Suscitatio

Первым ощущением, которое Фенрис не мог вынести, была свобода. Слишком потрясающим был ее вкус, в то время пока он жил с Воинами Тумана, постепенно учась тому, как быть свободным, принимать собственные решения, иметь право говорить «нет», бороться только за самого себя и не подчиняться ничьим командам. Его первым сожалением было то, как скоро он позабыл все, чему его учили Воины Тумана, когда Данариус появился, чтобы забрать его домой. То, как он слепо выполнит приказ своего хозяина убить их всех. Фенрис знал, что это не было простым проявлением власти. Когда их глаза встретились, Данариус понял, что Фенрис изменился, и тот факт, что эльф, которого он считал своей собственностью, воин, Лириумный Призрак, которого он создал, понял, что есть и иная жизнь, в которой не надо бегать за хозяином по мановению руки. Но следование приказам Данариуса было так же естественно, как дыхание, его приказной тон затмевал все остальное. И все же, Данариус не одержал в тот день полной победы. Фенрис пришел в себя после того, что натворил, стоя посреди трупов, задыхаясь от запаха крови, в неверии и горе, и голос Данариуса потерял над ним власть. Их жертва была невообразимой и Фенрис по сей день чтит память о мужчинах и женщинах, погибших в тот день. Вторым искушением, которому Фенрис не смог противостоять, был Андерс. Когда Фенрис прибыл в Киркволл, он считал, что знает о магах все, и не хотел иметь с ними ничего общего. Он едва не отказался от помощи Хоука, как только распознал сущность одного из его компаньонов. Сила била из него ключом, и он был уверен, что даже Данариус не стал бы недооценивать отступника. Андерс был пылким, добросердечным, невообразимо красивым… и магом, и Фенрис ненавидел его за это. Он думал, что судьба сыграла злую шутку, позволив ему уйти от одного мага, которого он ненавидел, пытавшего его и разрушившего его жизнь, к другому, в которого он безнадежно влюблялся. Несмотря ни на что, все то время, что он искал Данариуса, он пытался даже не смотреть в сторону Андерса — в его янтарные глаза, на волосы, в которые хотелось зарыться пальцами, и старался не слушать, что бы он ни говорил своим мягким, теплым голосом. Фенрис понадеялся, что осознание того, что Андерс — одержимый, сможет зарубить на корню это необоснованное влечение, но уже скоро понял, что ошибся. Было облегчением — пререкаться с магом, оскорблять его, указывать на недостатки и забивать гвозди в крышку гроба, когда ему и без того было плохо, но каждый раз это било и по нему тоже. Это было несправедливо. Андерс должен был быть таким же, как эти отвратительные, жаждущие власти монстры в Тевинтере, в то время как он был их полной противоположностью. Три года у него ушло на то, чтобы осознать, что он ненавидит не Андерса, а жизнь, в которой все произошло, и это разъедало его изнутри. Вечная битва между нежеланием поддаться ещё одному магу и жажда забраться Андерсу под кожу и остаться там, счастливым и спокойным. Умоляя о любви мага, человека, который даже не смотрел на него, не давал понять, что он был больше, чем просто инструмент, чтобы делать то, что требуется. Того, кто каждый выпад принимал спокойно, не теряя контроля и не обвиняя его, как без промедления сделал бы его бывший хозяин. Они оба знали, что Андерс без особых усилий смог бы отнять у Фенриса жизнь, если бы только захотел, и Фенрис продолжал подталкивать его к этому, желая, чтобы маг продемонстрировал свое истинное лицо, доказав тем, что Фенрис прав. Они спорили: оба стояли на своем, оба упорно пытались доказать Хоуку, что другой — опасность для них всех. Они насмехались друг над другом, будучи в миллиметре от драки, но никогда не пересекали черту, не переходили точку невозврата. Фенрис так сильно ненавидел себя за то, как сильно желал другого мужчину, что это порой не давало ему спать, если конечно метки не отвлекали его, причиняя большую боль. И только неожиданный акт доброты изменил все для Фенриса

