расскажи мне, что значит «Дом»

Глава 3.        Мироновский день начинается задолго до рассвета на чердаке девчачьего корпуса. В принципе, так начиналось почти каждое его утро со времён попадания в это место. В руках бутылочка чего-то горького, обжигающего, удачно утащенного у воспитателей. Наверное, Господин Никто будет долго и серьёзно возмущаться пропаже напитка. Но кому какое до него дело?        Любовь Владимировна говорила с Мироном о том, что прятаться от мира — не выход, но проблема в том, что именно на этой крыше Фёдоров чувствует мир как никто другой. Он весь на ладони, даже симпатичные крыши чужих домиков, где когда-нибудь Мирон станет своим.        От мира и жизни Янович получил хороший такой пинок под зад, но почему-то сейчас в нем горело пламя попробовать ещё раз. Парень семнадцати лет, которого запихнули на целый год в маленький ад на земле. Заботливая группа, строгий воспитатель с огромной душой и золотым сердцем не улучшали его положение. — Если ты просидишь здесь весь год, то так и не почувствуешь прелести жизни, — вздыхает Ваня, непонятно зачем перешедший на чердак. — А здесь есть прелести? — фыркает Мирон, прикладываясь к бутылке. Алкоголь быстро стекает по гортани, обжигая. — А такими темпами ты сопьёшься. Чувак, я здесь двенадцать лет из шестнадцати, а ты не можешь вытерпеть неделю? Не думал, что ты такой слабак.        С этими словами Ваня исчезает где-то в тени, оставив Мирону лишь вызов. Фёдоров слабаком себя никогда не считал, напротив, всем бы пережить то, что подкинула ему судьба, а ведь у парня вся жизнь ещё впереди. Значит, что такое год по сравнению со всей жизнью? Лишь жалкий миг. Мирон шумно выдыхает, выкидывая бутылку куда-то в угол чердака, слушая звон разбившегося стекла. Парень поднимается с холодного пола, направляясь за Ваней.        Он добирается до комнаты своей группы, сначала не решаясь сказать и слова — до этого момента Мирон и не испытывал желания поговорить с кем-то из сверстников. А этот разговор начинается с его маленькой безумной мечты. — У меня есть сумасшедшая идея, — вздыхает Мирон, обращаясь ко всей своей маленькой группе, — каюсь, хотел сбежать. И нашёл случайно дырку в заборе. Может, попробуем просто сходить в город?        С того дня началась их яркая в жизнь в тусклом мирке детского дома. С каждым месяцем они всё чаще выбираются в город, гуляют по неприветливым улочкам и дворам, наслаждаясь совсем другой вселенной и вечно ища новые приключения. И с того самого дня Мирон все меньше думает о желании сбежать. Постепенно он больше не хочет, чтобы заканчивался этот год. С той самой минуты, как сумасшедшая идея посетила его голову, мироновская группа стала ему больше, чем просто семья, она стала ему домом и укрытием от всего мира, особенного того, что расцветает в его мыслях. — Да пойдём, я тебе говорю, пойдём!        Гнойный торопится, тянет Ваню за рукав к пути на чердак. Светло же совершенно того не хочет — отнекивается и упирается.        Слава уверен, что сегодня он точно поймёт, почему Мирон тускло светится в его сознании, откуда он его помнит? И если на чердаке ответов не будет, то просто выпытает это у самого Фёдорова. — Слав, директор через десять минут ещё одно собрание устраивает. Я понимаю, что тебе все равно, Мирона не подводи, а.        Если все сразу запомнили одну простую вещь — Фёдоров не любит сочетание своего имени и отчества, да и хочет быть с ними на равных, поэтому просил называть его только по имени, то Слава этого принять не мог. Он привык, что к старшим нужно с уважением, особенно к воспитателям, ну, кроме Мистера Жаль.        Директор и правда затеял новое собрание. Определённо по суперважному поводу. Очередной раз сказать, например, что он здесь самый клёвый, а ещё косвенно выразить ненависть и к месту, и к детям. — Да это с ним и связано, — фыркает Карелин, — ладно. Скажи, что меня тошнит, и я не могу встать. Ну или придумай что-нибудь…        Со Светло их связывала долгая и крепкая дружба — друг за другом в огонь, в воду и под медные трубы. У них сразу общение заладилось, Ваня устал без общения вне этого места, Карелин сходил с ума от отсутствия разговоров в нем.        Фаллен попал в детский дом на год позже Карелина, был на год младше, но на все десять лет рассудительнее. Они прекрасно друг друга уравновешивали, так что общение изо дня в день лишь крепчало.        Любые горести и радости этой жизни они делили напополам, зная, что так бороться легче. Потому что они привыкли быть друг для друга всем — поддержкой, опорой и, порой, последней надеждой.        