Мальчики и девочки

      Казекаге спал в её кресле всю ночь. Мэй хотела отнести его в спальню, наклонить спинку кресла или банально подложить ему подушку, но треклятый песок не дал ей сделать ничего. Он не давал даже подойти, бросался ей под ноги, агрессивно (но бесшумно, такой себе заботливый убийца) охраняя мальчишку и его сон. В конце концов она оставила все попытки что-то сделать, и просто смотрела, как он спит. Чтоб скрасить скуку, Мэй вяло разбирала бумаги.       До рассвета было еще несколько длинных минут, когда Казекаге начал просыпаться. Он цеплялся за сон отчаянно, пытаясь продлить мгновения отдыха, но сон упрямо уходил. Светлые брови чуть нахмурились, сам мальчишка чуть слышно вздохнул – а потом резко распахнул глаза. Он вяло и растерянно оглянулся по сторонам, его зеленый взгляд бегло осмотрел комнату, а потом остановился на Мэй.       - Да, ты спал всю ночь тут, - Мэй закинула ногу на ногу, смотря на него. – Твой песок не давал тебя разбудить, так что вся вина его.       - Я… - он сдерживал зевоту при ней, но всё же не смог, и прикрывая ладонью рот, зевнул. - Я не хотел. Просто устал. Больше такого не повторится.       Мальчишка сонно протирал глаза. И хоть он говорил, что больше тут не уснёт, он устраивался поудобнее на кресле и чуть прикрывал глаза. Спустя пару мгновений Мэй понимает, Гаара не засыпает, он просто не хочет отпускать сонную негу.       - Темари говорила мне, что чёрные ленты носят мужчины, - осторожно начинает Гаара, и только теперь Мэй замечает, что он всё время рассматривал ее волосы.       - Красная лента символизирует любовь, чёрная – войну. Кто сказал, что женщины не воюют, - отмахивается Мэй. – Но на самом деле красная лента просто теряется в моих волосах. Как и твоя в твоих.       Гаара молчит пару минут, но тишина не тяготит. Он перебирает в пальцах концы своей ленты.       - Тогда кто сказал, что мужчины не любят, - он пожимает плечами. – Я вот люблю, - на этих словах Мэй хмыкает, у него же буквально на лбу это написано. – А Вы, Мизукаге-сама?       - А? – он что, правда спросил ее об этом?       - Вы любите? Кого-то, что-то, не важно.       Мэй думает пару минут. На самом деле она думает об этом больше, она думает об этом почти со времени того особенного собрания, где мальчишка проявил свою наглость впервые. Потом в ее мыслях появляется не только мальчика, а еще и улыбка Чоджуро и румянец на его щеках. Потом Ао, который кропотливо разбирает бумаги для неё, который агрессивно защищает ее, когда они вне деревни. Мэй думает о деревне, о каждом жителе, о всём хорошем, что когда-либо с ней случалось.       - Люблю, - и не смотрит на Казекаге. Потому что он улыбается.       - Тогда вы тоже заслуживаете любви в ответ. И ленту.       Он поднимается со своего кресла, подходит к Мэй сзади. Ему никто не давал разрешения, он никого и не спрашивал, и всё же он расплетает алые волосы Мэй. Гаара наматывает чёрную ленту на свою руку. Длинную минуту он ничего не делает, Мэй не может его видеть, но знает – Казекаге снимает свою ленту.       Мэй думала, что иногда она заменяет этому мальчишке мать, что это причина, по которой он испытывает тягу ко взрослой женщине. Сейчас Мэй не может объяснить происходящее. Руки Казекаге в ее волосах возвращают Мэй в ее детство, где мама так же стояла сзади, так же вплетала ленту в ее косу. И теперь она впервые с красной лентой.       - Спасибо, - говорит Гаара, хотя сказать это слово хочет именно Мэй.       Рассвет понемногу наступает, и первые бледные лучи падают на красные волосы обоих Каге.       - Вы красивая, - слышит она голос Гаары за спиной.       Хотя её волосы уже заплетены, Гаара продолжает касаться Мэй. Он осторожно гладит ее плечи, потом касается кожи на шее губами. Похоже, это утро может быть ещё лучше.