***

Фенрис медленно поднялся и пошел прочь от мертвого тела Адрианы. — Мы здесь закончили, — бросил он Хоуку, пройдя мимо. Ему было необходимо выбраться, убраться как можно дальше от этой ведьмы, пытавшей его годами, смеявшейся над чужими страданиями. Удовольствие, которое он испытал, стиснув пальцы вокруг её сердца, проходило куда быстрее, чем он хотел бы. — Хочешь поговорить об этом? — осторожно спросил Хоук. Фенрис обернулся, с едва сдерживаемой, неизвестно откуда взявшейся злостью. — Нет, я не хочу говорить об этом! — прорычал он прежде, чем смог остановиться. Эти слова были вызваны внезапной тяжестью, возникшей в груди, и чувством тошноты: злость, отчаяние, проблеск надежды, желание верить словам Адрианы о том, что у него есть сестра, и всё же страх того, что это означает, если она действительно сказала правду. — Пусть гниёт она и все маги вместе с ней, — выплюнул он горько. Хоук нахмурился, Варрик застонал, прекрасно понимая, к чему это приведет. Андерс? Андерс разозлился. Как Фенрис и предполагал. — О, не забудь меня, — вскипел он. — Это ведь совсем не маг только что помог тебе прикончить эту суку… — посохом он указал на безжизненное тело Адрианы. — … раз и навсегда, неблагодарный ты ублюдок! — Ты видел, что здесь происходило! — зло воскликнул Фенрис, руками обводя всё вокруг. — Всегда будет какая-то причина, оправдание, почему магам нужно делать подобное! Даже если я найду свою сестру, кто знает, что магистры сделали с ней, — он сделал глубокий вдох, легким стало недоставать кислорода. — Есть ли хоть что-то, что магия не испортила? — Фенрис, — предупреждающе произнес Хоук. — Не начинай. — Проклятый эльф! — воскликнул маг. — Если ты прекратишь свое нытьё хотя бы на пару минут и взглянешь на всё не через свою ненависть, то увидишь много того, что магия «не испортила». — Андерс, то же самое касается и тебя! — вмешался Хоук. — Пожалуйста, прекратите, вы, оба. — Я не стану спорить с одержимым, — прорычал Фенрис. Что-то мелькнуло во взгляде Андерса, но прежде чем Фенрис успел среагировать, маг уже вскинул свой посох, направил его на эльфа и сильное заклинание сбило того с ног. — Эй, эй, Блондинчик! — успокаивающе произнес Варрик. — Не убивай эльфа. — Хах! — фыркнул Андерс. — Как будто я доставлю ему такое удовольствие, что подтвержу его невозможные идеи! Фенрис моргнул, глядя на Хоука, присевшего возле него с озабоченным лицом. — Ты в порядке? — спросил он, но взгляд его глаз ясно говорил: «прости, но ты сам напросился». Так и было, но что смущало Фенриса больше всего, так это тот факт, что какое бы заклинание Андерс на нём не использовал, оно не причиняло боли. Он чувствовал, как оно сделало что-то, но это было безболезненно. Подобного он не ожидал. — Я… — Фенрис снова моргнул, его злость внезапно пропала, и Хоук помог ему подняться на ноги. К тому времени как Фенрис пришел в себя, маг уже исчез. На вопросительный взгляд Хоука Варрик только пожал плечами. Сильные руки Хоука осторожно сжали плечо эльфа. — Все в порядке? — повторил он. Фенрис автоматически отпрянул, когда палец Хоука задел лириумную метку, в утешающем касании, но тут же замер. — Хоук. — Да? — Можешь сделать так снова? Хоук вскинул бровь. — Что именно? — Что ты только что сделал. Воин снова провел пальцем по метке. Фенрис ничего не почувствовал. Нет, это не верно. Он почувствовал прикосновение, ощущение касания. Легкую щекотку. — Снова. Медленная улыбка расползлась по лицу Хоука, когда он буквально начал гладить руку Фенриса. — Не знал, что тебе, как и мабари, нравятся