянул руку и накрыл мою ладонь, сжал ее, привлекая внимание. - Тихо, успокойся, ничего страшного… - Какого… блять… Неловко толкая назад стул, я стал вставать, но он тут же удержал меня за плечо и мягко усадил обратно. - Подожди, успокойся… Посмотри на меня?.. - Какого хуя?! Кто ты такой, чтобы это говорить?! Как ты смеешь такое... Я чувствовал его прикосновения и, пусть и отдаленно сейчас, но все же по-прежнему слышал голос, однако, заставить себя остановиться и сделать то, что он просил - перевести на него взгляд и переключиться - было выше моих сил. Перед глазами рябило, я едва успевал делать короткие, жгучие вдохи - их хватало только на то, чтобы снова и снова, будто на заводе, выплевывать в лицо Румену: - Как ты, блять, смеешь?! Румен смотрел на меня в упор, молча, и в какой-то момент, на самом краю сознания, я отметил странное выражение в глубине его глаз - сожаление или, может быть, сочувствие - однако там и тогда разбираться в этом у меня не было ни сил, ни желания. - Кто ты такой, чтобы судить?! Как ты смеешь?! Он вдруг моргнул, словно скидывая с себя оцепенение, и едва уловимо прищурился. - Знаешь, чего он так орет? - обманчиво спокойно обратился он к Холму, и когда тот перевел взгляд, продолжил: - Ему страшно. - Нет, - разом теряя голос и запал, я натужно засипел и затряс головой, - нет, нет, нет… - Ему страшно, - повторил Румен, - что это правда. Что так и будет - снова. Холм чуть сильнее сжал мои пальцы - это помогло мне повернуть голову и найти его глаза. Несколько секунд я смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова, словно парализованный. Внутри, в висках, кровь билась и кричала: “Сделай что-нибудь! Не молчи, скажи хоть что-то! Мотай головой, выдерни руку, переверни бокал, заедь по физиономии Румену - что угодно, что придет в голову, только быстрее!.. Быстрее, пока он не поверил, что это правда, что ты с самого момента возвращения боишься этого - что всегда будешь этого бояться: что бы ни говорил ему, как бы ни уверял, что прошлые страхи давным-давно остались позади!.. Что ты всегда - всегда, слышишь?! - всегда ему немного лжешь, не веришь до конца, что теперь он останется, что всегда подспудно думаешь, что все - все это ваше надежно спрятанное, ваше закрытое на замок счастье - все может разлететься вдребезги, в один момент!.. Когда он решит, что хочет идти дальше, что может идти дальше - без тебя… Давай, не молчи: скажи, что это не так, что ты не боишься этого по-прежнему - и это теперь, когда он приложил столько усилий, чтобы убедить тебя в обратном! Он все равно узнает правду - но только не сейчас, не сегодня!.. Солги же ему, скорее!.. Ну?!.” Кажется, я машинально открывал и закрывал рот в безрезультатной попытке исторгнуть из себя хоть что-то, хоть какой-то звук, и он, видя эти потуги, пришел ко мне на помощь: успокаивающе улыбнулся одними глазами, а потом просто перевел взгляд, “отпустил меня”, избавил от необходимости говорить и доказывать что-то прямо сейчас. - Я не съебу, - обратился он к Румену. - Больше никогда. - Как скажешь, приятель, как скажешь, - тот фальшиво-безразлично пожал плечами. - Я серьезно. Румен отставил бокал и посмотрел на него в упор. - Видишь ли, я-то с тобой не сплю, так что меня убеждать не надо… Он побледнел и резко сжал пальцы вокруг моих, так что костяшки ударились одна о другую, а кисть прошило резкой болью. Я непроизвольно изогнулся, и он тут же испуганно отдернул руку, но через секунду снова протянул ее и накрыл мою, погладил большим пальцем кожу - виновато и нежно. - Не слушай его, - слова снова посыпались с губ сухим, жестким горохом, - он ничего не знает! Не слушай его! Нихуя… он… Это все ложь!.. Румен перевел на меня тяжелый взгляд. - Ну да. - Подождите, - наконец встрял Давид, жалобно и примирительно, - ну чего вы, а?.. Ну чего вы?! Ну что тут такого: сошлись, разошлись, снова сошлись… Чего, всякое бывает, ну… - Угу, - с напускным согласием кивнул Румен. - Всякое бывает, это точно. - Ну, вот, - торопливо забормотал тот, то и дело тревожно пробегая взглядом по лицам, - я и говорю: чего вы, ну?.. Что было, то прошло… Давайте выпьем лучше, а?.. Однако пить Румен, по всей видимости, пока не собирался. - А ты помнишь, Давид, как наш хороший приятель колеса жрал горстями?.. Рука Холма мгновенно застыла, словно примерзла к моей. - Помнишь? - продолжил Румен, как ни в чем не бывало. - Как было весело, ммм?.. - Да ладно тебе, - снова забормотал Давид, - это же было сто лет назад, чего сейчас старое вспоминать-то?! - Угу… А когда он в сортире в “Лондоне” дорожку разложил - моей библиотечной карточкой, к слову?.. А потом кто-то стукнул в полицию, и через десять минут приехал наряд… А у него зрачки на пол-лица. И как мы с тобой его оттуда выводили - помнишь?... - Не смей не смей, не смей… - шептал я, почти не дыша и не моргая. - Не смей, не смей… не это, только не это, не надо… не смей… не говори... Румен вдруг растянул губы в какой-то чудовищной улыбке. - О, а вот тот забавный случай, когда колеса попались левые, и он потом полночи представлял себя устрицей?.. Устрицей, которую едят. Помнишь, Давид?.. Тот ничего не ответил, и Румен продолжил, нарочито пожимая плечами: - Ну, чего