***

      Весь день они провели в личных комнатах Мэй. И если сама Мэй еще ходила делать завтрак, пыталась привести себя в порядок у зеркала (заплетенные утром волосы были позже безжалостно всклокоченными из-за простыней, требовательных рук и движений), то Гаара покидал постель только несколько раз и только для походов в ванную. Он нежился на простынях, и Мэй не имела никакого желания заставлять его оттуда уходить.       - Как долго ты тут будешь?       Мэй, в одном только халате, сидела на краю кровати и перебирала волосы Казекаге. Казекаге лежал на животе, и явно был доволен жизнью.       - Завтра уезжаю. Он подставляется под её руку, едва ли не урчит, и Мэй кажется, что сейчас его глаза тоже желтеют. Он выглядит очень расслабленным, совсем не похожим на ниндзя и тем более – на Каге. - Чем тебя так утомляют в твоей деревне? – спрашивает Мэй. Тем вечером Гаара имел вид смертельно уставшего человека, только сейчас он начал напоминать себя настоящего. Услышав вопрос, Гаара тяжело вздохнул. - Я хочу лучшего для своего дома и тех, кто живет там вместе со мной сейчас и будет жить после меня. Пытаюсь частично лишить полномочий Совет, - он закрывает глаза в неге, - Пока что безуспешно. Не хочу утомлять вас подробностями, но если вкратце, то мне никто не уступает. Мэй ведёт линию вниз по белой спине Казекаге. - Значит, ты приходишь сюда отдыхать, паршивец? – игриво спрашивает она. Он обжигает её острым зелёным взглядом, а затем чуть улыбается. - Вы против? Мэй поддевает тонкими пальцами одеяло, прикрывающее его поясницу, и тянет вниз. Конечно же она против, глупый невоспитанный песчаный мальчик. Гаара заинтересовано смотрит на неё, но пока что ничего не пытается сделать, только наблюдает. Мэй целует его чуть ниже лопаток, а затем едва ощутимо царапает ногтями ребра. Песок возмущенно шипит по под простынями. Она так против, что тянет голову мальчишки вверх за волосы, чтоб потом поцеловать под челюстью, там, где у него едва ощутимая щетина. Гаара выгибается под её поцелуем, пытается перевернуться, но его лицо ощутимо, почти агрессивно, вжимают в подушку. По ногам Мизукаге крадётся песок, он царапает кожу и поднимает её халат к бедрам. Мальчишка решил пользоваться всеми козырями, но в этот раз это не входит в планы Мэй. - Я ненавижу песок в постели. И на мне, - она отвлекается от поцелуев, чтоб нарычать на него. Мальчишка невнятно мычит в подушку, а уже через мгновение песок хватает ее за ногу и дергает. Не сильно, но для минутного замешательства – вполне достаточно. Мэй оказывается на спине в один короткий миг. Запястья над головой удерживает рука Гаары. На лодыжках Мэй – с отвращением, с болезненным натяжением и шершавым давлением – ощущает кольца песка. Мэй никогда не любила песок, особенно песок Казекаге, особенно песок Казекаге в постели, но вот сейчас она просто убить его готова за это. Для того, чтоб надрать задницу паршивому испорченному мальчишке Мэй не нужно даже складывать печати, она почти ощущает приятное жжение лавы во рту, но её держат за шею, сдавливая и удушая. Не достаточно, чтоб доставить реальный дискомфорт или унять желание, зато достаточно, чтобы сполна прочувствовать доминацию над собою. Гаара раньше себя так не вёл – Мэй не позволяла, а теперь ему, похоже, надоело чувствовать себя в позиции подчинения и разрешать делать с собой, что угодно, и он решил взять дело в свои руки.       - Не сопротивляйтесь, - шептал он ей на ухо, опускаясь поцелуями-укусами ниже, к ключице, - Вам понравится.       И мальчишка отпустил её шею. Мэй сперва хотела возмущаться, возможно, ударить его, но обжигающей волной от низа живота поднималось возбуждение, и желание мешать Казекаге сходило на нет. Второй раунд всё равно будет за ней.       Гаара кусает её чуть ниже ключицы, обхватывает её грудь ладонью, и Мэй видит, как в мгновение темнеет его взгляд. Да, этот красивый мальчик любит её грудь. Мальчики всегда будут мальчиками, а именно этот – избалованным и наглым мальчиком. Таким он ей и нравится.       Поэтому она выгибается под ним, соприкасаясь с телом мальчишки ещё теснее. Губами Казекаге обхватывал соски Мэй, иногда прикусывал их и вырывал из горла женщины возмущенный полустон-полукрик. Хватка на запястьях Мэй постепенно ослабевала, и в конце концов Гаара разжал руку. Едва её ладони освободились, Мэй зарылась одной рукой в волосы Казекаге – в его алые мягкие волосы – и тянула за них, направляя.       Мэй видела звёзды перед собой, просто от близости мальчишки, его губ на груди и его пальцев внизу. Ногой она чувствовала, как Казекаге возбуждён, она и сама давно уже была готова, но Казекаге всё не торопился.       - Всё, хватит, - почти что заскулила Мэй. Хотелось уже нестерпимо, казалось, ей хватит всего пару движений.       - Я сейчас решаю, когда хватит, Госпожа Мизукаге, - он оставил в покое её грудь, и полез целоваться.       О, мальчишка любил целоваться. Хоть он больше кусал и причинял боль, но Мэй тоже это любила. И только с ним. Без нежностей, наигранной заботы. Казекаге хотел кусать – и кусал, возможно, даже не задумываясь о том, нравится ли это всё Мэй. Или точно знал, что ей нравится именно так.       Он кусает Мэй ниже и ниже, упиваясь её послушностью, а потом, видимо, потеряв голову от того, что впервые всё происходит так, как говорит он, Казекаге совершает то, чего Мэй никогда никому не позволяла. Гаара переворачивает Мэй к себе спиной и утыкает её лицо в подушки. Поза, которая всегда возмущала, и сейчас Мэй рычит и пытается вывернуться.       - Пожалуйста, - просит, почти умоляет Казекаге, - не сейчас. Только не сейчас, - уже сорвано шепчет. Казекаге – мерзкий мальчик. Мерзкий, подлый, наглый, невоспитанный – Мэй может продолжать вечно. Но не сейчас. Сейчас – она послушная. Мэй скулит и стонет, пока он двигается в ней. Она хватает его за запястье у изголовья кровати, пытаясь найти опору хоть где-нибудь, но этого недостаточно, и Мэй окончательно и бесповоротно уносит в водоворот ощущений. Остатками той чувствительности, которая ещё как-нибудь осталась после оргазма, Мэй помнит, что он еще несколько секунд двигается, прежде, чем рухнуть на кровать возле неё. Они тяжело дышат. Приходя в себя, Мэй снова видит его лицо. Раскрасневшееся, вспотевшее, уставшее, но довольное и расслабленное. Его волосы намокли от пота и прилипли ко лбу и щекам, Мэй тянется рукой, чтоб убрать их. Казекаге, до этого запыхавшийся и прикрывший в неге глаза, взглянул на Мэй. Все чаще теперь она видит его желтый, вместо зелёного, взгляд. - Ты в порядке? Мальчишка улыбается. - Да. Дайте пару минут, и я смогу ещё раз. Внутри у Мэй снова появилось это противное ощущение, что она что-то делает неправильное и отвратительное, что всё это стоит прекратить, что всё зашло слишком далеко. А потом Казекаге, отдохнувший и вновь полный сил, нависает над ней, и думать больше не хочется вообще.