поглаживания, Фенрис, — поддразнил он по-доброму. Варрик усмехнулся. Фенрис не мог вздохнуть. — Что происходит? — спросил Варрик. — Они… они не болят. Хоук убрал руку, поджав губы. Фенрис знал, что он помнит тот раз, когда схватил Фенриса за руку, не дав тому разбиться о камень, и его реакцию на прикосновение — болезненный вскрик и трясущееся тело. Затем Фенрису пришлось объяснять, как болят клейма, когда их касаешься, и что это — та причина, по которой он избегает знаменитых хоуковских медвежьих объятий. Слишком невыносимо, каждый раз. — Совсем? — с интересом спросил Хоук. Фенрис медленно потряс головой, на лице у него четко читалось неверие. Хоук хмыкнул на это, взглядом давая понять всё, что он об этом думает, прежде чем громко заявить, что им надо перехватить Андерса и вернуться в Киркволл. Они так и не пересеклись с Андерсом — Фенрис не имел ни малейшего представления, как маг сумел убраться так быстро, но даже когда они вернулись в Кирквол, ближе к ночи, клейма всё равно не болели. Он думал, это временно, реакция на заклинание, что наложил на него Андерс, но спустя время ничего не изменилось. Фенрис заметил, что его тело начало расслабляться, напряжение всех этих лет, проведенных в постоянной боли, медленно начало спадать, оставляя после себя лишь усталость и желание как можно скорее оказаться в кровати. Они разделились в Верхнем городе, у рынка, но вместо того, чтобы направиться в поместье, Фенрис обнаружил себя в Клоаке, у дверей клиники Андерса. Здесь была сплошная темнота, двери заперты, фонарь не горел. Когда Фенрис прислонился ухом к двери, то не услышал изнутри никаких звуков, и на мгновение он забеспокоился, вернулся ли Андерс вообще в Кирквол. Вместо стука Фенрис зажег свои метки, поражаясь тому, что даже это действие не принесло ожидаемой боли, и прошел сквозь дверь. Вместо приветствия ему в живот ударил конец посоха, заставляя осесть на пыльную землю. — Проваливай, — прорычал Андерс. — У меня абсолютно не осталось сил на тебя, по крайней мере сегодня. Фенрис откашлялся от пыли, прижав руку к животу. — Как ты сумел…? — Я маг. Ты покрыт лириумом. Он отвечает на мою магию. Я всегда знаю, когда ты поблизости. Фенрис кивнул. Он почувствовал, как расслабился Андерс, когда эльф не вскочил сразу же на ноги, чтобы атаковать. — Уходи. — Что ты со мной сделал? Фенрис осмелился посмотреть вверх — Андерс выглядел таким же обессиленным, каким звучал, и Фенрис осознал, что не испытывает желания спорить с магом сегодня. — Сработало? — голос Андерса звучал удивленно. — Зависит от того, чего ты хотел достичь, маг. Андерс ничего не ответил, но внимательно изучил Фенриса взглядом. — Боль ушла, не так ли? — Что ты со мной сделал? — повторил Фенрис свой вопрос. Маг вздохнул и отошел от Фенриса, прислоняя свой посох к стене возле двери, что вела в его личные покои. — Я увидел, как Адриана наложила на тебя заклинание, от которого ты скорчился от боли, потому что оно влияло или контролировало твои клейма. И я знаю, что они и без этого болят, Хоук рассказал мне. Не то чтобы это было необходимо, потому что я и без того знаю, что часть ответственности за твое поганое настроение лежит на том, что боль не дает тебе спать по ночам. Фенрис нахмурился и Андерс закатил на это глаза. — Я целитель, проклятый эльф. Духовный целитель. Я замечаю подобные вещи. Я не такой невежа как ты. — Не проверяй моё терпение на прочность, маг, — прорычал Фенрис. — Я пригляделся повнимательнее и запомнил заклинание, что она применила, и подумал, что его противоположный эквивалент можно использовать, — Андерс жестом указал на него. — И вот что из этого вышло. — Ты… — Фенрис удивленно моргнул. — Ты можешь делать подобное? — Я хорошо приспосабливаюсь, когда дело касается