Ваня на просьбу рукой махнул и лукаво улыбнулся, мол, выдумаю потрясающую историю, а ты не волнуйся и иди разгадывай тайны. Гнойный быстрее побежал на чердак, ему уж точно дважды повторять не надо. Особенно, со всеми этими случайностями и «совпадениями».        Вчера первым, что всплыло в его памяти после возвращения в комнату, была книга сказок, подаренная ему на первое рождество в детском доме неизвестным. Он вытащил её из-под матраса, где она лежала уже долгие годы тайным талисманом. Яркая обложка сразу вернула Славу куда-то в детство. И главное воспоминание — книжка уже была подписана чужим именем: «Мирону на отличное окончание второго класса, не бойся темноты». Такое совпадение потянуло Гнойного на чердак, чтобы посмотреть фотографии и подписанные рисунки для воспитателей прошлых выпусков.        Чердак был всегда заполнен всякими штучками из прошлого, покрытого плотным слоем пыли. Слава старался как можно быстрее найти что-то о выпуске семилетней давности, когда Фёдорову должно было быть восемнадцать.        Рисунков детей с инициалами Мирона не было, но вот с фотографиями сложнее. На детских снимках никого похожего не было, зато на фото с выпуска стоял Мирон со своей группой, крепко обнимаясь с каким-то парнем немногим выше него. — Вот оно как, Мирон Янович, — вздыхает парень.        Мирон вдохновенно упаковывает свою самую любимую книгу сказок, которая помогала ему бороться с паническим страхом темноты много лет. К яркой обложке книжки подобрана ещё более насыщенная упаковка и жёлтая ленточка. — Это что за радость попугая? — спросил Ваня, плюхаясь на кровать.        Мирон в окружении клея, ленточек и рулончика упаковочной бумаги восседал на полу, крайне старательно создавая подарок маленькому храброму мальчишке из ничейной группы. — У пацаненка должен быть праздник, ну, — вздыхает Мирон. — Как тут отпразднуешь? А так хоть подарок хороший, ну, с душой, — оправдывается юноша, приклеивая наклейку на упаковку: «Славе из…», — а из какой он группы? Ну, ничейная у нас которая? — А я-то откуда знаю? Так и пиши: «группа потеряшка», — Ваня откидывается на кровати, разглядывая манипуляции Фёдорова, — и лучше поторопись, скоро всех поздравлять будут. — Да идём, идём.        Фёдоров бережно берет упакованный подарок и спешит с Ваней к столовой, где была наряжена огромная ёлка. Находит Любовь Владимировну и просит отдать подарок, а потом возвращается к своему столу. Следит, как Слава радуется подарку и ярко улыбается, оглядываясь, кто бы это мог подарить. Когда часы бьют половину второго ночи и всех разгоняют спать, мироновская группа снова тайком покидает детский дом, и никто из них даже не догадывается, что теперь мальчишка из потеряшек восхищенно смотрит им вслед, пока ребята растворяются за мелким снегопадом.        Слава хватает снимок, внимательно его разглядывая сотый раз. Здесь точно стоит Мирон в обнимку с каким-то странным парнем. Приходится пытаться бережно запихнуть фотографию в карман, а самому смыться на потрясающее собрание. Надо же поймать Мирона, чтобы все у него об этом выяснить. Неужели и Фёдоров детдомовский? Тогда зачем сюда вернулся, пока все пытаются смыться?        В столовой директор только пытался разговориться в нерабочий микрофон. Мужчина вовремя понял, что техника не работает, и повысил голос на пару тонов. Разговор изначально вновь был пустым — обсуждение школьных будней (посещения, оценки, поведение), обсуждение поведения в воспитательском здании. И лишь в конце с его губ сорвалась первая стоящая мысль: — Мирон Янович предложил интересную экскурсию для лучших воспитанников его группы. Двое ребят смогут на каникулах пожить в его квартирке. Заодно, поймёте все прелести жизни вне этих стен.        Другие группы сейчас смотрели не на директора и даже не на Фёдорова. Внимательные взгляды устремились к девятой группе, кажется, готовые их разорвать. Шанс выйти отсюда. На целые каникулы. Только у них.        Слава застыл в дверях шокировано — у них есть шанс оказаться в чьём-то доме. Два человека могут ощутить настоящую жизнь, а не то, что им показывают, не выпуская дальше забора. Ограждение от мира никогда не будет защитой — это изоляция. Уничтожающая души людей изоляция.        