Небо над

- И я уже не знаю, чего он хочет… Я перемешивал на сковороде готовую смесь “Курица по-тайски”, а он привычно смотрел на меня с экрана лэптопа, с подоконника. - Все шло так удачно, - я поднес немного лапши ко рту, осторожно попробовал губами, - и вот теперь… Не знаю. Я, видите ли, не чувствую персонажа!.. Мол, я существую отдельно, а он - отдельно... - Да?.. Продолжая помешивать одной рукой, другой я потянулся за тарелкой. - … И если я не чувствую собственного персонажа... - Ммм… - … то никогда не пойму его мотивов, что им движет, чего он хочет, чего боится… Ну, все это - как обычно. - Угу… - И, блин, я старался и так, и эдак, а он говорит… Ох, черт, горячо!.. Кажется, готово... Говорит, что я лучше чувствую стол, за которым сидит герой, чем самого героя… - Представляешь?.. - Угу… стол… Я бросил взгляд через плечо. - Ты меня слушаешь? Чуть прикусив губу, он смотрел куда-то в сторону, мыслями явно далеко. - Холм?.. - Да-да, конечно... Я слушаю: стол. Ты чувствуешь стол. - Что-то случилось?.. Он как-то странно нахмурился. - Что-то случилось, - повторил я уже утвердительно. - Что? Скажи мне. - Можно я закурю? - неожиданно спросил он, протягивая руку к пачке. - Эмм… сейчас?.. - Да. Можно? Я молча кивнул, выключил плиту, сел и поставил лэптоп перед собой. Сцепил под столом руки. Он вытащил сигарету, чиркнул зажигалкой. Дым мягко скользнул по его лицу, он машинально прищурился и глубоко затянулся. - Ты меня пугаешь, - сказал я, изо всех сил стараясь не удариться в панику. - Что произошло? Что бы ни было - просто скажи мне. Он снова затянулся. - Что-то дома? С твоими?.. С моими?! - Нет, - он помотал головой. - Тогда не молчи! - воскликнул я нетерпеливо. - Что?! - Я должен тебе кое-что сказать, - выдохнул он вместе с дымом. - Но не знаю, как. Я откинулся назад и оперся спиной о стену. - О. - Да, - еще одна затяжка. - Я думал сегодня весь день, но так и не нашел способа… Не знаю - с чего начать и как продолжить.. - Может быть, - я прочистил горло и облизнул вмиг пересохшие губы, - может, ты начнешь с главного?.. - С главного? - Угу, - мне хотелось пить, но заставить себя встать и налить воды я не мог и продолжал сидеть перед ним, как приклеенный. - Давай ты начнешь с главного?.. Или с неглавного. С любого - как пойдет. Только скажи уже что-нибудь. Что случилось?.. - С главного, - повторил он, коротко кивнул и смял сигарету. - Холм?.. - Прости меня, - услышал я сквозь нарастающий шум в ушах. - Я сделал что-то, чего не должен был. Веки вдруг налились тяжелым, я машинально задержал дыхание и прикрыл глаза. От этих его слов, но даже более от глухого голоса и взгляда исподлобья, в груди заворочалось что-то холодное и сырое. “Чего не должен был” Он сделал то, чего не должен был делать, и теперь просил простить его за это. Когда человек, которого вы любите больше всего на свете... Кто-то, кто улыбается вам - только вам - так невозможно, так ласково и сине, что иногда вы глупейшим образом теряете дар речи, и единственное, на что вас хватает - это просто немо лыбиться в ответ... Тот, чей запах, голос, тепло мерещатся вам настолько явно, что нет никакого смысла отрицать: вы сумасшедший, вы вечный и любимый клиент психиатров, вы совершенно съехали с катушек однажды и навсегда, давным-давно, когда впервые увидели его, и лечить вас совершенно бесполезно - только зря разбазаривать национальный нефтяной фонд. Тот человек, чью одежду вы воруете, уезжая из дома, и не стираете потом неделями, притворяясь, что и здесь, в чужом городе, он по-прежнему лежит рядом, в вашей кровати, и обнимает вас. Чьи объятия симулируете перед сном, обхватывая себя руками и обнаруживая со временем, что способны засыпать только так. Чье радио слушаете, не понимая ни слова, чье любимое лакомство запихиваете в себя через силу - чтобы в вас было хоть что-то “его”, хоть какая-то его часть… Вы заменяете консервированными ананасами его член, язык, его тело, дыхание, биение сердца - вы хоть понимаете, как жалко это выглядит со стороны?! Тот человек, чью фотографию вы тайком вешаете на булавку в коридоре, рядом с дверью, чтобы каждый день притворяться, что он ждет вас дома. И тот, кого ждете вы, и четко знаете при этом, сколько месяцев, дней и минут: по вам можно сверять хронометры и астролябии и составлять график приливов и отливов. Когда он, этот человек, говорит, что сделал то, чего не должен был делать - ни при каких обстоятельствах, никогда, даже в случае глобальной катастрофы, даже если бы вдруг все мироздание перевернулось с ног на голову - например, если бы страшным и бесчеловечным законом вас обязали снимать с плеч рюкзак в общественном транспорте, разговаривать с незнакомцами и при этом смотреть им в глаза, покупать свеклу в супермаркете и - о, ужас! - есть ее, а по утрам пить зеленый чай; если бы Бьорндален на очередном этапе кубка мира развернулся бы посреди дистанции и сказал: "Да пошло оно все!", а потом снял лыжи и пешком отправился домой; или если бы на выходе из Икеи перестали продавать сосиски по пять крон и мягкое мороженое по десять - аж холод по коже, не правда ли?!. Даже в случае такого рода катастрофы. То, чего не должен был делать - даже если бы никто никогда не узнал об этом, все равно: не должен был… Когда он говорит вам это по видеосвязи из другой страны, а вы в это время пытаетесь разогреть готовый обед и как-то держать себя в руках - что первым приходит вам в голову?.. Что он бросил бутылку из цветного стекла в контейнер, предназначенный для бутылок из прозрачного стекла? Держал открытым кран с водой более пяти секунд? Вошел в автобус через дверь, предназначенную для выхода? Проехал без билета? Разливал кофе и раздавал бесплатные булочки на собрании членов правящей партии правых и консерваторов? Не пополнил запасы лыжной мази? Назло соседям перестал стричь газон перед домом? Ну и что, что у вас нет дома и, как следствие, газона - это не меняет дела!.. Или, в пару к новому дивану, который вы вживую еще не видели, но который не нравится вам заранее, априори - потому что он купил его без вас, совершенно без вашего участия - этот глупый диван на три сиденья плюс спальное место и "очень вместительнй отсек для белья" - купил и теперь уютничает на нем вечерами в свое удовольствие, пока вы здесь, давитесь ананасами и - только никому об этом не говорите: и глазом не успеете моргнуть, как вас упекут в психушку - смешиваете один с другим гели для душа с миндальным запахом, потому что, видите ли, ни один из них по отдельности не пахнет так, как он... Так вот: в пару к дивану приобрел и совершенно идиотские кресла, на которые - когда вы наконец вернетесь домой, в этом ли тысячелетии или следующем - он укажет вам широким жестом, распираемый первобытной гордостью диванодобытчика и креслоохотника, улыбаясь во весь рот, сверкая глазами и пританцовывая от нетерпения, и от вида которых вам - чтобы он не обиделся - придется впасть в неминуемый и бурный экстаз... как будто. вам мало. этих чертовых. ананасов?! Так вы себе это представляете?.. Нет, не совсем так. Совсем не так. И вы это знаете, не притворяйтесь. Вы представляете его… Прямо сейчас, закрыв на секунду глаза, вы представляете его с кем-то. На внутренней стороне ваших век воображение услужливо расцвечивает картинки - одну ярче другой: вот его руки - глядят, сжимают, ласкают, держат глаза, мерцающие в темноте его голова на подушке влажные, горячие губы язык хриплое дыхание плечи спина с капельками пота прилипшие ко лбу пряди волос. Он двигается. Запрокидывает голову. Зажмуривается, а потом резко распахивает глаза. Все, как вы помните. Он хочет кончить. Вы помните, как он выглядит в этот момент. Его член, как выглядит он: как он напряжен, как изнутри его распирает кровь. Его тело вибрирует, он готов. Готов кончить. Он хочет. В этот момент - не мира во всем мире, не сокращения производства пластика, не Ламборгини Авентадор, не банку для печенья в магазине сэконд-хэнд. Он хочет взорваться и быть собранным снова, по кусочку, по атому. В целое. Разделить эту вспышку, этот взрыв и это блаженство после - с… кем-то. С кем-то, у кого нет лица. Ни лица, ни голоса, ни имени - ничего. Есть только тело, в которое он вбивается прямо сейчас, перед вашими закрытыми глазами. “Я сделал то, чего не должен был делать” И еще вот это: “Прости” … Кто это был - мужчина или женщина? Я их знаю? Хотел бы знать? Или?.. Мимолетное знакомство в баре? Коллега по площадке, по ресторану?.. Кто-то из приятелей или бывших одноклассников, с кем он давно потерял контакт, а теперь вдруг случайно пересекся - в трамвае, на улице, на внезапной вечеринке, куда попал случайно, только в самый последний момент решив принять