там, подумаешь: поймал чувак бэд-трип, бывает… Устрицей, которую едят - смешно же, да?.. Есть о чем вспомнить, правда?.. "Меня съедят, заживо!.. Меня не будет!.. Не трогайте меня, не ешьте, я ещё живой!.." Оборжаться!.. Что там тот рюсс - пфф!.. К тому моменту у меня уже закончились слова, и я только коротко дышал, не в силах посмотреть куда-то в сторону, оставаясь словно привязанным к его взгляду. - Мы ему, помнишь?.. Все твердили: пойдем домой, пойдем… А он такой: “Я не знаю, как ходят, я устрица…” Устрица, блять! Наконец он замолчал и протянул к бокалу руку, цепко, почти судорожно схватил его, и поднял, неловко расплескивая по столу. - Но это еще было не самое веселое, - он глотнул и едва заметно поморщился. - Самое веселое началось потом… помнишь, Давид?.. - Да, - вдруг сказал тот, и я медленно повернул голову. - Помню. - Помнишь, - протянул Румен. - И я помню… “Устрицы же дышат под водой, обычный воздух им не нужен… Значит, и мне не нужен”. Так было? - Да, - глухо подтвердил Давид. - И вот была умора, когда он сел и… сука, перестал дышать… Вот умора!.. Мне, говорит, не надо, прикинь?.. И как мы с тобой… А, тогда же и Марлон с нами был, да?.. Точно! Был с нами Марлон… А этот… наш приятель… Просто решил не дышать!.. Он, блять, устрица, ты понимаешь!.. И как мы его трясли - а что ты с ним сделаешь?.. У него бэд-трип, он гребаная устрица!.. Вот когда губы синеть начали, когда он заваливаться стал… Тогда только… Помнишь, как ты на него орал, дружище?.. И трясло тебя всего - зуб на зуб не попадал, помнишь?.. “Дыши! Дыши, сука, только дыши! Что хочешь, только дыши!”.. У Давида как-то разом сморщилось лицо, он прикусил губу и, резко отвернувшись, уставился в сторону. - Ничего, - продолжил Румен, - постепенно задышал, ничего… А мы с ним, как с младенцем: давай, мол, вдохни… за маму, за папу… Ну разочек, ну другой. И друг за другом смотрели - чтобы не вмазать ему по роже… Если бы начали - уж не знаю, как остановились бы. А этот - ничего… очухался помаленьку. Сидел потом… смирненько, пока не отпустило. Бормотал только: “Он меня убьет, убьет...” Уж кто там его убьет, что за “он” такой… Не знаешь? Он вдруг обратился к Холму. Тот молчал. - Вот и я не знаю, - удовлетворенно кивнул Румен. - Прямо не имею никакого представления. Паранойя под кайфом - дело такое… Никому не пожелаешь. В молчании Румен снова ухватил бокал, добела сжал на нем пальцы и сделал два больших глотка. - А где же были вы? - вдруг подал голос Холм. - О, - Румен вдруг расхохотался, хриплым, каким-то безумным смехом. - Да он нам такой театр закатывал - любо-дорого! Чуть ни при нас спать шел в десять вечера… Такой весь примерный, бойскаут херов. Мне, говорит, надо лечь пораньше - завтра родителям обещал помочь, ага. И уроков много задали. Чуть ли ни, сука, в пижаме, с зубной щеткой во рту дверь открывал… Прямо Оскара давай. А на следующий день воду хлестал, как не в себя. Но хоть дозу не перебирал, и на том спасибо. И про устриц не заикался. - Мы думали, тот случай… его остановит, - пробормотал Давид, бросая на меня быстрый, извиняющийся взгляд. - Ага, - подтвердил Румен. - Думали, что остановит. Только ни хрена - он как их жрал - колеса - так и продолжил жрать. Холм протянул руку и взял свой бокал, отпил и медленно поставил обратно на стол. Румен проследил за его движением, дождался, пока тот поднимет на него глаза, и сказал: - Жрал. А потом его ебали по трое. Холм крупно вздрогнул, словно от удара, и со своего места я почувствовал, как замерло его сердце. - Как ты… Секунда - и в голове завыло, закричало, заколотило тугим барабанным боем. Перед глазами снова поплыло, я схватился свободной рукой за край стола. - Как ты смеешь... - Что, не нравится? - не обращая на меня внимания, Румен по-прежнему не опускал взгляда. - Это было в первый раз, да?.. Это когда ты с этой, как ее… А его поебывал на стороне, втихую. Так же было, нет?.. - Это было давно, - после долгой паузы ответил Холм, и в первый раз в жизни я не узнал его голос. - Давно, - нарочито покладисто согласился Румен. - Ты прав… это все меняет. - Блять, приятель, ты все же перебарщиваешь, - протянул Давид, качая головой. Я собрал все оставшиеся силы - их оставалось немного, но те, что были - каким-то чудом я собрал их в себе, завязал тугим узлом внутри и, только надеясь, что ноги не подведут меня, и я не завалюсь в бок, стал медленно вставать. - Пойдем отсюда, Холм, пойдем… Пойдем, слышишь?! - А во второй… во второй… - Заткнись, блять, какого хуя?! - в ушах бухало, все громче и злее, и чтобы перекрыть этот невыносимый грохот, я заорал, сжимая кулаки и разбрызгивая слюну. - Заткнись, ты наговорил уже достаточно! Заткнись! На нас снова заозирались. Наощупь я нашел его руку и вцепился в нее, стал тянуть на себя, но он словно прирос к этому чертовому стулу, словно прочно держался у Румена на крючке. - А когда ты снова съебал, он закрылся дома, - продолжил тот, будто меня не слыша, - весь такой из себя спокойный и серый до блевоты, такой до хуя умиротворенный, что мертвечиной за версту несло… Мы тогда, помню, зашли, я вокруг глянул и подумал… Знаешь, о чем я подумал?.. Холм смотрел на него молча, добела закусив краешек губы. - Я подумал… Мы