Директор объявил обед и спустился со стула, где говорил свою речь. Все группы всё ещё хлопали ресницами и изумлённо, с завистью, глазели на девятую. Слава поспешил перехватить Мирона до того, как тот сядет за стол — им нужно было поговорить, причём немедленно! Но пробираясь через плотную толпу не успел. Фёдоров уже сидел с ребятами, обсуждая свою идею. — Мне кажется, вам это пойдёт только на пользу…        Слава плюхается за стол, хлопая себя по карману джинс с фотокарточкой. Вот оно, доказательство, что он видел Яновича раньше. Только перед всеми тему поднимать не хочется. Даже когда ты покинул стены детского дома, ты остаёшься детдомовским, и любое напоминание об этом вспыхивает в твоей памяти: «ничейный ублюдок», голосом кричащего Мистера Жаль. — Тебе лучше? Ваня сказал, что ты не можешь встать, — с волнением и заботой в голосе произнёс Фёдоров, окидывая Карелина оценивающим взглядом. Надо же убедиться, что парень в порядке.        Гнойный сейчас выглядит дёрганным — его разрывает от желания поговорить с воспитателем о фёдоровских годах в детском доме. Что изменилось? Что нет? Зачем он вернулся сейчас? Почему не сбежал от этого места? Не попытался забыть его? — Мне стало лучше, когда я поспал, спасибо, — отчеканивает Слава, с аппетитом отправляя себе в рот кусочек курицы из бульона. Ребята-то все в группе поняли, что Гной темнит, что сейчас он взбудоражен какой-то великой идеей или событием. Фёдоров лишь недоверчиво кивает и, следуя примеру Славы, жуёт суп. Курица, кстати, на вкус резина.        Слава пытался есть одновременно с Мироном, правда, мысли совсем мешали думать о необходимости есть. Аппетита не было совершенно, хотелось только поговорить. До колик в животе хотелось. Но вот Карелин снова без желания отправляет себе в рот ложку супа, бегло осматривая всех за столом. — Ну, Вань, как у тебя теперь с историей, лучше? — интересуется Фёдоров, немного отодвигая тарелку от себя.        Светло, что все в это время шутил с Андреем и вопросительно смотрел на сходившего с ума от разрывавшей на части сенсацией Гнойного, потерянно оглядывается. Сталкиваясь взглядом с воспитателем, он лишь плечами пожимает. — Завтра должна быть контрольная по первой мировой, узнаю как раз, — вздыхает Фаллен.        История для Светло — непроходимый лес из непонятных дат, причин и поводов, определений и много чего ещё непонятного. В принципе, Мирон пытался с этим бороться и как-то просидел с их группой целые сутки в воскресенье, разбирая как раз первую мировую войну. Там даже Слава понял, что к чему и как, хотя в истории был не просто чайником, а настоящим тормозом…ой, термосом. — Просто включай логику и всё поймёшь, — вздыхает Фёдоров, который сам уже стал переживать за ту контрольную. Если напишет выше тройки, Мирон же эту работу в рамочке в свою комнату повесит. — Когда там, кстати, первая мировая была? — 28 июля 1914 Австро-Венгрия при поддержке Германии объявляет войну Сербии, а 1 августа Германская Империя объявляет России войну. До одиннадцатого ноября 1918. — Долго зубрил? — Очень.        Мирон беседует со всеми, расспрашивает ребят об успехах в школе, даёт советы, шутит и ни слова не говорит о своих школьных годах. Интересно, а здесь у него они были ‘чудесными’? Сменились ли уже учителя? — А ты-то в школе был, Слав? — интересуется Фёдоров, удобнее устраиваясь на стуле, ерзая. — Я проспал немного, мне вчера не спалось, — вздохнул парень, без интереса ковыряясь в остатках своего супа. — Опоздал на пару уроков, но отучился вроде.        Карелин говорит бесцветно и без интереса, в отличие от других. Наверное, по Мирону Яновичу это ударило — начал думать, что не так сказал или сделал Славе. Во всяком случае, выражение его лица точно изменилось.        А вот все остальные после такой скомканной беседы развеселились — пытались исправить атмосферу за столом различными шутками и пустой болтовнёй. Но Слава все так же задумчиво разглядывал наполовину пустую тарелку, а Фёдоров рассматривал воспитанника. — С тобой всё в порядке?        Интересуется тот в полголоса, наверное, все взрослые считают, что разговоры шепотом выводят всех на откровения. Карелин считал, что все это чепуха — на искренние разговоры выводит бутылочка чего-то терпкого или обжигающего с лёгкой горечью, чердак мальчишеского здания непроглядной ночью и утренняя сигарета. Правда, сейчас свои убеждения Гнойный послал куда подальше — мироновский шепот, конечно, не выбил почву из-под его ног, но в невесомость однозначно отправил, а заодно действительно вывел на искренность.        В порядке ли он? Фёдоров вернулся к нему воспоминанием из детства, а значит, сам воспитатель должен его помнить. Или же в то время Слава для него был не больше, чем тенью, гуляющей по коридорам призрачного здания. Места, откуда все хотят сбежать, а Янович зачем-то возвращается. И сам становится не больше, чем приведением из глубин памяти.        