приглашение выпить - потому что ему действительно этого хотелось или просто чтобы, хотя бы ненадолго, снова почувствовать человеческое тепло?.. Когда это случилось? Вчера вечером? Ночью? Я рано лег, вчера был очень длинный день, и я устал, и лег рано, а он - после работы он должен был встретиться с кем-то… с друзьями... ненадолго, на пару пива… Вчера? Это случилось вчера? И сегодня утром он проснулся… не один?! И когда он получил мое первое смс - он был тогда… не один?.. Открывал его, мое сообщение, читал, щурясь со сна, потирая ладонью лицо, еще не осознавая, что произошло… Читал, а в это время кто-то просыпался рядом?.. Сегодня?.. Или… Или раньше? Два, три дня назад? На прошлой неделе?.. И все это время… Все это время я не знал?! Мы говорили - как обычно, и все было - как обычно… Или мне только так казалось?.. Я был настолько во власти предвкушения его скорого приезда, настолько поглощен ожиданием, что не заметил?.. Его смущения, неуклюжести, его коротких прощаний - или как обычно ведут себя люди, когда скрывают правду?.. … Где это произошло? В ресторане - в подсобке или в офисе его матери, когда все ушли? В гостинице? В чьей-то ванной?.. У нас дома? У нас… дома?! Там, где мои вещи, где я, где мы с ним, где “мы”… Дома?! Нет... Нет. Нет! Тысячу раз нет!.. Он не сделал бы этого! Не поступил бы так со мной! Нет!.. Этого не могло быть. Не могло - ни в одной вселенной, параллельной или перпендикулярной, завяжите вы ее узлом или пустите кольцами, ни при каком стечении обстоятельств. Никогда. Просто не могло. И точка! Он не поступил бы со мной так. Так, как… Как я поступил с ним когда-то, он не смог бы… В нем было слишком много благородства, он не стал бы - так со мной… Не стал бы... Я уверен. Но если… Если на самую малую долю секунды предположить… Если… … то почему? Ему было одиноко? В тот вечер - более, чем обычно, почти невыносимо? Одиноко?.. Он устал? Выпил? И то, и другое?.. Тишина нашей квартиры вдруг стала слишком громкой? Забарабанила в ушах, зазвонила набатом?.. Мне нельзя было уезжать... Мне нельзя было! Я знал, что нельзя: я чувствовал, я говорил, я просил!.. Они отправили меня сюда - они все!.. Каждый по отдельности и все вместе - они твердили хором: так нужно, так будет лучше, все будет хорошо, все будет… “Мы справимся, мы сильнее, чем ты думаешь, мы всегда будем вместе” Почему я послушал их?! Почему сдался, почему не настоял на своем?! Это я виноват! Меня не было рядом, ему было слишком трудно, я занимался собой, своей карьерой, своей жизнью, я подтолкнул его к этому - это я виноват!.. Мне нельзя было уезжать! … Но ведь все шло хорошо… Мы разговаривали - вчера, сразу, как я вернулся из театра. Мы разговаривали, и все шло хорошо… Вчера у него была… была какая-то поздняя смена… Он так сказал: “поздняя смена”, ресторан работал дольше обычного, а потом он хотел встретиться с друзьями - перед Пасхой… Он сказал: “Перед Пасхой, пока все не разъехались на каникулы, ты же знаешь, как это бывает: город просто вымирает, это так странно, так что я пойду, посижу с ребятами - кажется, в этот раз собирается большая компания… Я ненадолго, на пару пива, не жди меня, отдыхай, я напишу тебе утром”... Так он сказал: “Я напишу тебе утром”... Что я пропустил?.. Чего не заметил? На что бессознательно закрыл глаза?.. Должно было быть что-то, что я... … Нет. Подождите, постойте секунду!.. Нет! Нет, это все ерунда! Все что я надумал - полная хуйня! Он не сделал бы этого. Я знаю, я уверен. Он не мог. Трезвый, пьяный, грустный или радостный - он никогда не сделал бы того, что сделал я, что чуть не убило нас в прошлом, он не сделал бы. Он умнее меня, намного умнее, он не стал бы. Нет. Он любит меня - я знаю. Я уверен. Ни в чем и никогда я не был так уверен, как в этом: он любит меня. Меня. Он счастлив со мной. Я - ему нужен я. И никто другой. Никто из мужчин или женщин, кто рано или поздно встречался на его пути - пусть даже они любили его, пусть понимали, пусть заботились - может быть, лучше, чем когда-либо мог позаботиться я... пусть даже у них в рюкзаке, на самом дне, до сих пор перекатывается шахматная ладья - белая, гладкая, отполированная его пальцами, его ладья… пусть даже так! Он хочет быть со мной - я полностью уверен. Да. … С другой стороны... Что если он просто... ошибся? Люди совершают ошибки - все люди, даже лучшие из нас: взять хотя бы свитер с дурацкой мордой оленя. Он живой, все живые ошибаются. Тогда, в тот раз… Тогда я ошибся тоже. Я любил его всегда, всем сердцем, но ошибся тоже. Та ночь была только тем, чем была - глупой, чудовищной ошибкой, я знал это сразу, с самого первого взгляда в чужие глаза, знал - и все равно... И за нее, за эту мою ошибку, мы заплатили потом оба, с общего счета. И если он смог простить ее, простить меня - не сразу, не быстро, но смог… Неужели не смогу я?.. Простить человека, который составляет всю мою вселенную?.. Весь мой мир?.. Понять причины и… простить? Искренне, раз и навсегда - отпустить, бросить камнем в воду? Обнять его - пусть сейчас только мысленно, на расстоянии - прижать к себе скованное виной тело, согреть, успокоить синеву, шепнуть на ухо: “Не бойся. Все прошло. Что бы ни случилось - я всегда буду рядом”. Если смог он - неужели не смогу я?.. Смогу? О, об этом не было смысла даже спрашивать. Разумеется. Без сомнений. “Я всегда тебя прощу” И даже не потому, что он простил меня первым, первым понял, первым проявил благородство. Или, по крайней мере, не только потому. А потому, что не простить его я просто не мог. Что бы ни случилось - я просто не смог бы. Я чуть не потерял его, он только чудом остался в моей жизни, в жизни вообще - что значит по сравнению с этим какая-то глупая ошибка?! Ничего. Совершенно ничего. И все, что мне нужно - это только несколько секунд, чтобы перевести дыхание. Только пара секунд - не больше. Я сглотнул, медленно выдохнул и открыл глаза. Плотно сжав губы, он наблюдал за мной с той стороны. - Просто расскажи мне, что случилось, - попросил я, к собственному удивлению, совершенно владея голосом. - Хорошо? Я здесь, я тебя слушаю. Просто расскажи. На секунду он поднял взгляд вверх, к потолку, решая, с чего лучше начать, а потом вдруг сказал: - На прошлой неделе я был в TV2. - Эмм… что?.. Это прозвучало так неожиданно, так... невовремя, так совершенно не похоже ни на что из того, к чему я внутренне готовился и о чем успел с собой договориться, что на секунду мне показалось, что он сказал, что был в… Да нет же, я просто ослышался!.. - Ты... Где?.. - В TV2, - повторил он все так же серьезно. - На прошлой неделе у меня была там встреча. Я открыл рот, чтобы начать расспрашивать, но, видимо от удивления, если не сказать шока, так и не смог вымолвить ни слова. Он истолковал мое молчание по-своему: коротко вздохнул и нахмурился. - Я знаю: я должен был сказать тебе об этом, но… не сказал. Я не хотел тебе говорить. “Ты не хотел мне… Но почему?!” - Не знаю, помнишь ты или нет, но тогда, в тот вечер, когда мы встретились с Руменом и Давидом… я задержался у входа: вдруг позвонила Лене... Помнишь? Я пожал плечами: “Кажется?..”, и он продолжил, постепенно набирая скорость, переходя на отрывистый, оправдательный тон: - Она сказала, что со мной хотят встретиться - кто-то с телевидения, когда-то в марте… Мол, ей удалось согласовать - даже не прослушивание, а просто какую-то встречу, собеседование... Все это было так расплывчато: “кто-то”, какая-то встреча, где-то в марте… Я не придал этому никакого значения: я был уверен… руку был готов дать на отсечение, что это просто еще одна из тех встреч, которые никогда ни к чему не приводят. Ты же знаешь, как это бывает: ты рассказываешь о себе, пять человек тебя слушают - внимательно или не очень - делают пару снимков, несколько минут видео, “спасибо большое, было продуктивно, мы обязательно с вами свяжемся, оставьте пропуск у охранника” - и все. Все!.. Больше ты никогда ничего от них не слышишь. Такая встреча... Он резко замолчал. - Сколько их уже было… Ты же знаешь... Я кивнул. - Она не особо вдавалась в детали тогда - Лене. Не сказала, что за телекомпания, что они хотят видеть, какой проект - ничего. А я не… Я с самого начала был уверен, что это слишком нереально: чтобы из этой встречи что-то вышло. Пару раз собирался спросить, но каждый раз думал, что чем меньше знаешь, чем меньше ждешь, тем потом будет легче... проще отпустить. Понимаешь?.. А после все как-то закрутилось: ресторан, твой отъезд… Да и до марта была еще куча времени. - Сейчас, подожди… Он проследил за мной взглядом, дождался, пока я налью в стакан воды и снова сяду. - И когда мне пришло напоминание, честно говоря… Я набрал в Гугл адрес и не поверил