с ним дружим сколько лет уже… не помню… много. Всякое бывало. Но такого дерьма, как с тобой - такого дерьма никогда не было. И, знаешь… Знаешь, в тот раз я подумал, что ну, нахуй - лучше бы переболел и переебал все, что движется… Пусть бы как в прошлый - ничего, мы бы присмотрели… Лучше бы так: оторвался и забыл твою рожу раз и навсегда, чем тупо в точку смотреть и ждать, пока ты, сука, позвонишь из этого своего, где ты там был… Или, может, я не прав?.. Может, все не так было?.. И он посмотрел на Давида. Тот замешкался и опустил глаза. - Ну… может… я не знаю. - А я знаю, - отрезал Румен. - Говорю, что знаю. Что сам видел. Он залпом допил остатки пива и грохнул бокалом об столешницу. Вытер рот рукой и, глядя на Холма, продолжил: - Так что извини, что я тут не ссусь от радости, увидев тебя, такого раскрасавца. Но, видишь, ли, я и не обязан. Не нравишься ты мне. - А Кристиан, значит, нравился? - помолчав, спросил Холм. Румен поджал губы. - А ты себя с ним не сравнивай. С ним он был… в своем уме. - Это не твое дело, - заговорил я, машинально опускаясь снова, вслед за его рукой, которую он так и не оторвал от стола. - Не твое дело! Не суй свой нос!.. - Не мое, - неожиданно согласился он, вдруг переводя на меня взгляд, и в нем я снова смог разглядеть то полуизвиняющееся, полусочувственное выражение, что заметил в самом начале этой отвратительной сцены. - Не мое дело, с кем ты там спишь, не мне судить. Только и от радости скакать я тоже, вроде как, не обязан. Наконец он выдохнул последние слова и тяжело, обессиленно, замолчал. Какое-то время мы сидели, каждый уставившись в стол перед собой. Как ни странно, в голове немного успокоилось: все еще шумело в висках, но уже не так страшно, словно бы в отдалении, постепенно отпуская. Наконец Холм пошевелил пальцами, и я, словно просыпаясь, смог поднять на него глаза. - Пойдем, - сказал он затем, поднимаясь и подтягивая меня вверх за руку. - Мы все сегодня много всякого сказали, надо взять паузу и остыть. Пойдем. Румен молча передернул плечами. - Пока, Давид, - Холм подал ему руку. - Пока, - расстроенно подхватил тот. - Румен?.. - Да, - ответил Румен, не глядя, - счастливо. Увидимся. - Увидимся, - повторил Холм и, по-прежнему крепко держа мою ладонь, сделал шаг к выходу. - И, знаешь что?.. - не выдержал я. - Пойдем домой. Он сжал мои пальцы чуть сильнее, потер кожу на тыльной стороне, поперекатывал косточки, отвлекая внимание от Румена и обращая его на себя. Я поднял на него глаза, и он покачал головой. - Не сейчас. На сегодня хватит… нам всем. Пойдем. Я все еще инстинктивно медлил, не в состоянии начать двигаться. - Эй, - он осторожно потряс мою руку, а затем вдруг улыбнулся - одними глазами, только для меня. - Вы потом поговорите. Мы все потом сядем и поговорим… позже, хорошо?.. А теперь пойдем домой. Ты взял свои перчатки? Где они?.. Машинально, реагируя только на побуждающую интонацию его голоса, я заозирался по сторонам. - Они лежат на стуле, - сказал он ровно и спокойно. - Возьми их. Вот твоя куртка. Одевайся. Я кивнул и, ни на кого не глядя, стал натягивать куртку. На выходе он буквально силой перетянул меня через порог - тело напрочь отказывалось делать последний шаг на улицу, словно бы это была какая-то граница, за которой, освещенная лишь поверхностно фонарями, светофорами и отблесками новогодней подсветки, лежала черная, неизвестная, тревожная мерзлота. - Я все объясню, - торопливо забормотал я, как только лица коснулся холодный воздух. - Я сейчас все тебе объясню, послушай… Он бросил на меня быстрый, плохо различимый взгляд, а потом сосредоточенно стал поправлять шарф. - Надень перчатки, холодно, - сказал он затем. - Я все могу объяснить, я все тебе… Холм, послушай меня… - Конечно, - он коротко кивнул. - Мы обо всем поговорим, но сначала надень перчатки. Пытаясь заглянуть ему в глаза, то снизу, то сбоку, я стал лихорадочно заталкивать внутрь пальцы, не попадая по отверстиям и путаясь. - Послушай, это все было давно… Я тогда… Мне было плохо, я не понимал, что делаю и… С тех пор все… Все изменилось, и я… Черт!.. Черт, черт, черт!.. Захватывая край обшлага, он с силой потянул перчатку от себя, чтобы я смог вдеть руку, и таким же образом помог со второй. Затем отпустил мою ладонь, и она, больше не поддерживая им, безвольно упала вниз. Почти мгновенно - то ли от холода, то ли от напряжения - меня заколотило липкой нервной дрожью. Он вздохнул и притянул меня к себе. Как только тело ощутило его тепло, вдохнуло знакомый запах, я тут же почувствовал, что падаю - что ноги в момент ослабли и отказываются меня держать, и я падаю: с бешеной скоростью вниз, словно с обрыва в пропасть, в какую-то бездну, внутрь него. Я сжал пальцами ворот его куртки, вцепился, словно в самый край спасательного круга, уткнулся ему в шею, и тогда слова полетели снова, лихорадочно и неуправляемо, почти безумно: - Я не хотел этого рассказывать, я никогда не рассказал бы тебе, это слишком страшно… Или потом, через много лет, когда сам забыл бы половину… Мне было страшно тогда, понимаешь?.. Тогда и сейчас, но больше всего тогда, но все равно - даже после того случая, даже после бэд-трипа, все равно: страшнее было проснуться и