Ни богов, ни героев. Часть I

Дальнейшие события заняли столь мало времени, что, случись живому человеку или омнику наблюдать за происходящим, он не успел бы сосчитать и до десяти. Он бы увидел, как голубая молния очерчивает вокруг Жнеца треугольник, уходя от цепи багровых взрывов, от роя костяных осколков. Как с трех сторон почти одновременно вылетают дымные спирали «хеликсов», и если под первые две Жнец успевает подставить подброшенные в воздух тела, то третья разносит импровизированный щит прямо перед его лицом, отбрасывая назад. И тут же прочерченная к нему голубая линия рикошетом уходит за угол постройки, сияющее защитное поле отгораживает ее от обжигающе-белого света шара, расцветающего на том месте, где стоял Жнец. Трейсер вынырнула, переводя дыхание. Генератор щита разрядился окончательно, но это было неважно — он спас ее от взрывной волны импульсной бомбы. Если это не убило Жнеца, вероятно, убить его вовсе невозможно… …и, судя по всему, дела именно так и обстояли. На месте взрыва клубилось, дергалось, набухало иссиня-черное облако. Миг — и оно растеклось по полу змейками антрацитового дыма, больше похожего на жижу. Лужи крови заколебались, багряное устремилось к черному. Словно в дурном сне, Трейсер наблюдала, как белая плитка исчезает под стремительно распространяющейся зловонной массой, обволакивающей тела, тянущей колеблющиеся щупальца во все стороны. Оттолкнувшись, она прыгнула, стремясь избежать прикосновения мерзостной жижи, но и в месте приземления через плитку уже начали прорастать черные прожилки… Сапоги с хлюпаньем впечатались в слизь, хлестнувшие по ногам брызги обожгли холодом даже через одежду. Трейсер попыталась вырваться, но склизкая масса затягивала в себя, подошвы уже не касались твердой поверхности. Is death another birthday? A way to kiss your dreams goodbye? Do the undead live within us and see through our eyes? — Я же просил не пытаться убить меня. Я просил убить меня. Но ты не справился. Из колышущейся массы с хрустом поднялся человеческий скелет, на глазах обрастающей черной плотью. Завороженно глядя на то, как антрацитовая жижа становится сетью вен и артерий, как из нее вырастают пульсирующие органы, как волокна мышц закрывают их, чтобы, в свою очередь, исчезнуть под кожей и одеждой, Трейсер поняла, что так и не вынырнула, что все это происходит в тягучем киселе вневременья, занимая доли секунды в реальном мире. Чем бы это ни было, оно было быстрее ее. — Не волнуйся. Я тоже не намерен тебя убивать. Мы — одно целое, Джек. Одно целое, белое и черное, два полюса, две стороны одной потертой монеты. Мы бессмертны, нам нет места ни в аду, ни в раю. Прими это. Черное желе обволакивало Трейсер, за болью от ледяных игл приходило еще более пугающее онемение. Трупный смрад обжигал веко и гортань, лишая возможности и видеть, и дышать. Лишь голос Жнеца тяжелым колоколом грохотал в голове. — Твоя реальность подчиняется твоей мысли, как и моя — моей. Мы — уже не люди, наши души переросли тела, обманули время, обманули смерть. Все, что держит нас среди смертных — это долги. Отмщение. Я почти расплатился. Ты тоже. Это победило ее на собственном поле. Вне времени, там, где она привыкла быть первой и единственной, даже с подрезанными крыльями. Не имело значения, проникла ли черная жижа под одежду, под кожу — она уже вошла в сознание, стала частью ее. Единение… Пульсирующая тяжесть, обручем стягивающая голову, постепенно перестала восприниматься как что-то инородное, Трейсер растворялась в ней, погружаясь в сладостно-фантасмагоричный мир, добровольно, почти радостно принимаемый ее сознанием. Take my eyes, the things I've seen in this world coming to an end My reflection's fading, I'm weary of these earthly bones and skin You may pass through me and leave no trace, I have no mortal face Solar winds are whispering, you may hear me call… Слова пришли из ниоткуда, она узнала голос, тот самый, что царапал слух сатанинским визгом в такт быстрой, словно ритм