глазам: это были офисы ТV2. Представляешь?.. Я подумал, что это какой-то сбой спутника - другого объяснения у меня просто не было!.. Я закрывал и открывал вкладку несколько раз, а потом, когда до меня дошло, что это не ошибка, что это действительно происходит: мне назначено в TV2… Я сидел и смотрел то на карту, то на сам адрес - мне все казалось, что я ввел его неправильно, - не знаю… Не знаю, сколько - просто не мог сдвинуться с места... Он снова запнулся, отвел взгляд, длинно выдохнул и помотал головой, словно не веря собственным словам. А когда потом поднял глаза, в самой глубине синевы, все еще темной и тревожной, я вдруг разглядел маячок мгновенно промелькнувшей улыбки. Тоненький, едва заметный огонек, пока слабый, дрожащий, быстро исчезнувший, но… Но реальный - я видел его!.. Теплый, прежний, знакомый - тот, что мне под силу было поддержать, прикрыть ладонями от ветра, разжечь, раздуть и размножить, рассыпать по поверхности синей воды, чтобы потом наблюдать, как мало-помалу освещаются его глаза, все его лицо - этим завораживающим бирюзово-розовым, калейдоскопическим, как тогда, в начале… В самом начале, когда мы снимались в сериале, и он сидел на подоконнике и смотрел на меня, что-то говорил, затягивался белым мягким дымом, смеялся... И я еще не знал… Не знал тогда, что впереди у нас будет целая жизнь. В которой мы сломаем и склеим, обидим и обнимем, ударим и простим друг друга. Каждый раз. Каждый день. Целая огромная жизнь. Она не будет простой. И не будет ровной: за минутами покоя обязательно последуют ссоры и штормовые ветра, песчаные бури и затяжной моросящий дождь, но неизменно за ними снова - нежность, ласка, тепло… руки и губы. Огонек улыбки. И этот еще пока крохотный огонек - пугливый, только на мгновение показавшийся на поверхности - его было достаточно, чтоб тревожный ком внутри начал медленно разжиматься: я почувствовал, как расслабляются плечи, как исчезает стягивающий грудь обруч, снова давая мне возможность дышать - уже не коротко и поверхностно, группируясь, готовясь к опасности, готовясь услышать “Это была ошибка, это ничего не значит, ты должен мне поверить”, а ровнее, глубже, передавая и ему спокойствие и уверенность. - Я знаю, что должен был сказать тебе сразу, - продолжил он тем временем, - я знаю, прости... Но я был совершенно уверен, что это очередное собеседование “в стол”, каких уже было… очень много. Слишком много, и мне не хотелось… Он говорил опять - торопливо, извиняющимся тоном, иногда проглатывая слова или окончания, стараясь объяснить как можно лучше, найти слова поточнее, видимо, опасаясь, как бы я не напридумывал себе лишнего. - … чтобы ты меня пожалел, понимаешь?.. Я собирался несколько раз, но каждый раз думал: это просто мыльный пузырь, он лопнет без следа, нечего о нем думать, а уж говорить - тем более. Мне не хотелось, чтобы ты… снова смотрел на меня так… Чтобы опять говорил, что это еще не конец, что все образуется, что будут другие возможности… Я устал от сочувствия, понимаешь?.. Устал думать, что ты вынужден повторять это снова и снова - потому что любишь меня, но еще и потому, что у тебя просто нет другого выхода, тебе приходится говорить хоть что-то… Понимаешь?.. Я поднял стакан, сделал пару больших глотков - он сразу затих, оборвал себя на полуслове, подобрался. - Ты сердишься?.. Я затряс головой. - Правда?.. - Холм… Что тебе сказали? Он с силой откашлялся, и я машинально сжал на стекле пальцы, борясь с желанием протянуть ему стакан прямо через экран. А потом уголки его губ медленно поползли вверх. - У меня... есть контракт. Три слова - и на несколько секунд мне показалось, что меня сейчас хватит инфаркт: в глазах резко потемнело, сердце подпрыгнуло и заколотилось о ребра, застучало, запело, заорало от радости. Стой я сейчас - не знаю, смог ли бы удержаться на ногах. Эти простые три слова - они сорвались с его губ там, дома, за 500 километров, легко пробили дисплей и, подняв мельчайшие брызги синих осколков, вылетели здесь, на кухне стокгольмского гетто на окраине города, а потом с силой ударили мне в грудь, я ощутил это явственно: удар и сразу за ним нарастающую волну эйфории. Три короткие слова - они мгновенно наполнили меня таким счастьем, таким почти невыносимым, огромным, затопляющим, бесконечным… счастьем!.. Которое с каждой секундой становилось все больше, все грандиознее, разрасталось, ширилось, распирая и заполняя нутро так, что я просто не успевал реагировать: только беспомощно барахтался в нем, тараща глаза и не чувствуя дна под ногами, не в состоянии собраться достаточно, чтобы как-то контролировать эмоции, сказать хоть что-то разумное. Мне хотелось одновременно смеяться, плакать, орать, молчать, восклицать, мычать нечленораздельно в подушку или сквозь костяшки пальцев, обездвиженно лежать, свесив с кровати руки и уставившись в потолок, что-то хватать, чем-то трясти, бросать в стену, прыгать на месте, бежать куда-то и одновременно, обхватив себя поперек живота, монотонно и безумно качаться на стуле, обнять его… Обнять, прижаться как можно ближе, вдохнуть знакомый, родной запах, уткнуться лбом в плечо и облегченно расхохотаться, целовать его лицо. Целовать его лицо... - О, господи, - смог сказать я только. - О. Господи. О, господи-господи-господи… Твою же мать!.. Смех защекотал горло, и сдерживать его я уже не мог - да и не хотел. А синева только этого и ждала: озорным ребенком подпрыгнула на месте, завертелась, закружилась, заискрилась. Секунда - и он рассмеялся сам: наконец-то свободно, в полную силу, облегченно и счастливо. - Холм, - продолжал я, как заведенный, комками заглатывая воздух, - Холм, это просто… У тебя есть контракт! Господи, Холм!.. У тебя есть контракт с TV2! С чертовыми TV2! Блять, Холм!.. Холм?! Ты понимаешь, что это вторая самая крупная телесеть в Норвегии?! Ты это осознаешь?! Твою мать, господи, Холм… Твою же мать!.. Я сейчас… Я не знаю… О, господи!.. - Да, примерно так я реагировал и сам, когда вышел и завернул за угол... Отсмеявшись, он запустил руки в волосы и остался так, сверкая глазами и улыбаясь сумасшедше и сине. А потом повторил - но уже тихо, доверительно, медленно, словно это был секрет, предназначенный только нам двоим: - У меня. Есть. Контракт. С... TV2. У меня наконец-то есть контракт - с TV2. Едва только последние звуки растаяли в воздухе, как мы оба, повинуясь какому-то общему импульсу, резко замолчали, уставились друг на друга, буквально вцепились друг в друга взглядом, не в силах вымолвить ни слова, и сидели так несколько оглушительно тихих секунд, словно заново осознавая реальность произошедшего. Потом я спросил: - А какой проект? Он медленно откинулся на спинку стула, на мгновение прижал клыком губу, а потом глубоко вздохнул: - Vårt Lille Land. “Наша Маленькая Страна” Я сглотнул мгновенно пересохшим горлом и сам будто увидел со стороны, как от изумления распахиваются мои глаза и округляется рот. Должно быть, зрелище это было забавное: по ту сторону экрана он снова засмеялся. - Холм, - сдавленно выговорил я, когда ко мне вернулся дар речи, - а ты не под кайфом?.. Ты уверен? Ты ничего не принимал?.. Если ты под кайфом, ты просто пей больше воды, слышишь?.. Он фыркнул и помотал головой. - Точно?! - Угу… - Vårt Lille Land? - я машинально подался вперед, к дисплею, и с такой силой вперился в него, что буквально через несколько секунд у меня стукнуло в висках от напряжения. - Это та самая Vårt Lille Land?.. Про которую я думаю?.. Которая идет… чуть ли не с прошлого века?.. И которую все смотрят?.. Вся Норвегия?.. Которой, что ни год, дают Гюльрутен?.. Вот эта Vårt Lille Land?.. Эта?! Ты точно не под кайфом, а?.. Или это я сплю?! Холм?.. Он сам, и его голос улыбались мне оттуда, из дома, и меня крупно трясло - от адреналина, от клокочущей в груди радости, от невыносимого облегчения, от счастья, которому я верил и все еще не верил до конца. - Нет, это правда, - ответил он. - Ты не спишь, и я не под кайфом - по крайней мере, насколько я знаю. Мне предложили соведущего в Vårt Lille Land, и я… согласился. - О, господи... - А я и забыл, какой ты у меня набожный, - протянул он привычно-насмешливо. - Как горячо ты взываешь к Господу… в некоторых обстоятельствах… - Холм, заткнись!.. Заткнись и говори! - Ну, насколько я понял, продюсеры решили “омолодить” программу, и им нужно было - цитирую: Он снова фыркнул и тут же поспешно сжал губы, безуспешно пытаясь натянуть на лицо серьезное выражение. Прилежно поднял глаза к потолку, словно считывая пометки режиссера на полях сценария, и проговорил: - “Узнаваемое, но не затасканное лицо” Затем вернулся ко мне лукавым взглядом. - Видимо, я оказался достаточно узнаваем