снова понять, что тебя больше нет, и мне нечем заполнить… время, жизнь, я не знаю… Единственное, что помогало - ненадолго, но помогало - это таблетки, и я не мог перестать, не мог… Они давали мне забыть, вытеснить воспоминания о тебе из головы, заменить твое лицо другими и не сойти с ума при этом... Я тогда не знал, что это невозможно - забыть… Но я старался… Я должен был стараться, понимаешь?.. Я думал, ты не вернешься… Я много всего сделал - признаю: много всего, чего не надо было, но там и тогда… Я не разбирал, как будет лучше или безопаснее, или правильно… Я просто… Как мог, понимаешь?.. Он мягко покачал меня из стороны в сторону. - Холм, скажи, что понимаешь, - я вжался в него что есть силы. - Можешь говорить, что тебе противно, что ты не ожидал такого, что угодно - но только скажи, что понимаешь… Почему - понимаешь почему. Скажи мне, пожалуйста… Холм... - Конечно, я понимаю, - он вздохнул и согревающе потер ладонями от плеч по спине. - Тогда не молчи. Слышишь?!. Только не молчи. О чем ты думаешь?.. Не молчи, пожалуйста… Мне страшно, когда ты молчишь... Вдруг ты решишь... Прерывая мое судорожно бормотание, он обнял меня крепче. - Я не уйду. Ни сейчас, никогда. Не уйду, слышишь?.. Что бы ни было, что бы ни случилось - вчера или завтра: я не уйду. Никогда больше не уйду. Что ты такое придумал?.. Что за глупости?.. Ну, что ты?.. В ответ я только поглубже вдохнул его запах, по-прежнему комкая в пальцах воротник куртки. Он дотронулся губами до моего виска, покачал еще немного, а потом сказал: - Пойдем домой. - Да, - выдохнул я ему в грудь, по какой-то причине оставаясь стоять все так же неподвижно. - Домой. - Пойдем, - он снова поцеловал меня и легко потормошил. Тело с неохотой отпустило его, медленно и подозрительно разжало хватку. Я заставил себя оторваться от него, отступил на шаг и поднял голову. Он смотрел на меня тепло, ласково. И улыбался. Сочувственно и грустно. *** Я не запомнил, как мы дошли до квартиры - кажется, по инерции я все еще пытался объяснить что-то, как-то оправдаться, периодически срываясь в “тебя не было тогда рядом, я справлялся, как мог, я должен был просто жить день за днем - любым способом”, снова и снова твердя, что Румен не имел права, что это только наше дело и никого не касается, что он преувеличивает, и все было совсем не так. Он отвечал - односложно и тихо, чуть отстраненно улыбаясь, большим пальцем машинально потирая мою ладонь в кармане своей куртки и каждый раз повторяя, что не нужно волноваться, что все пройдет, страсти улягутся и все будет хорошо. Все будет хорошо. Потом, уже дома, я сидел на диване в гостиной, снова совершенно не помня, давно ли мы пришли и когда я успел снять куртку с ботинками, и ждал, пока он выйдет из ванной. Больше всего на свете я боялся в тот момент, что он опять станет смотреть на меня грустно и тихо - тем своим виноватым взглядом, который я уже видел, против которого был совершенно бессилен и от которого у меня дрожали руки, а тело трясло сильнее, чем от любой вспышки ярости. Посмотрит и скажет, что не имел представления, не мог даже подумать, сколько боли причинил мне, что недостоин, и что “такие, как он, не для таких, как я”, и бла-бла... Всю эту самоотверженную и глупую ересь, которая вполне могла снова возникнуть у него в голове и услышав которую, я больше не выдержу - самообладание окончательно изменит мне, и я просто не выдержу: упаду и завою, вцеплюсь в него мертвой хваткой - во что придется: в руку, в ногу, в свитер, в волосы - вцеплюсь не на жизнь, а на смерть, так что оторвать меня от него можно будет только специальными пожарными болторезами, перерезающими стальные тросы. Повисну на нем, пригибая к земле, к себе, одновременно осыпая проклятиями за малодушие и умоляя не оставлять меня, стану попеременно обнимать его и колотить что есть сил. Иными словами, сорвусь в самую неприглядную истерику, при воспоминании о которой буду потом морщиться и чувствовать глубокое отвращение к самому себе всю оставшуюся жизнь. С другой стороны - кого я обманывал: если, для того, чтобы он передумал уходить, мне пришлось бы биться в падучей на полу… как раз сегодня утром я собственноручно пропылесосил всю квартиру. Через какое-то время вода смолкла, я услышал стук вешалки для полотенец - раз, другой, третий. Секунды бежали, а она все лязгала и лязгала, грохотала по двери, словно там, внутри, он снова и снова, на какой-то петле, вытирал уже давно сухие руки. Я ждал - не меняя позы, не расцепляя стиснутых рук, и с каждым мгновением у меня все сильнее колотилось сердце. Наконец вешалка умолкла, он скрипнул дверью и оказался на пороге комнаты. Посмотрел на меня, потом вздохнул, сел рядом, взял за руку и потянул на себя. Я тут же забрался к нему на колени, обнял за шею, закрыл глаза и прижался всем телом. Потом мы молча сидели, я дышал его запахом, забирая его внутрь все более размеренными вдохами, а он медленно гладил мне спину и плечи. - Я убью эту сволочь. Сверху послышалось приглушенное фырканье. - Собственными руками, - подтвердил я, чувствуя, как тревога постепенно отходит и под его прикосновениями расслабляются сведенные мускулы. - И дважды не подумаю. - Прямо собственными?.. - Угу, - я