сердца, музыке из «Сазерн кросс». Но сейчас он звучал мягче, таинственнее, втягивая сознание внутрь калейдоскопа видений, незримо донося каждое слово так, чтобы оно звучало эхом к бархатному ультиматуму Жнеца. К предложение единения, от которого не было возможности отказаться. We can shed our skins and swim into the darkened sky beyond We will dance among the worlds that orbit stars that aren't our Sun All the oxygen that trapped us in a carbon spider's web Solar winds are whispering, you may hear the sirens of the dead… Перед ее мысленным взором открывались картины, которые легко можно было бы счесть порождениями бреда, если б не пришедшее извне осознание их подлинности. …Рвущиеся к небесам белоснежные шпили, окутанные у подножия молочными разводами облаков. Лучи далекого светила проходят через сияющие острия, рассыпаясь мириадами бликов, и она понимает, что многокилометровые пики изваяны природой (не природой, Трейсер, богами) вовсе не из камня. Эти кристаллы — застывшая кровь живой планеты, якорь, удерживающий единый народ от нового погружения во мглу братоубийственного безумия… …Круговорот звезд в сияющей тьме, фосфоресцирующие щупальца туманностей и болезненно-притягательное, гнилостное мерцание зеленого диска планеты — первого места во вселенной, где пролилась кровь богов. Их блудные творения рвут друг друга на части в непрерывном цикле поглощения слабых сильными, и здесь, под пологом хищных джунглей, куется плоть Зверя, чьи бесчисленные тела подчиняются единому разуму — всезнающему, всесильному, движимому только бесконечным голодом… …Зазубренные хребты скал, окрашенные в багрянец отблесками умирающего солнца. Среди серой пыли сходятся в битве существа, не имеющие с людьми ничего общего — кроме жажды славы, власти и насилия, скованной и направляемой смесью страха и железной дисциплины. Две фигуры в развевающихся плащах, окруженные алым сиянием, обмениваются ударами огненных клинков, не обращая внимания на гибель своих подчиненных — победитель возглавит то, что останется от войска проигравшего… …Тихий, привычный, почти земной пейзаж — если бы не золотое сияние, озаряющее ночное небо за черными кронами гигантских сосен. Над стройными, невообразимо тонкими (но это иллюзия, просто человеческий мозг неспособен воспринять пропорции зданий, уходящих в стратосферу) башнями далекого города парят небесные цитадели, рядом с которыми «Вилхелм» показался бы мошкой… …Зияющая рана на теле реальности, сочащаяся чернильной мерзостью Пустоты. Усыпальница богов — ярусы циклопических пирамид, уходящие в бесконечность — и еще различимые в мертвом, смердящем воздухе отголоски шепотков творцов всего сущего, заживо сгнивших внутри своих саркофагов. Они приняли смерть не с болью, не с яростью — со спокойным удивлением. Зная, что оставляют Вселенную в руках тех, кто прекрасно справится с самоуничтожением… Left the elders to their parley meant to satisfy our lust Leaving Damocles still hanging over all their promised trust Walk away from freedoms offered by the jailers in their cage Step into the light, startripping over mortals in their rage… На фоне почти незаметно, тактично танцуют ледяные когти Жнеца, перебирающие ее сознание, словно древнюю бумажную картотеку. Она с безразличием провожает выцветшие фотографии, пожелтевшие обрывки памяти, кусочки давно утраченной жизни. Растворяется в пляске алых огней веснушчатое, радостное лицо Эмили — такое, каким Трейсер запомнила его в рождественский вечер 2076 года. Пропадает в холодной тьме память о крепких пальцах Моррисона, сжимающих ее ладонь на церемонии награждения. Уинстон успевает невесело усмехнуться и поправить очки, прежде чем стать частичкой звездной пыли. Единение. Жнец не скрывает от нее свою собственную душу. Разрешает ответить взаимностью, заглянуть за костяную маску. Но там, в тягучей смоляной черноте, нет картотеки — это могила, бесчисленные куски гниющих тел и тяжелый, однородный вкус боли. Давно привычной, скучной, заменившей