магии. — Сколько… как долго оно продержится? — Полагаю, мы должны подождать и посмотреть, Фенрис. Фенрис проследил за тем, как Андерс снял свои перьевые наплечники и пальто, оставаясь в одних лишь штанах, обуви и в рубашке, сидящей ровно по фигуре, демонстрируя стройное, болезненно хрупкое тело, на которое, несмотря ни на что, было приятно смотреть. Затем Андерс распустил волосы, позволяя им свободно упасть на плечи. Маг готовился ко сну и Фенрис обнаружил, что не может отвести от него взгляда — желание снова дало знать о себе. Он никогда не видел Андерса таким, гадая, предполагая, фантазируя во снах, о которых он не хотел бы, чтобы маг когда-либо узнал. Будто маг обнажался перед ним, снимая не одежду, а укрепления, защиту, так тщательно возводимую всё время, давая понять, что в конце дня он просто человек, не чудовище или одержимый, но кто-то настоящий, хрупкий, стоящий прямо здесь и смотрящий на эльфа через плечо. — Уже поздно, — заметил Андрес. — И мне, правда, нужно поспать. Так что проваливай из моей клиники, пока я не вышвырнул тебя отсюда одним из тех заклинаний, что куда менее приятнее того, что я использовал раньше. Так же как Фенрис не мог отвести взгляда от мага, так же он не мог и заставить себя шевельнуться. Глаза Андерса сузились, когда Фенрис не поднялся, но он продолжал ослаблять шнурки на своей рубашке. — Поблагодаришь меня позже, невыносимый ты эльф. По крайней мере, это сделает тебя меньшей занозой в заднице. Голос Андерса был резким, но Фенрис определенно слышал беспокойство в его тоне, сменившееся облегчением, и знал, что Андерс сделал это не для себя или безопасности других спутников. Он сделал это для Фенриса, тогда как Фенрис не сделал абсолютно ничего, чтобы это заслужить. Он поднялся на ноги, направившись в сторону Андерса, вместо двери. Маг отступил назад, пытаясь сохранить дистанцию между ними, рукой потянувшись к посоху, но Фенрис схватил Андерса за запястье, прежде чем он успел сделать это. Второй рукой он схватил мага за волосы, наблюдая, как расширились от страха янтарные глаза. — Отпусти меня, — дрожащим голосом произнес Андерс. Фенрис заставил мага наклониться и впился губами в его губы. Он сразу же проник в чужой рот, целуя жадно, требовательно, голодно. Андерс оттолкнул его, свободной рукой залепив Фенрису пощёчину. Эльф даже обрадовался боли — тому, что она остановила и отрезвила его. Маг исходил яростью, глядя на него. — Что, во имя Создателя, ты, по-твоему, творишь? — спросил Андерс, тяжело дыша. В ответ Фенрис схватил рубашку мага, разорвав шнурки, одной рукой проведя по груди другого мужчины. Кожа под подушечками пальцев была теплой и мягкой, он мог чувствовать, как быстро бьется сердце под грудной клеткой. Когда он притянул Андерса к себе за очередным поцелуем, маг не стал сопротивляться. Когда он втолкнул его в задние комнаты клиники, толкая на то жалкое нечто, что маг называл кроватью, Андерс не возражал. Они не произнесли ни слова, ни когда торопливо раздевали друг друга, ни когда обнаженные тела встретились, в поисках облегчения, двигаясь в идеальном союзе, пробуя, изучая. Все происходило грубо, эгоистично с обеих сторон и всё же намного лучше тех снов, которые пробуждали Фенриса взмокшим и возбужденным гораздо большее количество раз, чем он готов был признать. И с тех пор Фенрис продолжал приходить, если только Андерс не находил его первым. Они никогда не говорили об этом, но непроизнесённое соглашение о том, что их спутникам не следует знать об этом, было и без того понятно. Они встречались или в клинике, или в поместье Фенриса, когда всё окутывала безопасная темнота, после целого дня, полного ссор и оскорблений, вытрахивая взаимную неприязнь до тех пор, пока не получали удовлетворение. И слишком