поцеловал его у излучины шеи. - Этого пиздливого долбоеба. И насколько мир сразу станет лучше и светлее. Он хмыкнул - так же тихо, а потом покачал меня из стороны в сторону. Снова вздохнул. - Ну… Румен твой друг, он за тебя беспокоится… - Пошел он нахуй, - прихватывая нежную кожу губами, я тронул жилку, попутно с облегчением отмечая спокойное и ровное биение. - Он ничего не знает о нас. Он ничего не знает, какой ты на самом деле… - И тем не менее, - он скользнул пальцами в волосы и начал осторожно массировать мне затылок. - Он твой друг, он был с тобой рядом в самое… темное время. Он переживает. - Неважно, - снова буркнул я. - Это не дает ему права. Я с тобой и я люблю тебя… Тебя. Если ему это не нравится - пошел он на хуй. Он помолчал немного, а потом задумчиво произнес: - Ты знаешь, может быть, он в чем-то прав… - Нет! - сердце мгновенно дернуло, я инстинктивно сжал пальцы и снова стал зарываться в него глубже, словно бы кто-то прямо сейчас собирался отдирать меня от него силой. - Если ты снова начнешь сейчас говорить, что недостоин, что столько всего натворил, что тебе не верится, что такой, как я…. И все вот это прочее, всю вот эту хуйню, то я… Я… Я не знаю, что сделаю!.. Я не могу этого слышать, Холм! Ты самое лучшее, что у меня было, слышишь?! И не смей говорить, что ты в этом сомневаешься, только потому, что Румен… Или какой-то еще придурок... - Самое лучшее?.. Я резко отстранился и вцепился в него взглядом. - Да, самое лучшее. Не самое спокойное, нет… Уголки его губ дрогнули, медленно поползли вверх, и тут же потеплела синева - он улыбнулся. - Не самое спокойное, - повторил я, накрывая его лицо ладонями, фиксируя на себе, - и иногда мне хотелось сбросить тебя с обрыва - это правда, но я всегда тебя любил, и мне все равно, что кто-то там считает - Румен или родители, или кто-то еще… Мне все равно! - Хм... Все так же мягко улыбаясь, он приблизился и накрыл мои губы своими, позволяя мне пронестись вихрем по небу и внутренней поверхности щек, столкнуться на полном ходу со своим языком и вылизывать - жадно, отчаянно, почти истерично, то и дело неловко царапая зубами, выкусывая с корнем горькую траву дурных мыслей. Когда мой запал стал постепенно стихать, он ощутимо замедлился, вынуждая притормозить и меня, а потом тепло заводил по спине ладонями, продолжая нежно и мягко посасывать мои губы, возвращая меня в ровный и спокойный ритм. Когда я наконец вздохнул - спокойно и расслабленно, и обмяк, сильнее опираясь на его грудь, он уложил мою голову себе на плечо, замкнул вокруг меня руки и снова стал покачивать. - Только ты и я, Холм, - пробормотал я в бесконечной неге его тела, закрывая глаза. - Только ты и я. Потом он помолчал немного и задумчиво добавил: - Румен твой друг, вы с ним поговорите, и все будет в порядке. Я протестующе замычал. - Просто он не знает, - шепнул он мне на ухо и тут же легко поцеловал у раковины. - Ничего не знает о нас с тобой… - Вот именно! - буркнул я. - Не хер лезть в чужую жизнь... Он наклонился ближе. - Румен не знает, что мы с тобой решили начать все сначала, откуда ему знать?.. Там, в море… Что мы оба страдаем с тобой деменцией и амнезией, он не знает… - Нет, - эхом откликнулся я, потираясь о него щекой. - И даже если, - продолжил он, - даже если он тысячу раз прав… - Это не его дело! - Это правда, - он коротко кивнул и успокаивающе потер мне предплечье. - Не его. Но все равно: даже если он прав, и кто-то, может быть… Подходил бы тебе больше меня… все равно... Знаешь, что?.. - Что? - Это в моей кровати ты спишь… Голос, мой самый родной на свете голос - голос улыбнулся, и, даже не поднимая головы, я тут же увидел на его лице ту самую улыбку - счастливую и синюю, ту самую его-мою. Нашу. - Это на меня смотрят твои глаза по утрам. Мне ты улыбаешься. Мне рассказываешь, как прошел твой день. Со мной ты счастлив... Это у меня есть ключи от твоего дома. От нашего дома. Я обнял его что есть сил. - И это меня ты любишь. - Да. Это тебя я люблю, Холм. Он снова улыбнулся. Не глядя, заправил прядь волос мне за ухо. - Остальное неважно. Временно. А с Руменом… все образуется. Мы посидели так еще немного, я закрыл глаза и под мерный стук его сердца и легкие, ласкающие прикосновения начал уже погружаться в дремоту, как он снова подал голос: - Ты знаешь… Наверное, раньше это разбило бы мне сердце… - Что?.. - Все, что с тобой происходило тогда, - тихо пояснил он. - Что ты сделал с собой… Я знаю, что ты никогда не рассказал бы мне об этом сам, и в какой-то степени я даже благодарен Румену… Нам нужно такое знать друг о друге, и я рад… Нет, это не то слово… Он досадливо поморщился. - Не могу найти правильного… В общем, это должно было случиться, рано или поздно, и я благодарен за то, что все это всплыло именно сейчас. Раньше это разбило бы мне сердце. Все, что ты сделал с собой... Я крепче сжал вокруг него руки и уже набрал в грудь воздуха, как он вдруг добавил - странным, вмиг изменившимся, глухим голосом: - Мне надо тебе кое о чем рассказать. - О чем? - я мгновенно почувствовал тревожную ноту, отстранился и заглянул в глаза. Он прикусил губу - не так, как делал обычно, если хотел скрыть смех, а тяжело, грубо, с таким напором