Жнецу почти все чувства. Это нельзя даже жалеть, этому нельзя сочувствовать — и потому Трейсер вновь обращает мысленный взор к безумной череде видений, к ярким, нереальным, чужим мирам. Единение. Быть может, все это к лучшему. Быть может, вместе они станут чем-то иным, большим, чем обратившаяся собственным призраком женщина и живой труп. Очередной обрывок памяти неожиданно резко, болезненно вонзился в сознание. Заставил вскрикнуть, едва не вытолкнул из мира видений. …Прищуренные фиолетовые глаза под вуалью длинных ресниц. С искривленных в злой усмешке губ, сияющих сиреневой помадой, срывается струйка дыма. — Думала, убить меня так же просто, как и предать? Нет, puta, у тебя свои трюки, но у меня — свои. Попытка нырнуть. Безуспешная. Стабилизатор не отзывается на ее мысль. Обманчиво тонкие пальцы впиваются в затылок, с аугментрованных подушечек срывается разряд, столь сильный, что боль от него даже не воспринимается сознанием. Просто тело перестает слушаться, превращается в плюшевую игрушку. Мир катится кубарем, перед глазами мелькают сияющие раковины, зеркало, кафельный пол. Ударов затянутой в черный сапожок ноги она уже не чувствует. Взгляд замирает на циферблате часов с логотипом «Сазерн кросс». — Прости, кажется, я тебе что-то сломала. А, нет, еще не тебе. А вот сейчас… — Джек! Голос Жнеца находит ее в плену воспоминаний, но его силы недостаточно, чтобы развеять марево, чтобы помочь избежать осознания того, что произойдет дальше. …От удара об хромированный кран стекло визора расходится сетью трещин. Второй удар выбивает кусок над правым глазом, пробуждая дикое желание зажмуриться и кричать. Впившиеся в короткие волосы пальцы поднимают голову, заставляя смотреть в зеркало. Надо было совершить что-то особенное, чтобы обладательница фиолетовых глаз решила самостоятельно замарать руки. Как правило, она действовала через других, благо возможности позволяли. — Запомни себя такой. Красивенькой. Вечно молоденькой. — Лив!.. — Лив? Я не Лив! Не Оливия Коломар, carajo! Сигарета со следами сиреневой помады покидает уголок рта. Оранжевая точка становится огненным шаром, кометой, солнцем… — Думаешь, что тебе все позволено. Когда будешь в следующий раз смотреть на себя… — Джек! Ледяные когти вырывают Трейсер из кошмара. Но тот еще более цепок, еще более жаден, чем черная жижа. -…вспоминай мое имя. Вспоминай. Как меня зовут? Как?.. — Все прошло. Джек, это давно прошло. Трейсер прижимается к затянутой в черное холодной, мертвой груди Жнеца, тщетно пытаясь унять дрожь. Затем поднимает взгляд, моргнув единственным глазом. — Сомбра. Ее зовут Сомбра. — произносит она неожиданно сухим голосом. Затем, прокашлявшись, добавляет. — Это не ее настоящее имя, но… неважно. Отмщение, говоришь? Жнец кивает, и на мгновение вместо капюшона и маски, вместо лика смерти Трейсер видит смуглое лицо с аккуратно подстриженной бородкой и закатанную на лоб балаклаву. Видит Рейеса, а не Жнеца. — Я знаю, что Сомбра мертва. Но я хочу найти ее в аду и сделать так, чтобы ад ей показался раем. — Она не мертва. Сердце ускоряет свой бег, кулаки сжимаются. — Но отомстим мы не ей. Сомбре отомстили без нас, так, как даже я бы не смог. — Что?!.. Тени вновь сгущаются, холодные когти опять становятся враждебными, жестокими. И краем сознания Трейсер успевает уловить отзвук эмоции, различимый лишь на фоне однородности гнили. Зависть. Жнец не осуждает Сомбру и, конечно же, не сочувствует ее жертве. Он лишь жалеет о том, что не сделал это сам. И это сразу лишает Трейсер возможности верить его дальнейшим словам, хотя сам Жнец, похоже, не замечает этого. — Она. Осталась лишь она. Из-за нее я умираю с каждым рассветом вот уже две сотни лет. И ты… у тебя к ней тоже есть счет. Вспомни. Вспомни! Когти подцепляют еще один пласт памяти. Шум в ушах. Падение. Чернота. Запахи лекарств в стерильном воздухе госпиталя Сент-Кира. И такой знакомый голос с таким знакомым неуловимым акцентом. -…Совершенно фантастическое стечение обстоятельств…