и, благодаря отсутствию раскрученных проектов - ну, что уж тут скрывать: хоть сколько-нибудь известных проектов вообще - совершенно не затаскан, так что… - Так что?.. - Угу... У меня оказалось достаточно незатасканное лицо, представляешь?.. А потом кокетливо стрельнул глазами в сторону. - Красивое такое незатасканное лицо… И, не выдержав, расхохотался снова. - Холм… Я просто не знаю, что сказать… Это потрясающая новость!.. - Да, - радостно выдохнул он. - Это точно… Мне кажется, что я как будто… заново родился, что ли… И все еще не верится… Лене позвонила днем и сказала, что меня утвердили, но я до сих пор не могу поверить… И вообще... Улыбка вдруг как-то странно обесцветилась, едва уловимо поблекла на его губах - не исчезла совсем, он продолжал улыбаться, но теперь чуть настороженно, скованно, неуверенно: я слишком хорошо его знал, чтобы не заметить эту перемену. - И вообще - как там все пойдет… Это все-таки TV2 и одна из самых рейтинговых программ, а у меня не просто нет журналистского образования… Мой опыт работы... как бы это сказать помягче... И из того, что было, после “Скам” - ничего даже близко похожего! Я так давно не делал ничего стоящего - если и мог тогда, то вдруг теперь уже разучился? Не знаю, может, мне не следовало… Не хочется быть посмешищем, понимаешь?.. Он резко замолчал и опять запустил пальцы в волосы, нервно взъерошил их, потянул, а потом пару раз с силой провел ладонями по лицу. - Все будет хорошо, слышишь? - я подался вперед, к экрану, стараясь вкладывать в каждое слово максимум уверенности. - Посмотри на меня!.. Холм! Он опустил руки. - У тебя все получится, - повторил я. - Да, у тебя нет журналистского образования - это правда. Но ты будешь там не один, сценарий наверняка разрабатывает редакционная группа - и потом, они знали, кого берут, когда предлагали тебе этот контракт, не так ли?.. - Ну, в общем-то, наверное… - Вот именно. Тебя берут туда не за этим - по крайней мере, не сейчас: не писать сценарий, не выбирать из сотен сюжетов подходящий, не сравнивать их между собой, не решать, который из них лучше всего скажется на рейтинге. Тебе предложили соведущего, твое дело - знакомиться с людьми, разговаривать с ними, слушать… Делать так, чтобы они легко себя чувствовали перед камерой, чтобы хотели поделиться своими историями - с тобой и со всеми… Холм… - Что?.. Я улыбнулся ему - ласково, тепло, ободряюще, и он, моментально реагируя, заулыбался в ответ. - Холм, ты был рожден для этой работы, ты это понимаешь?.. - Думаешь?.. - Не просто думаю: я ни в чем не был так уверен, - кончиками пальцев я погладил дисплей. - И у тебя все получится, не вздумай даже сомневаться. - Откуда ты знаешь? - спросил он. - Почему ты всегда так уверен в этом? Я пожал плечами - это было настолько само собой разумеющимся, что у меня просто не могло быть другого ответа: - Потому что это ты, Холм. Потому что ты - это ты. Тебя любит камера… и любит публика. Люди вокруг - вспомни: тебе достаточно было мимолетно улыбнуться, заговорить, и они безотчетно начинали улыбаться сами, рассказывать о себе, делиться чем-то, интересоваться твоим мнением… совать тебе в руки чертовы куски торта, в конце концов!.. Он фыркнул. - Ты просто сам не представляешь, сколько всего в тебе, - продолжил я. - Сколько ты можешь дать - и всегда мог. Я… мне всегда было трудно с людьми, но ты - это совсем другое дело!.. И совмещать это с работой на телевидении - и где: на TV2!.. Это же проект, созданный специально для тебя, как ты не видишь?! Тебе просто нужен был шанс вернуться, один-единственный шанс - только и всего. И я всегда знал, что он у тебя будет - всегда был уверен!.. Так что все получится, по-другому и быть не может. - Мне кажется, ты преувеличиваешь, - пробормотал он, чуть покраснев и по-прежнему улыбаясь - смущенно и благодарно. - Нет, - я покачал головой. - Я говорю, как есть. И если именно об этом ты беспокоился - что не сказал мне сразу, то забудь… Забудь: это такая ерунда! Я понимаю, почему ты не сказал, я бы тоже, наверное… Очень понимаю. В любом случае, теперь это в прошлом. Осталось всего каких-то два дня - через два дня ты будешь здесь, и мы наконец отпразднуем!.. Я завтра загляну в Systembolaget*, возьму тот темный лагер, который тебе нравится… Или ты хочешь что-нибудь с пузырьками для такого случая?.. Ммм?.. Но тогда тебе придется сказать, что именно - какое именно ты хочешь, потому что в таком я совсем не разбираюсь... И опять его лицо потемнело - на этот раз определенно, явно, без сомнения: словно кто-то с силой провел по нему ладонью, как по мокрому песку у самой воды, безвозвратно стирая улыбку, радость, торжество долгожданного успеха. - Не совсем… - Что не совсем? - Кхм… Это не совсем то, что я имел в виду, когда сказал… Что сделал то, чего не должен был. - Нет? - я посмотрел на него удивленно. Видимо подобравшись, он прочистил горло, а потом на одном дыхании произнес: - Первая передача выходит сразу же после Пасхи, потом они пойдут одна за другой по две в неделю, график уже утвержден, он достаточно плотный, так что снимать начнут сразу и поэтому… поэтому… Поэтому я... Он запнулся и замолчал, и я вдруг почувствовал, как медленно, с противным свистом, словно из сдувающегося шарика, из меня выходит воздух, и вместе с ним улетучивается вся радость. - Поэтому ты не приедешь, - закончил я за него. - Сюда, ко мне. Ты не приедешь... На секунду он прикрыл глаза и с силой выдохнул, а когда снова глянул на меня, то вина и сожаление, с которыми он смотрел, сказали мне лучше всяких слов: ты угадал, приятель. Он не приедет. - Они сказали, что планировали вводить нового ведущего постепенно, с осени, ближе к рождеству, сначала только на пару эпизодов - посмотреть, как пойдет. Но оказалось, что в последнее время рейтинг ощутимо упал, а кроме того, передачу смотрит меньше молодежи, и… В общем, решили не затягивать, и меня спросили, готов ли я приступить сразу, немедленно… - И ты… - Прости меня, - сказал он тихо. - Прости, я должен был поговорить с тобой... Мы так ждали, и я должен был - хотя бы поговорить. Но это предложение… После всех месяцев, после всего… Я сказал “да” прежде, чем успел подумать. Даже прежде, чем… Он прикусил губу, снова порывисто вздохнул, помолчал несколько секунд, собираясь с силами: - … даже прежде, чем подумал о тебе. Прости меня… Пожалуйста, прости. Мне очень хотелось сказать ему что-то вроде “ничего страшного, какая ерунда, приедешь потом, или приеду я, или встретимся уже когда я окончательно вернусь в Осло, все это мелочи, самое главное - это твой контракт, ты ждал его так долго, ты заслужил - больше, чем кто-либо, это самое главное, ничто другое не имеет для меня значения” - все вот это: благородное и самоотверженное, высокое, достойное, начисто лишенное эгоизма… Мне очень хотелось если не быть, то, по крайней мере в этот момент, выглядеть взрослым, понимающим и ответственным, чтобы он не подумал, не заподозрил, какую огромную брешь пробили во мне только что его слова, как в одно мгновение внутри стало пусто и гулко, сыро, заброшено… Как вместе с безостановочно повторяющимся “он не приедет, не приедет, не приедет” в ушах заколотилось: “как в тот раз, все повторяется, он снова выбрал не тебя - как в тот раз, как в тот...” И, может быть, при других обстоятельствах, мне удалось бы его обмануть, удалось бы вовремя подхватить и рывком набросить на лицо подходящую случаю маску понимания, но теперь… Теперь я был застигнут совершенно врасплох. Удар был слишком неожиданным и пришелся прямо в цель: меня охватило четкое, безвыходное, бесповоротное осознание того, что в тот момент, когда ему снова пришлось выбирать… ...