податливые, чтобы выносить друг друга дольше, чем те несколько минут, пока один из них не поднимется и уйдет, не проронив ни слова. Фенрис думал, что после этого между ними всё изменится, потому что именно это и происходит после секса. Ожидал, что в один прекрасный момент все сложности исчезнут, как без следа исчезала его глубоко укоренившаяся ненависть к магам при одном только взгляде на Андерса. Фенрис знал, что изменился сам, и прекратил бороться с тем, что чувствовал к магу, так что он продолжал искать знаки, малейшие намеки на то, что Андерс тоже чувствует к нему нечто большее, чем ненависть. Но маг скрывал всё в себе, не давая увидеть. За исключением той ночи, когда Фенрис неверно понял знаки чужого тела, причинив ему боль и унижение, в ужасе глядя на то, как перчатки, которые он забыл снять, вошли в бледную, покрытую веснушками кожу, оставляя длинные глубокие раны. И вместо того, чтобы разозлиться на него, Андерс взял всю вину за произошедшее на себя. И заснул в объятьях успокаивающего его Фенриса сразу после первого их поцелуя, который не был жёстким, жадным и грубым. И Фенрис так хотел остаться в ту ночь, разрушить ещё одно их правило, оберегая сон мага, обнимая его.

***

Когда Фенрис закончил, Варрик не проронил ни слова, спокойно глядя на эльфа. Взгляд Фенриса не отрывался от огней пламени, танцевавших в камине. Они вернулись в библиотеку — вернее, после того как Хоук уложил Андерса назад в постель, вернулся сюда один только Фенрис, неспособный вынести удивлённых и даже обвиняющих взглядов друзей. Но избежать Варрика оказалось куда сложнее, и уже скоро гном нашёл его, громко хлопнув дверью библиотеки и требуя ответов на вопросы, которые мучали его со времён происшествия в пещере. — Так почему ты не сделал этого? — наконец спросил Варрик. — Не остался, я имею в виду. — Я не смог. — Что тебя остановило? Фенрис выдохнул. — Я осознал, что не могу продолжать наши встречи. — Хм, — Варрик почесал свою несуществующую бороду. — И всё же я сам не понимаю почему, но сожалею о своем решении, — продолжил Фенрис. — Правда? — сухо спросил гном. — А то у меня есть одно-два предположения, — он вскинул брови. — Не смеши меня, — прошипел Фенрис. — Я слышал, что ты сказал ему, эльф, — не согласился Варрик. — Возможно, мои познания тевинтерского довольно скудны, но я понял пару-тройку слов и я слышал, как ты называл его в пещере. К тому же, я только что выслушал всё, что ты рассказал мне, и, просто чтоб ты знал, для меня всё выглядит ясным как день. Фенрис заметно сжался и ссутулился. — Не говори ни слова из этого магу. — Почему? Не думаешь, что Андерс имеет право знать? — Я не собираюсь открываться человеку, который презирает меня. Варрик вздохнул. — Андерс не презирает тебя. Ты хорошенько треплешь ему нервы и он просто защищается. Стал бы человек, который презирает тебя, облегчать твою боль от клейм? Стал бы человек, который презирает тебя, затаскивать тебя к себе в постель и рисковать собственной жизнью ради твоей? — он подался вперед на кресле, рукой оперевшись о свое бедро, твёрдо и убеждённо глядя на Фенриса. — Человек, который тебя презирает, не стал бы тянуться к тебе, словно напуганный ребёнок, в поисках поддержки и защиты. Фенрис перевёл взгляд с танцующих огоньков пламени на Варрика. Было тяжело разобрать выражение его лица в полутьме, зелёные глаза почти полностью скрылись за белоснежными волосами. — Но, увы, я согласен, что требовать ответов от того, кто ещё не до конца пришел в себя — плохая идея, так что я не стану ничего говорить, — добавил Варрик. Эльф кивнул. — Так сколько оно продержалось? — Что? — То заклинание. Фенрис опустил взгляд на лириумные узоры на руке, сияющие в отблесках пламени. Он неуверенно улыбнулся. — До сих пор.