тараня клыком кожу, что та моментально побелела. Глубоко вдохнул, задерживая дыхание на самом пике, а потом протяжно выдохнул. - О том, что тогда сделал я. Вернее, - он чуть помедлил, словно собираясь с силами, - о том, что чуть не сделал. - Что ты имеешь в виду? Его взгляд, буквально мгновение назад синий и теплый, резко потемнел, сделался сырым и отстраненным. Я хорошо помнил в нем эту перемену: она наступала каждый раз, когда он с головой погружался в какие-то болезненные, тяжёлые воспоминания. В такие моменты он словно бы отгораживался и от меня, и от всего мира, плотным матовым стеклом, за которое я, как ни старайся, никогда не мог пробиться. Все, что мне оставалось в таких случаях, все, что я мог сделать, было лишь наблюдать за его сгорбленным силуэтом, ждать по эту сторону реальности, чтобы, как только он вернется в нее, как только темнота его отпустит, сразу обнять, укутать собой, согреть. Я накрыл ладонями его лицо и стал осторожно поглаживать кожу самыми кончиками больших пальцев. - Что ты имеешь в виду?.. Он сглотнул и медленно сказал: - Я чуть не убил человека. Внутри прошило ледяной иглой, я сделал короткий колючий вдох - воздух болезненно резанул по горлу, и только с большим трудом сумел заставить себя выдохнуть. - Что ты такое говоришь?.. - Я много пил тогда, в Копенгагене, - начал он так же заторможенно, смотря прямо на меня, но явно не видя, не различая черт. - Все катилось к чертовой матери, я был один, мне не с кем было… На секунду он запнулся, но почти сразу продолжил: - Впрочем, это не имело никакого значения: я все равно не мог ни с кем разговаривать. Я заменил людей на выпивку - она ни о чем не спрашивала, ее невозможно было разочаровать, и какое-то время это работало… спасало... Осторожно пошевелив пальцами, я постарался привлечь его внимание, но тщетно: он сидел по-прежнему ровно и обнимал меня за пояс, но в самом положении его рук, в том, как были опущены его плечи, угадывалась бесконечная слабость, безволие снятой с "креста" марионетки. - Но потом я перестал различать ту грань, за которой кончается иллюзия, бред и наступает реальность… Я много пропускал, опаздывал, по утрам у меня часто бывало похмелье, и всем приходилось ждать, пока я снова буду в состоянии работать… К тому времени отношения с режиссером были уже безнадежно испорчены: думаю, он сто раз пожалел, что со мной связался... А впрочем, что тут думать - он говорил это открыто. Мне приносили кофе, я кое-как приходил в норму, и мы снимали дальше. Он торопился, чтобы успеть до нового сокращения бюджета, так что ему приходилось закрывать глаза… Хоть и против воли, но он был вынужден иметь со мной дело. Не знаю, может, в этом и есть причина того, почему потом у меня так и не было ни одного нормального проекта... Но тогда я не думал об этом - о том, как это повлияет на будущее. Я ни о чем не мог думать вообще - кроме одного… Я знал, что он не почувствует этого, не услышит меня сейчас, но все равно прижался ко лбу губами - у него была холодная и влажная, покрытая испариной кожа. - Я не мог ни о чем думать, не мог сосредоточиться… Проговаривал свои реплики, а когда слышал “Снято!”, просто разворачивался и шел домой - иногда прямо в гостиницу, и в мини-баре всегда находилась нужная бутылка, а иногда через бары. Я не помнил ни их названий, ни месторасположения, все они были для меня как один, ничем не отличались друг от друга. Не знаю, как долго я сидел там каждый раз - иногда я звонил Мари, просил забрать, и тогда она отвозила меня в гостиницу, а иногда шел сам, вот только потом совершенно не помнил дороги... Однажды я проснулся в парке, на скамейке - меня разбудил какой-то бездомный, долго тряс меня, что-то бормотал... Я полез в карман - дать ему денег - но, как назло, наличных у меня не оказалось. Странно: я не помню ни одного лица из тех, с кем ненадолго сталкивался в то время в барах, но того бродягу - как будто вчера. У него было длинное, грязное пальто, шапка, низко натянутая на лицо, и глаза какого-то цвета… Я не видел никогда таких… Он вдруг замолчал. Отвел взгляд и нахмурился. Я не был уверен, стоит ли тормошить его, вырывать оттуда, из той реальности силой, поэтому просто погладил его по голове, чуть пропустил волосы между пальцев и оставил ладонь на затылке, чтобы, когда он вернется, тепло моей руки было первым, что он почувствует. - В тот вечер я должен был встретиться с исполнительным продюсером Исланд Медиа - тот мой второй контракт, который в итоге был расторгнут. Я так и не понял, зачем мне нужно было присутствовать лично - Лене могла бы уладить все сама, но она почему-то настаивала, говорила, что они все равно хотят встретиться со мной, хотят на меня посмотреть… Я забыл про этот ужин, он совершенно вылетел у меня из головы, так что когда она позвонила спросить, где я, и скоро ли буду… В тот момент я был в баре и уже не слишком хорошо соображал. Она заехала за мной, отвезла в гостиницу принять душ и переодеться, и я не нашел ничего лучше, чем выпить еще… Мне казалось, что без достаточной дозы я не выдержу этот вечер. Это был плохой вечер, вечер плохого дня… Он снова поднял на меня глаза, и меня мгновенно окатило холодом от гиблой, бесцветной