в этот момент он снова сделал тот же самый… правильный выбор. И между мной и работой он выбрал… … правильно. Снова. Просто потому, что не мог выбрать по-другому. С самого начала он должен был выбрать именно так. Именно так: схватить этот шанс, как воздушного змея за леер, реагируя мгновенно, бездумно, повинуясь инстинкту - правильно… Одно неверное движение, секунда промедления, заминка - и, трепеща на свежем ветру открывающихся возможностей, он ускользнул бы из его пальцев, дернул бы хвостом и полетел дальше, выискивая себе более удачливого хозяина, более целеустремленного, менее обремененного, готового посвятить ему всего себя, без остатка. Не пристегнутого к кому-то поводком обязательств, не связанного по рукам и ногам желтой нитью дорожной неапольской разметки. Бездумно, повинуясь инстинкту… Его ли вина была в том, что бездумно, машинально, инстинктивно он всегда выбирал… не меня? Меня он выбирал осознанно, трудно, вопреки: преодолевая, отказываясь от своего первого, самого легкого, самого простого выбора, отрекаясь и расплачиваясь потом за это… Его ли была вина в том, что и в этот раз он выбрал легко - а значит, правильно?.. Конечно, нет. И мог ли я корить его за это? Обвинять в том, что он снова инстинктивно, не размышляя дважды, поставил свои интересы выше моих?.. Конечно, нет. Я не мог. Не имел права. Не смел, не должен был. В конце концов, это действительно был огромный шанс: встать на ноги, начать заниматься чем-то по-настоящему интересным, доказать самому себе и людям вокруг, что он чего-то стоит. Что стоит многого!.. Доказывать это мне не было никакого смысла, никакой нужды, я и так знал это все время. Но люди вокруг: публика, фолловеры и комментаторы, критики, продюсеры, агентство, он сам, отец… его мертвый и по-прежнему живой отец… Их было много - ради кого стоило постараться. Ради них приходилось стараться. И если ценой этому был я… Моя тоска по нему все эти месяцы, моя жгучая, беспричинная ярость, выгрызающий изнутри голод, физическая необходимость его присутствия, мое ожидание… Щекочущее мелкими пузырьками по всему телу предвкушение его приезда - с ним я просыпался последние недели и лежал в кровати лишние пару минут, улыбаясь в потолок под неизменно бодрые, перекрикивающие друг друга итальянские голоса. Да, я ждал его. До мурашек по телу, до спазмов в горле, до холодеющих рук и ног - ждал. Я старался не думать о нем каждую минуту, старался подстроить свою жизнь под это ожидание, вплести его в череду каждодневных занятий и планов, ответственности за нас обоих, за наше будущее - старался… Не вызывать в памяти его лицо, голос, ощущение его рук, его несмешные шутки, хохот, взгляд - как он менялся от полыхающего и жгучего до ласкового, теплого, домашнего - старался не думать об этом хотя бы на занятиях и репетициях, хотя бы тогда. Одновременно я всегда понимал, что не ждать его я просто не могу: постоянно, днем и ночью, осознанно или бездумно. Все, на что меня хватало - это только лишь контролировать ожидание, но и это уже, по сравнению с предыдущими месяцами, был большой прорыв: тут я мог дать ровно столько, сколько мог, и требовать от меня большего не было никакого смысла. Как и рассчитывать, что теперь, когда ждать было больше нечего, я легко махну рукой, пожму плечами и, в припадке понимания и благородства, придушивая внутри истерично-визгливое “он не приедет, не приедет, не приедет - не приедет сейчас - и теперь уже совершенно неизвестно, когда: теперь он будет занят - о, как он будет занят! - и все это снова, снова, снова, опять… он не приедет… он снова… снова выбрал не тебя, он не приедет!”... … улыбнусь и, смотря ему прямо в глаза, скажу - спокойно и ласково: “Знаешь… Я так счастлив за тебя, что не чувствую сейчас совершенно никакой горечи. Никакого разочарования - клянусь! Ты так долго этого ждал!.. Подобный шанс выпадает крайне редко, и глупо было бы упустить его из-за меня. Ничего страшного: я ждал и подожду еще”. Не было никакого смысла. Рассчитывать вот на это. Никакого смысла. Может быть, если бы у меня было больше времени… Если бы он написал мне или позвонил с утра, когда я был по пути в академию - тогда я мог бы найти благовидный предлог и оборвать разговор, оставить его до вечера… Я смог бы, наверное, подготовиться лучше. Отрепетировать и качественно сыграть полное понимание и стопроцентную поддержку. Он все равно не поверил бы мне до конца - по крайней мере, с первого раза - но я убеждал бы его снова и снова, старательно и упорно, говоря только то, что он подсознательно хочет услышать - или то, чего он слышать совершенно не хочет, что он боится услышать - надавливая на правильные точки, играя на его профессиональной невостребованности, на нерастраченном потенциале, на… О, я не погнушался бы ничем!.. На том, что упускать такой шанс категорически нельзя еще и потому, что он сулит отличные деньги и “ты же понимаешь, деньги нам не помешают, мы же хотели купить квартиру - вместе, помнишь?.. ты не забыл?.. или снять что-то побольше - вместе, ты и я… это прекрасный шанс, и упускать его нельзя, ты же понимаешь? потому что иначе… иначе мне все равно придется искать подработку - да, придется... театр?.. ну, что театр - театр никуда не денется… ничего страшного...” Манипулируя, изворачиваясь, находя раз за разом все более красивые, более убедительные, все более вязкие и лживые фразы, затягивая его в них, как в болото, удерживая его голову, не давая глотнуть воздуха, остановиться, подумать - до тех пор, пока он не захлебнулся бы: пока не согласился бы, что это “изменение” наших планов - совершенно не катастрофа, а всего лишь маленький, крохотный - и упоминать-то не стоит! - объезд ввиду непродолжительных ремонтных работ на скоростной трассе. Пока не поверил бы, что теперь, когда я, улыбаясь, говорю ему об этом, внутри ничего не разрывает и не болит, и проклятое дежавю совершенно не душит меня, а чуть сиплый голос - это ерунда, это я просто “выпил за тебя холодного пива, за твой успех, надо же было отпраздновать, и чуть разболелось горло, но ничего особенного, не бери в голову… Господи, конечно же я не разочарован, ну что ты такое говоришь!..” - Я знаю, о чем ты думаешь, - донеслось до меня откуда-то словно издалека, и я с усилием моргнул, заставляя себя вернуться в реальность. - Но так не будет. - Почему? Почему ты так уверен?.. - Потому что уверен, - он нахмурился. - Уверен. Да, я согласился начать сразу - и это означало, что я не смогу приехать, но я согласился все равно. Я не поговорил с тобой, не дал тебе знать, пока возврата назад уже не было… Я решил сам, один, хотя не должен был - прости меня за это… Но я согласился не только потому, что это возможность, которая выпадает раз в жизни, и упускать ее было бы… - даже не столько поэтому! А потому, что я знаю, что сейчас у нас все по-другому, и все, через что мы прошли… Нет, назад мы не вернемся, и как раньше - не будет. Я это знаю. Я уверен!.. Это не встанет между нами, обещаю. Кивая, я поспешно растянул уголки губ в улыбке - фальшивой и неискренней. - Конечно. Ты прав, и я уверен тоже, конечно… Все будет хорошо, разумеется… - Нет! - вдруг резко прервал меня он. - Не смей делать вид, слышишь?! Не смей притворяться, что все в порядке!.. Не передо мной! Уходить сейчас в это твое вечное “я сделаю вид, и проблема исчезнет сама собой” и замыкаться в себе!.. Не смей уговаривать меня, когда сам не веришь. Не смей мне лгать!.. Пару секунд он помолчал, собираясь с силами, затем так же отрывисто, смотря на меня в упор, продолжил: - Я знаю, что ты чувствуешь: ты разочарован, я знаю. Я чувствую то же самое: огромную радость пополам с таким же огромным разочарованием… Я ждал, когда наконец увижу тебя - вживую, а не на чертовом экране! Так же, как и ты - я представлял это постоянно: дома, в ресторане, на съемках - везде. С того момента, как выйду в зал прибытия и увижу твое лицо… И если ты думаешь, что, кроме счастья от этого как снег на голову свалившегося контракта, я больше не чувствую ничего, то… То подумай еще раз!.. Да - мне нужна эта возможность, необходима!.. Да - я хотел ее, мечтал о ней. Да!.. Но это не значит, что я готов принести ей в жертву… нас. Тебя и меня - нас. Нет, слышишь?! Нет. И если хотя бы на секунду… Хотя бы на долю секунды ты сомневаешься… Думаешь, что в итоге, если придется выбирать, я снова выберу работу… Что поставлю тебя на второе место, если боишься, что то, что было с нами, через что прошли мы оба, меня ничему не научило… Скажи мне сейчас - и я позвоню им прямо при тебе. Прямо сейчас - ты услышишь весь разговор. Я скажу, что благодарен за предложение, но в данный момент принять его не могу. Что я согласился - да, но у меня изменились обстоятельства. Если они согласны подождать хотя бы несколько дней - отлично, если нет - значит, нет. Так что теперь твоя очередь: скажи ты, уверен ты - или нет. Скажи мне!.. Он протянул руку и взял телефон. - “Если думаешь, что я выберу работу…” Он выбрал ее уже, разве нет?.. Снова, ммм?.. - Заткнись. Тебя никто не спрашивал - заткнись. Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Он сидел прямо, не двигаясь, сдвинув брови и сжав губы, напряженно всматриваясь в дисплей. - Я очень ждал тебя, Холм, - сказал я, изо всех сил стараясь не опускать глаза. - Ты же знаешь… Он коротко кивнул. Я постарался проглотить ком в горле. - И не буду скрывать, что сейчас мне… непросто. Наверное - да… мне хотелось бы скрыть это, может быть… Или, по крайней мере, отложить этот разговор на какое-то время?.. Не знаю… Я счастлив за тебя - искренне. Я всегда знал, что это должно произойти, и эта твоя вынужденная пауза - всего лишь пауза, временный штиль, не более. И совсем скоро тебе повезет... Тебе не могло не повезти! И да - сейчас мне нелегко принять, что все, на что я надеялся последнее время, что придавало мне сил вставать по утрам с кровати… что этого не будет. Умом я понимаю, что у тебя просто не было другого выбора, и, вполне возможно, я поступил бы на твоем месте точно так же, но… Не требуй от меня слишком многого - по крайней мере, сейчас. Не требуй, чтобы я решил что-то прямо в этот момент, чтобы определился, что должен, что будет правильно и справедливо чувствовать и чувствовал только это - и ничего больше. Хорошо?.. Я не знаю, как будет дальше. Я мог бы солгать тебе и сказать, что уверен… Полностью уверен, что на этот раз все будет по-другому, но... Можно, пока я буду просто стараться… верить в это? Просто верить - рационально или не очень, но верить. Стараться. Надеяться, что теперь мы стали умнее, мы оба - и ты, и я. Хорошо?.. Он снова кивнул. - Хорошо, - повторил я. - Взамен на это я пообещаю тебе кое-что. - Что? - Обещаю, что скажу тебе - если наступит такой момент, когда я почувствую, что между нами что-то изменилось. Знаешь... Мне кажется, за время здесь я научился жить один. - Подожди, что значит… Что ты имеешь в виду?! В каком-то мгновенном ужасе у него распахнулись глаза, он шумно втянул в себя воздух и застыл на месте. Я поспешил его успокоить: - Нет, послушай, это не то… Послушай меня. Я никогда раньше не жил один, понимаешь? Вот, чтобы как сейчас - в другом городе, один: без тебя, без родителей, без друзей. Это было нелегко, но, мне кажется, теперь я, более ли менее, научился… или, по крайней мере, привык - жить один: просыпаться, засыпать, ходить в магазин и прочее. Я стал лучше справляться и… уже не так часто разговариваю с телевизором, представляешь?.. Шутка была глупой и беспомощной, да и он никак на нее не прореагировал: по-прежнему сидел молча, напряженно вцепившись в меня взглядом. Я сделал маленький глоток - в стакане оставалось еще немного воды, - а потом продолжил: - Я стал лучше справляться - не идеально, но лучше. Когда ты далеко. Когда мы не вместе… Но, мне кажется, это потому, что я не чувствую себя одиноким. В отличие от прошлого раза - я не чувствую себя одиноким. Никто не хочет быть одиноким... - Нет, - хрипло вырвалось у него. - Никто. - Никто, - я качнул головой. - И поэтому я обещаю, что скажу тебе - сразу. Если это вернется. Если больше не смогу верить в хороший конец - скажу: обещаю. Но пока… Пока я буду стараться, хорошо?.. Он снова коротко кивнул, принимая мои слова, соглашаясь с ними, будто этим отрывистым движением ставя свою подпись под неким договором. Некоторое время мы молчали, собираясь с мыслями. И, когда я собрался с ними достаточно, чтобы двигаться дальше, то залпом допил последние капли, опустил стакан и сказал: - А теперь убери телефон и расскажи мне все в подробностях: все, что знаешь. Какие там люди, с кем ты будешь работать, где будете снимать в первую очередь… Обещают ли тебе отдельные апартаменты с райдером и личного ассистента… Желательно какую-нибудь пожилую тетку, и чтобы зубы у нее были кривые и желтые от снюса… Он негромко фыркнул, заметно расслабляясь, от уголков глаз тут же потянулись знакомые легкие лучики. Я протянул руку и кончиками пальцев привычно погладил их на экране. *** - А ты не хочешь приехать сюда сам? - спросил он уже в самом конце. - Побудешь дома, отдохнешь, выспишься?.. “Туда, где твои вещи, где все пахнет тобой, и где тебя - нет?.. Хочу ли я?..” Я побродил взглядом по потолку, показательно раздумывая, потом пожал плечами: - Не знаю… вряд ли. Не думаю. Билеты стоят уже как кругосветный круиз, да и вообще. Родители улетели на побережье, все разъезжаются по хюттам. Пасха - сам понимаешь. - Прости, что так получилось, - он снова вздохнул. - Мне так жаль… - Давай не будем об этом больше, - я помотал головой и улыбнулся: все еще немного криво, но тем не менее. - Главное - это твой контракт. А я найду, чем здесь заняться. Вскоре мы попрощались, я закрыл крышку лэптопа и зачем-то огляделся. На плите по-прежнему стояла сковорода с уже остывшей курицей по-тайски. Я встал, положил еду в тарелку, взял вилку и нож. Снова сел. В квартире было тихо. *** Через пару дней он позвонил мне рано утром, уже из самолета. Съемочная группа направлялась сначала в Киркенес, оттуда - через саамские области - в Альту, по фьордам и дальше, до Тромсё. Я пожелал ему счастливого пути, заверил, что все сложится лучшим образом и непременно будет хорошо, и, услышав “Я люблю тебя”, ответил “Я знаю. Я тоже”. Потом принял душ и сделал кофе. Как и Осло, на время пасхальных каникул Стокгольм опустел. Особенно это чувствовалось в метро: непривычное обилие свободных сидений сильно бросалось в глаза. С другой стороны, туристов было по-прежнему достаточно. И в музее Васа, и в Юнибаккен. Я сходил туда все равно - это было глупо, и по-детски, но я ничего не мог с собой поделать: в самый первый день, когда, уже после его вылета, я добрался до центра, ноги сами привели меня к причалу. Паром до Юргорден, где находились музеи, отправлялся через несколько минут, и я, прежде, чем успел сообразить, что именно делаю и зачем, шагнул вперед и оказался на борту. Чайки отстали почти сразу, как мы отошли - покружили немного, крича, а потом развернулись к берегу. Только одна летела почти до середины пути, борясь с ветром и тяжело взмахивая крыльями, но и она вскоре исчезла из вида. В “Васа” я хотел сделать фотографии и послать их ему, но снимки вышли темными и нечеткими. На следующий день я снова вышел из дома и снова доехал до центра. Позавтракал в кафе, понаблюдал за прохожими, придумывая им жизни, которые мог бы потом сыграть. Стараясь идти как можно медленнее и как можно внимательнее рассматривать витрины, прогулялся по Гамластан**. В Skandia, один за другим посмотрел “Амундсен”, “Капитан Марвел” и “The Lego Movie2”. Под приключения жизнерадостных человечков с пластмассовыми волосами и руками-зажимами мне захотелось выпить - что-нибудь покрепче колы и яблочного сока, однако, кроме них, на тот сеанс больше ничего не продавали. Возвращаясь домой и проходя мимо закрытых по случаю выходных дверей Systembolaget, я подумал, что в квартире все же стоит держать алкоголь. Утро Пасхального воскресенья я провел дома, а после обеда, совершенно раздавленный ничегонеделанием, уже не в состоянии вникать в сюжет очередного сериала, собрался в бассейн: как ни странно, он был открыт все праздничные дни. Рассекая воду, я двигался от стены к стене и снова и снова думал, что отдал бы если не все на свете, то, по крайней мере, очень многое, чтобы испытывать сейчас только радость. Незамутненную, не изуродованную нефтяным пятном по лазурной глади радость. Чистое счастье - за него, за нас. Гордость. Удовлетворение. Спокойствие и уверенность. Наконец сбылось то, чего он так хотел, о чем мечтал - о чем мечтали мы оба!.. И любое сомнение - в том, что эта наша попытка остаться на плаву окажется, наконец, успешной, или в том, что он сможет зацепиться там, в этом TV2, получить контракт на следующий сезон, и на следующий, после чего его карьера неумолимо рванет вверх - сомневаться в этом было не просто неуместно, а даже… преступно. Как сомневаться в том, что солнце взойдет и завтра тоже - до такой степени. Я был рад за него, как и говорил - искренне. Где бы он ни оказался в этот момент, в какой бы глуши они ни покупали сейчас кофе на заправке, где бы ни собирались заночевать - он звонил и писал мне теперь из каких-то богом забытых деревень и хуторов саамского Финнмарка, незаметных крапинок на карте, находить которые с первого раза Гугл отказывался категорически - я. был. рад. Рад по-прежнему слышать его голос, рад знать, что он доволен, что, кажется, у него получается - по крайней мере, “мне по-прежнему разрешают ночевать внутри и даже иногда кормят, опять ты не смеешься, это же смешная шутка, а я говорю - смешная, нет - смешная, смейся давай, ну вот, видишь: что, разве было так трудно?.. ты все еще меня любишь?.. я скучаю...” Рад-рад-рад. Однако, при всем этом, как я ни старался, отделаться от нелепого, незрелого, совершенно детского ощущения обманутого ожидания, у меня по-прежнему не получалось. Я был рад и одновременно чувствовал разочарование - огромное, неподъемное, давящее разочарование, и, запертый в гулком Стокгольме, лишенный возможности заполнять время занятиями и репетициями, бесконечно злился на себя самого. Вставая утром, завтракая, направляясь к метро, сидя в полупустом зале кинотеатра, на дорожке бассейна, потом в душе, в раздевалке, по пути домой - злился, то и дело мысленно одергивал сам себя, насмехался, уговаривал, корил себя за эгоизм, старался дышать на счет, думать