пустоты, смотревшей на меня оттуда, где совсем недавно сияла и переливалась живая синева. Я непроизвольно сглотнул. - У меня были плохие дни - когда мне повсюду мерещилось твое лицо… На улицах, на перекрестках, среди людей… Будто ты звал меня, будто хотел сказать мне что-то, попросить… Будто тебе нужна была моя помощь, и я сам - будто я сам был нужен тебе. - Ты всегда, - я поспешно разлепил сухие губы, - всегда был нужен мне, даже когда я говорил, что это не так, когда отталкивал тебя - ты всегда был мне нужен, слышишь?.. Больше, чем что-либо другое на свете. Только ты, слышишь? Ты слышишь меня?.. - А потом я вдруг увидел, - продолжил он по-прежнему глухо, никак не реагируя на мои прикосновения, - в том ресторане… Тебя… Ты был там - ты!.. Я не мог поверить своим глазам, это был ты - твои волосы, твой профиль, твое тело… - Я?.. Но я не… О чем ты говоришь?.. - Ты сидел за столиком в углу, я видел тебя - наконец, после стольких месяцев, я мечтал только увидеть тебя, и ни о чем больше - и вот ты был там, в том же самом ресторане, куда я так не хотел идти!.. Я должен был знать, что этого не может быть, что это невозможно… Что это алкоголь играет со мной такую жестокую шутку - вот и все, ничего больше, только очередная иллюзия, бред… сон… Тебя не могло там быть. Наверное, подсознательно я прекрасно понимал это, но… Но я выбрал поверить. Я так хотел поверить в это, что выбрал… Между безумием и правдой я выбрал безумие, и несколько секунд… О, это были самые счастливые несколько секунд за все время, и я был готов сделать все, что угодно, продать что угодно - даже себя, если бы кто-то согласился меня купить… Лишь бы только эти секунды продлились, лишь бы они стали минутами, часами… Я был не против сойти с ума прямо там, на пороге ресторана, только бы навсегда застрять в этом моменте, в одном единственном моменте… Когда я наконец вижу тебя. И тут что-то вдруг изменилось в нем, что-то словно щелкнуло внутри: он прикрыл глаза, сжал зубы и часто и шумно задышал через нос. Я снова погладил его по голове, а потом приблизился и с нежностью, которой не испытывал никогда раньше и которая сейчас, кажется, неуправляемо хлестала из груди, поцеловал дрожащие веки, виски, щеки, нервно кривящиеся губы. Скользнул пальцами на затылок, прижался лоб-в-лоб и зашептал: - Все хорошо… Ш-ш-ш… Все хорошо… Я с тобой… Все прошло, все уже прошло… Все хорошо... - Он сидел там, - продолжил он, не открывая глаз, - парень, так похожий на тебя… Я только потом, когда было уже поздно - когда я увидел его лицо и понял, что это не ты, что я попал в ловушку - сам шагнул в нее, но сначала… Сначала мне казалось, что это правда, и я уже хотел броситься вперед, как вдруг этот второй… этот второй, большая шишка, исполнительный продюсер Исланд Медиа… Он вдруг положил ладонь тебе на колено - то есть, я думал, что тебе, но это был не ты, но тогда я не знал… И стал гладить, и ты - тот ты - ты старался вывернуться, уйти от этого тошнотворного прикосновения, но он все напирал, двигался ближе, шептал что-то… Что-то мерзкое, грязное - у того тебя дрожали губы и лицо… Он… Эта тварь… Он вдруг задохнулся, словно воздух пробкой застрял у него в горле, натужно сглотнул и замолчал. Я держал его, гладил и ждал. Через пару секунд он коротко вдохнул, так же отрывисто выдохнул - должно быть, это придало ему сил: он смог продолжить. - Эта уродливая тварь... Он насиловал тебя там, у всех на виду, словно владел тобой, словно купил… Насиловал - только одним прикосновением, но я видел… Видел, что он делал с тобой, как ты откидывал голову и старался оттолкнуть его ладонь, как тебе было… Каким дешевым ты чувствовал себя, каким никому не нужным, недостойным, грязным… Ты мог бы вскочить и вырваться, убежать оттуда, но ты оставался сидеть, только безуспешно старался убрать его руку, ты оставался… Словно бы наказывал себя за что-то… Этими мерзкими прикосновениями - словно ты сам наказывал себя… Будто однажды решил, что не достоин ничего большего, и никто никогда не предложит тебе… ничего больше этой руки, щупающей тебя под столом… Ничего настоящего, ничего больше этой унизительной, грязной, вульгарной мизансцены… Слезы текли по моим щекам горячими дорожками, я не оттирал их, а только сильнее прижимал к себе его голову, вдыхая каждое слово, срывающееся с губ, забирая их из его памяти раз и навсегда. И благодаря ли этому или просто темнота вдруг сжалилась над нами и отпустила его обратно, но в какой-то момент я почувствовал, как просыпаются его руки, как постепенно они наливаются привычной силой и волей, начинают осторожно ходить по моей спине, как, словно после долгой разлуки, тянется ко мне его тело, как оживает взгляд. - Я не знаю, что произошло дальше, - продолжил он уже почти привычным, осмысленным голосом, - вернее, знаю, просто не очень хорошо помню… Все это по-прежнему в каком-то тумане… Я вцепился ему в горло, этому… второму… Сделал несколько шагов, сжал руками его шею и стал душить. Это было так… Странно… Чувствовать, как под пальцами гнется трахея, как она трещит… Он не отталкивал меня, только хрипел, и у него были, знаешь… такие удивленные глаза… Я не выдержал, отпрянул - но только чтобы тут же обхватить за шею, а потом со всей силы вжаться в него, впечататься всем телом, укрыть собой. - Судя по всему, меня оттаскивали от него силой: когда я очнулся, вокруг валялись стулья, тарелки, остатки еды… Я… Если бы меня не остановили, я не разжал бы пальцы, я знаю это точно… Я убил бы его, понимаешь?.. Я убил бы человека. Наконец он замолчал, медленно прислонился к спинке дивана и устало опустил плечи, разом обмяк, словно до дна выпотрошенный этим изматывающим вечером, и только его руки продолжали поглаживать меня - машинально, бездумно, по вечной памяти тела. - В ту ночь я хотел тебе позвонить... Я сидел с телефоном в руках до утра, и каждый раз, как гас экран, трогал его снова. Снова и снова… Твой номер и фотография - я смотрел на них и думал, что никому больше - никогда в жизни - я не мог и не хотел бы рассказать, что сегодня чуть не убил человека. Что в моих руках была чужая жизнь, и я собирался оборвать ее - и там и тогда не отступил бы, не подумал бы дважды. Мне так хотелось услышать твой голос… Сказать, что без тебя у меня нет дома, что без тебя я бездомный… Как тот, в Неаполе, вечно пьяный, с грязными, уродливыми руками… Как знать, быть может, такая ночь была и у него?.. Может быть, как раз тогда он и завел того пса - чтобы не сойти с ума окончательно?.. Я понимал, что не сделаю этого - не наберу тебя, в самый последний момент обязательно сброшу: у тебя была уже другая жизнь, и я сам отпустил тебя в нее… Но твой номер и твоя фотография… Твое лицо… Словно ты был со мной в ту ночь, понимаешь?.. Мне кажется, это была самая страшная ночь в моей жизни, а ты… Словно ты был рядом. Смотрел на меня, улыбался и держал за руку. Я сделал вдох и выдох, а потом поднял голову и повернулся к нему. Он мягко оттер влагу с моего лица, осторожно провел большим пальцем под глазами. - Что же мы сделали друг с другом, - только и смог выговорить я, с силой прижимая к щеке его ладонь, целуя пальцы. - Что же мы наделали... Он вздохнул, потянулся до меня губами, а потом снова, как раньше, уложил мою голову себе на плечо. - То, что между нами, - сказал он затем тихо и задумчиво, - может нас уничтожить. Может сделать нас самыми счастливыми людьми во всей вселенной, но может и уничтожить. Убить… “Любовь убивает” - мне всегда казалось это просто ничего не значащей, сентиментальной фразой из третьесортной пьесы, но… В нашем случае это правда: любовь убивает. Мы должны помнить об этом... Мы уснули в тот вечер прямо в гостиной не раздеваясь: на то, чтобы дойти до спальни просто не было сил. Он сгреб в кучу диванные подушки и натянул на нас плед, положил на меня ногу и обвил руками. - Я люблю тебя, - сказал он, прикрывая глаза, пряча синее свечение. - Я никогда больше тебя не убью. И ты… не убивай меня тоже, пожалуйста. *** Через неделю он написал мне, Румен. Что извиняется, что влез не в свое дело, и не знает, что на него нашло. “Забыли”, - ответил я, но когда он сразу же предложил встретиться - с нами обоими - отказался. А потом, перед отъездом, стало некогда. - Завтра, - он пошевелился, и дома, в Осло, телефон снова съехал с подушки. - Пойдем в паб, будем смотреть футбол, и… уже через час - да какой час, через пятнадцать минут! - твой приятель Румен будет так мной очарован, что вытянуть из него все самые сочные, самые грязные подробности твоего… кхм… отрочества… не составит никакого труда!.. - Холм, а не пошел бы ты?! Грязные подробности ему понадобились, ты посмотри… Не смей, слышишь?! Он рассмеялся. - Слушай, - я помедлил, - если ты не хочешь, то тебе совершенно необязательно… - Я знаю, - он тепло фыркнул. - Но конечно же я пойду, почему нет?.. Он твой друг, и нам надо как-то наводить мосты… - Ничего вам не надо наводить, никаких мостов… Вам вообще не обязательно пересекаться, если ты не хочешь… - Все будет хорошо, не волнуйся, - он улыбнулся. - Лучше расскажи мне что-нибудь… - Что тебе рассказать? - Не знаю… что-нибудь. О чем ты подумал сегодня, когда проснулся. Я поднял глаза к потолку. - Не помню... - Мог бы сказать, что обо мне, - притворно-обидчиво он выпятил губу. - Мог бы, - хмыкнул я. - Но не буду. - Как это типично… молодежь… Вот в наше время!.. Я хотел сказать ему что-нибудь в ответ, что-то такое же совершенно не остроумное, но “наше”, вроде намека на его года и умственное развитие или социальную пропасть между нами, но вместо этого вытянул руку и погладил его лицо на дисплее - как отчего-то делал теперь все чаще и чаще. - Ты скоро приедешь, Холм... - Да, - он улыбнулся и, тоже по привычке, “потерся” о мою ладонь. - Совсем скоро, остались считанные дни. Время летит так быстро, знаешь… Иногда я возвращаюсь вечером домой, и мне кажется, что ты уехал только вчера… Что полотенце в ванной еще влажное с тех пор, как ты последний раз принимал душ, и в раковине еще стоит твоя чашка… - Как же нас с тобой так угораздило, - прикрывая глаза под его мягкий убаюкивающий говор, пробормотал я. - Так попасть… Он негромко хмыкнул. - Да… Все люди - как люди, а мы с тобой… как… как... - … как вирус, - закончил я за него. - Точно, - он снова улыбнулся, мягко и тепло. - Как вирус. Сидит внутри и… Ты спишь?.. - Нет, - пробормотал я, укладывая голову на подушке. - Говори… я скучаю по твоему голосу…