о чем-то другом - все равно, о чем… Мысли - любые, не касающиеся его мысли - тянулись медленно, с усилием цепляясь одна за другую, сопротивляясь, скрипя, словно детские санки по весеннему асфальту. Может быть, нам стоило решить, определить для себя какие-то… не знаю, правила?.. Что каждый из нас должен делать, чего не должен?.. Снова приспосабливаться к отношениям на расстоянии - и теперь, когда “на расстоянии” были уже мы оба - нам стоило бы поговорить об этом. Наверное?.. И если бы он был сейчас здесь, а не мотался в предрассветном сумраке из одной точки на карте в другую - может быть, мы смогли бы сделать это - поговорить?.. Будь он сейчас здесь?.. Когда - и если - я смог бы разжать на нем пальцы и выпустить его из кровати на время, достаточное, чтобы - хотя бы - дотянуться до телефона и заказать доставку - смогли бы мы? Поговорить? О том, что вера - во что угодно: в хороший конец, в удачное стечение обстоятельств, в тот факт, что люди вообще чему-то учатся - в жизни и отношениях - о том, что эта вера не возникает из ниоткуда, просто усилием воли и осознанием того, что “так надо, так принято, так будет лучше”? О том, что кто-то должен вселять в вас эту веру - постоянно раз за разом… Или нет?.. Или это только ваше дело, ваша забота - заставить себя верить? И никто не обязан уговаривать вас и убеждать?.. О том, можно ли заставить себя верить. О том, насколько это естественно и позволительно - сомневаться? Проговаривать свои реплики уверенно и решительно под светом софита, в полный зал, а на деле, когда гаснет свет, опускается занавес и вам больше не нужно притворяться - на деле... Насколько позволительно сомневаться? Особенно, учитывая предыдущий опыт и похожие… о, да - очень похожие обстоятельства в настоящем?.. О том, предполагает ли бесконечная любовь бесконечную веру в хороший конец?.. И страх облажаться снова, в очередной раз - так ли уж это необычно? Другими словами: когда мы совершаем одни и те же ошибки, разочарованные тем, что одни и те же ожидания в очередной раз не оправдываются, - происходит ли это потому, что эти ошибки и следующие за ними горечь, ярость или апатия - естественны и запрограммированы в нас каким-то высшим разумом, или все же потому, что, несмотря на новый шанс, который дает нам вселенная, мы по-прежнему все такие же идиоты и патологически не способны научиться вообще ничему?.. Учимся ли мы в действительности на своих ошибках или просто делаем вид - пока можем? Способны ли мы? И - что гораздо важнее - способен ли я? Способен ли верить в то, что когда он говорит мне “всегда” или “никогда” - “я всегда буду рядом с тобой”, “я всегда выберу тебя”, “мы стали сильнее, мы всегда будем вместе, мы никогда не расстанемся” - способен ли я верить в то, что это не просто слова: красивые, романтические фразы в его духе, та комбинация звуков, которой он прикармливал меня с ладони все предыдущие месяцы, к которой я доверчиво тянулся и которой ждал потом с замиранием сердца?.. Что эти его “всегда” и “никогда”, солидные и незыблемые на первый взгляд, не пойдут трещинами - сначала мелкими, а потом все шире, все острее, все более отчетливо перерезающими пространство надвое - в тот момент, когда в них попадет первый - или второй, тридцатый, сотый - камушек “я знаю, что мне не следовало, но мне пришлось, я должен был сделать этот выбор сам, один, и он, увы, оказался не в твою пользу”? Способен ли я верить - без оглядки, как он того просит и ждет?.. Мне хотелось бы так думать. Что я способен, что я сильнее, что не совсем пропащий идиот, что хотя бы чему-то в жизни я могу научиться… Что я способен верить, а он может мне доверять. Но… что, если… … нет? Откуда мне знать?! Откуда?! Он не приехал на несколько дней - всего-то на несколько дней! - а я уже устроил настолько смехотворную трагедию, что морщусь от отвращения к самому себе: “А я, как же я, он совсем забудет про меня!..” ... Я вышел из бассейна, когда уже начало смеркаться. Впереди был еще один выходной, а потом жизнь войдет в привычную колею: лекции, семинары, репетиции, дополнительные занятия, и времени на бессмысленную рефлексию станет, к счастью, значительно меньше. То есть, зная себя, я был уверен, что и тогда найду на это свободную минутку, но все же... Пересекая площадь, я обернулся на внезапный шум: из парикмахерской раздались одобрительные крики - видимо, кто-то забил важный гол. Я сделал еще один шаг, и тут нога поехала в сторону, земля как-то странно дернулась и ушла вправо, и в то же мгновение перевернулось небо - перевернулось и навалилось всей необъятной громадой. Через секунду бедро и локоть прошило резкой, колючей болью: не заметив скользкий участок, я упал на бок, инстинктивно выставив руку в качестве защиты. Несколько секунд я лежал, плотно зажмурив глаза и пытаясь совладать с первой, самой яростной болевой атакой, а потом потихоньку стал переворачиваться. Морщась и чертыхаясь, я уперся ладонями в лед и встал сначала на колени, а потом медленно, стараясь не потерять равновесие и не поскользнуться снова, поднялся. Пару раз осторожно шагнул, поднял отлетевший в сторону рюкзак, и, прихрамывая, направился к дому. У подъезда, на своем обычном месте, сидел Тарик Али. Положа руку на сердце, разговаривать с ним мне не хотелось - как, собственно, ни с кем: именно сейчас я не чувствовал в себе достаточно сил и жизнелюбия для непринужденной светской беседы. Поэтому я поздоровался, улыбнулся, насколько мог вежливо, и тут же придал лицу выражение “простите, ради всего святого - и хотел бы поболтать, но никак не могу задерживаться: очень спешу совершать намаз, и еще у меня Йом-Киппур на носу, а я с утра так и не вкусил Тела Господня”. Он улыбнулся в ответ, окинул меня быстрым взглядом: - Неприятности? - Нет, - я взялся за ручку подъездной двери, - нет, все хорошо. Как у вас дела, все в порядке? - А что со мной станется, - он махнул рукой. - Сижу тут себе.... - Ну, хорошо, - я кивнул и сделал шаг внутрь. - До свидания, Тарик Али, увидимся позже. - … невестка выгнала, вот и сижу… Я попятился. - В каком смысле - выгнала? - Ну, - старик пожал плечами, - сказала, пока не вернется, чтобы сидел тут. Мол, нельзя мне одному в квартире, а то еще дом спалю. - Спалите дом?.. - Да я вот давеча свечку на пол уронил, - неохотно пояснил он. - Позажигают повсюду, что за мода такая!.. А я мимо шел, да неловко как-то зацепил, сам не знаю, как... Вот одна и упала. Я ж нечаянно!.. А она в крик, мол, спалите нас, и детей, и весь дом… Мол, старый стал, ничего не вижу… Только сейчас я обратил внимание, что он как-то мерзло жмется на скамейке, зябко поводит плечами и то и дело потирает одна о другую покрасневшие руки. - И давно она ушла? - спросил я. - Еще светло было, - буркнул он, отводя глаза в сторону. - Детей пошла со школы забирать, да, видать, задержалась - может, в магазине или какую подружку встретила - языком зацепились... - Но как же так?.. А вы все это время на улице?! - Сказала, - он снова делано-безразлично пожал плечами, - мол, мне очень жаль, простите, отец, но по-другому никак: память у вас плохая, никакой вам веры. Жаль ей, понимаешь… Принимать гостей не слишком хотелось, но не оставлять же было его на холоде. - Пойдемте ко мне, Тарик Али, - предложил я. - Я вам кофе сделаю, погреетесь. Вместе подождем. Старик прищелкнул языком и отрицательно покачал головой. - Спасибо, Тарьяй… Да только не поднимусь я, с палкой-то… Ты же на последнем живешь?.. - Да, - я кивнул, - но это ничего: я помогу. - Нет, я свои ноги знаю… Если и поднимусь, так не спущусь потом… А ты иди, - он глянул на меня сбоку. - Иди-иди, чего ты тут будешь со мной стоять, иди… Небось устал за день-то. Иди, отдохни. А я уж тут… посижу. Она наверняка придет скоро: давно ушла, часа два как, скоро вернуться должна… А ты иди. И он улыбнулся, изо всех сил стараясь выглядеть бодро, но на самом деле жалко и одиноко. Перевел взгляд на дорогу и тут же опять продрогло передернул плечами. Я вздохнул и отпустил ручку двери. - А я вам не помешаю?.. Тарик Али лукаво улыбнулся и похлопал ладонью по скамье. Я постарался сесть как можно осторожнее. - Чего ты? - спросил он, заметив, что я поморщился. - Болит что? - Да чуть-чуть совсем, - я потер ногу. - Вот, шел сейчас и упал на площади. Скользко... - И не говори, - Тарик Али согласно закивал. - Куда только власти смотрят… Я тут хотел в киоске шоколаду купить… На секунду он запнулся и тут же торопливо пояснил: - Внукам… Внукам шоколаду купить. - Понятно, - я усмехнулся. - Да, - он, кажется, обрадовался, что я ничего “не заподозрил”: заулыбался открыто и радостно. - Там продают такой, знаешь... мягкий, с начинкой. Вкусный… внуки говорят. - Угу... - Хотел дойти, да боюсь: упаду, так и не соберут меня больше… - Вы правы: лучше не рисковать. Я двинулся, чтобы переменить позу, но при этом неловко оперся на твердую поверхность пострадавшим бедром. Боль, до этого отзывавшая лишь тупым гудением, снова остро кольнула мышцы, я со свистом втянул воздух и стал осторожно массировать ногу. - Больно? - глянул он сочувственно - Немного, - отозвался я. - Ничего, это пройдет быстро. Синяк будет, а так - быстро пройдет. - Ты потом зайди… Как невестка придет - зайди. У нее много всяких мазей есть, дети-то... бегают, падают… - Спасибо. - А ты часто падаешь? - Нет, - я помотал головой и улыбнулся, - сегодня в первый раз. - Не заметил, где скользко, да? - Не заметил... Шел, задумался и… вот. - Понятно… А что случилось-то? Секунду назад он шмыгал носом и болтал про шоколад и внуков, а теперь в его голосе четко зазвучали ноты цепкого внимания. Или мне показалось?.. - Ничего, - я снова улыбнулся. - Ничего особенного, просто не заметил. - Это бывает. Он согласно покивал, качнул в ладонях неизменную трость, проводил глазами машины на дороге. Я засунул руки в карманы и сам чуть поежился, аккумулируя тепло. - А дома как? - прервал молчание Тарик-Али. - Все в порядке? - Угу. - Не поругался?.. Я глянул на него озадаченно. - С кем? - С девушкой со своей, например, - он повернул голову и тоже посмотрел на меня, улыбнулся глазами. - Есть же у тебя девушка?.. - При чем здесь?.. С чего вы взяли? - Ну, - старик поднял брови, - что же я, не понимаю?.. Сижу, смотрю: идешь смурной, лица на тебе нет… Как корова языком слизнула лицо-то… Вон, одни глазищи остались. - Вы преувеличиваете, - пробормотал я, отчего-то смутившись. - Может и так… И снова этот необычно цепкий, заинтересованный взгляд искоса, будто бы он все всегда про меня знал, и только лишь ждал повода, чтобы дать мне это понять. - Смешные вы, - протянул он затем, усмехнулся и коротко похлопал меня по плечу. - Молодые - смешные… - Это почему?! - Ну… Думаете, будто мы не знаем… Будто мы сами молодыми не были. И все, что с вами происходит, никогда ни с кем не происходило… И никто не поймет. Так ведь?.. Он глядел на меня лукаво, чуть прищурившись, но тепло и как-то ласково, понимающе, словно что бы я ни сделал, какая бы глупость ни пришла мне в голову - он все оправдал бы, все понял и простил. Я вдруг поймал себя на мысли, что в ответ на это искреннее человеческое тепло мне хочется улыбнуться и самому - впервые за последние несколько дней. - Не понимаю, о чем вы говорите, Тарик Али… Совершенно не понимаю. - Ну да, ну да... Он чуть-чуть поерзал, пожевал губами, а потом спросил: - Поругались, небось?.. - С кем? - С девушкой-то… - Не совсем, - ответил я уклончиво. - А что так? - Тарик Али придвинулся ближе, наклонился вбок и понизил голос, словно кто-то нас мог услышать. Я скосил глаза в сторону, стараясь как можно быстрее найти наиболее нейтральный и обтекаемый ответ. В конце концов, до сих пор наше общение никогда не выходило за рамки повседневных событий, погоды и марокканских традиций. - Ничего, просто… - Просто... сложно? - подхватил он тут же. - Вроде того, - кивнул я с определенным облегчением. - Да, так всегда и бывает, - заметил он удовлетворенно и удобнее оперся на спинку. Мы помолчали немного, и я уже стал надеяться, что этим его любопытство наконец удовлетворено, как вдруг он заговорил опять: мягко, негромко, так по-стариковски уютно, так… отчего-то знакомо, будто прямо сейчас звучал для меня другой голос - уже почти забытый, плохо различимый… Голос, который я всеми силами старался сохранить в памяти, но который, увы, с каждым годом звучал все глуше и отдаленнее, оставаясь четким только в записи, на кинопленке или в немногочисленных домашних видео. - Всегда сложно - в жизни-то… А уж с людьми!.. Милостивый Аллах!.. Старик махнул рукой. - С людьми - и того сложнее, да… Непросто с людьми. Другой раз, так обидят - прямо слезы из глаз!.. Думаешь: за что мне такое?! Чем заслужил?! Никогда больше никому не поверю!.. А верить-то все равно надо!.. От уголков улыбающихся глаз потянулись светлые лучики. - Вам тяжело, молодым, без веры… Ох, как тяжело. Когда молодой, верить трудно, разве ж я не понимаю?.. Себе-то не веришь - не то, что другим. А верить надо: как без веры-то?.. Я вздохнул. - В кого верить, Тарик Али?.. В Бога? В Аллаха? В Кришну? Он наклонил голову, снова подался чуть ближе - привычный запах специй напополам с неизменным лосьоном после бритья, исходящий от его кожи и одежды, стал ярче, ощутимее. - В себя верить. И в кого любишь тоже - верить. Аллах в каждом из нас. В себя веришь, людям веришь, что все будет хорошо веришь - значит, и в Бога веришь. Понимаешь?.. И замолчал, чуть приподняв брови, ожидая ответа. В кармане куртки я нащупал и сжал в пальцах корпус телефона. - Понимаешь, Тарьяй?.. - Наверное, - ответил я. - Может быть, не знаю… - Со временем поймешь, - он удовлетворенно кивнул. - Ты еще молодой, вот повзрослеешь - и поймешь. Я усмехнулся. - Надо верить, что все будет хорошо, - продолжил Тарик Али чуть задумчиво, переводя взгляд обратно на дорогу. - И оно будет, вот увидишь. Ты человека любишь - и человек тебя… Надо поговорить, разобраться - и все будет хорошо. А без веры-то - никак. Не жизнь это - без веры-то... Я открыл рот, чтобы сказать, что, к сожалению, не всегда все так просто. Как раз наоборот: очень часто одной веры - любой: что в бога, что в “жили долго и счастливо” - недостаточно. Что есть всякие обстоятельства, что люди имеют обыкновение все портить, что я сам… сам портил все… и что сначала все было очень хорошо, потом очень плохо, потом снова хорошо, потом я чуть не сошел с ума, потом опять стало хорошо - так хорошо, что почти невозможно, и вот теперь…. теперь я не знаю, что думать… чему верить… что хотел бы вот так щелкнуть пальцами и поверить - о, как я бы этого хотел!.. что злюсь сам на себя, что рад и разочарован одновременно - и поэтому злюсь… что это выматывает меня подчистую, просто… высасывает все силы… что я хочу верить, очень… сейчас - больше всего на свете… верить, что в этот раз - вот как вы говорите, Тарик Али: что все будет хорошо… и, может быть, если бы именно сейчас я слышал это чаще… может быть, мне было бы проще… это эгоистично - да, но я ждал, понимаете?.. я так ждал, и теперь… теперь у меня какое-то постоянное дежавю… вы знаете, что такое “дежавю”?.. я ненавижу это чувство... Внезапно позади раздался резкий звук открывающейся оконной рамы. Я обернулся и увидел в проеме смуглую женщину лет сорока в ярко-зеленом хиджабе. - Отец, вы почему так долго на холоде сидите?! - воскликнула она с сильным акцентом. - Да еще и без шарфа?! Идите скорее домой, я уже все накрыла, только вас ждем!.. - Подождите-ка, - изумленно начал я, попеременно переводя взгляд с женщины на Тарика Али и обратно, - вы же сказали, что… - Иду-иду! - тут же заторопился старый плут и, пряча улыбку, стал поспешно вставать. - Уже иду!.. А ты разве дома уже, дочка?.. А я-то, старый, проглядел… Как есть - проглядел!.. Преувеличенно кряхтя и театрально-немощно опираясь на трость, он поднялся, что-то бормоча под нос, обошел меня по широкой дуге и стал подниматься по ступеням крыльца. - А ты, - у самой двери он повернулся и озорно и молодо подмигнул, - помирись с девушкой-то… Увидишь: все хорошо будет. - Нет у меня девушки!.. - Врешь ты так себе, - он фыркнул. - А еще артист!.. - Зато есть парень, - мстительно бросил я. ... И в ту же секунду - пожалел. Старый человек, религиозный, наверняка строгих правил… Слова сорвались с губ быстрее, чем я успел подумать и рассудить, не обернется ли мне такая откровенность потерей если не друга, то, по крайней мере, единственного человека, с которым я мог здесь поговорить. Я снова открыл рот, не совсем, впрочем, понимая, что именно следует сказать и как лучше сгладить возникшую паузу. Тарик Али притормозил на пороге, глянул на меня изучающе, а потом, к моему немалому удивлению, пожал плечами: - Машалла́, Тарьяй... Машалла́. На все воля Аллаха. Из подъезда снова раздался женский голос: - Отец!.. - Иду, дочка, иду! - крикнул он в сторону, а потом обернулся ко мне. - Так помирись! - Да мы и не ссорились! - развел я руками. - Тогда с собой помирись. Слышишь, Тарьяй?.. С собой! *** Я поднялся на свой этаж, зашел в квартиру, закрыл дверь и привалился к ней спиной. Посмотрел на него. Он улыбался мне оттуда, из Неаполя - счастливо, открыто, свободно. За столиком кафе, щурясь от оранжевого закатного солнца. Я протянул руку и тронул его лицо. - Я буду верить, - сказал я. - Я обещаю, Холм. Буду стараться. И ждать - сколько понадобится. Хорошо?.. По ту сторону он подмигнул мне и благодарно кивнул.