Нет, Карелин не в порядке. У него в голове очень много вопросов, а этого он никогда не любил. Подростки вообще лишних вопросов не переносят. Они могут найти ответы и объяснения на всё, что творится в их голове, как дети. Но им это кажется лишним и не нужным, вот она, отличительная черта взрослых. Когда жизнь и без того несёт много трудностей, зачем забивать голову чем-то ещё?        Слава замирает, а потом отрицательно качает головой. Чувствуя кожей тяжёлый выдох Мирона, пусть тот и сидит достаточно далеко от него. Это знак того, что воспитатель переживает? Или Фёдоров не хочет решать чужие проблемы, когда своих по горло? Вдруг этот вздох лишь отличительная черта уставшего от жизни человека? — Нам нужно об этом поговорить? — таким же шепотом говорит воспитатель, учтиво и с нотками самой искренней заботы.        Ему важно, чтобы Слава разрешил с ним об этом поговорить. Потому что карелинское мнение наконец тоже учитывается. И такого раньше-то никогда и не было. Потому что мысли подростков никого и никогда не интересуют — они же дети. Но все хотят от них взрослых поступков. И как же ярко это видно на контрасте разных воспитателей из разных миров — Петра Григорьевича из нормальной вселенной и того же Мирона Яновича, выживавшего в их условиях.        У Гнойного все слова пропадают — разбиваются о странный ком в горле, рождённым непониманием. Почему, когда тебе открывают двери на свободу, ты опять возвращаешься в эту ловушку? Это новый подвид стокгольмского синдрома? И он снова молчит, лишь неуверенно кивнув.        Фёдоров выводит его в коридор — одним взглядом. Воспитатель встаёт и идёт в коридор, хватаясь за Карелина глазами и таща следом, точно обвил верёвками не сопротивляющееся тело. Даже когда отворачивается, Слава уверен, что Мирон Янович смотрит на него, да так, что душу выжигает. И делать нечего — Гнойный идёт следом под странные взгляды своей группы, других воспитателей, противного директора и всех детей.        В коридоре он и слова сказать не может — смотрит на Мирона и хватает ртом воздух, точно вот-вот задохнётся, легкие буквально сдавило.        Вот он, воспитатель, что вызывает в нем исключительно уважение. Человек, который принимает все так, как оно есть, понимающий и добрый. Строгий друг, не дающий пить всей компании до потери сознания, но если что, обязательно доведёт до дома всех.        И что он ему скажет? «Я знаю Вашу тайну»? А если Фёдоров сам бежит от того факта, что рос здесь? Если он вернулся, потому что здесь есть его родственник? И он просто хочет быть рядом, ежедневно страдая от того, что застрял здесь?        Слава смотрит воспитателю в глаза и ничего сказать не может — не знает, зачем он все это затеял, теряется. Свойственно подросткам быть потерянными в своих мыслях, причинах и поступках. Да и любому человеку свойственно потеряться. — Что у тебя случилось?        А в голосе снова забота, так что славины легкие сжимаются до максимума. Кажется, все органы внутри взорвутся атомной бомбой, уничтожая к чертям это проклятое место. — П...простите.        Карелин вырывается сам — нет, это не уничтожающая всех взрывная волна, а тихая испорченная бомба, нанёсшая урон лишь себе. Он просто сбегает, сбегает, как маленький ребёнок, надеясь, что сможет убежать от проблем далеко-далеко и навсегда. Но максимум здесь и сейчас — их маленький темный дворик с видом на какой-то пустырь, где стоит лишь одно одинокое дерево.        Карелин на улице закуривает, и спасительный огонёк тлеет в его руках. Мысли выходят из внутренностей с дымом. А с никотином он наконец может вздохнуть и кислород.        Достать сигареты здесь очень тяжело, но некоторые умудряются. Слава знает пару ребят, которые сбегают в город и тайком выкрадывают то, чего всем здесь так не хватает. И самое главное, о них знают и воспитатели, и директор. Но никто никого не останавливает. — Ты куришь?        Тот же заботливый голос звучит ровно за спиной, заставляя обернуться и рефлекторно сделать пару шагов назад. Легкие снова сдавливает. Конечно, Карелин, он обязательно пойдёт за тобой. Он за тебя ответственен. — Пожалуйста, без нотаций, — просит Слава, заранее зная, что это бесполезно. Ну не так взрослые устроены.        Правда, Фёдоров вновь разрывает в клочья его представления об этом мире, переворачивая всё с ног на голову и обратно. — Я и не собирался, — пожимает мужчина плечами, а голос до жути искренний. — Просто расскажи, что заставляет тебя курить? И стрельнешь одну?        Карелин все ещё молчит, отдавая пачку и зажигалку. Мирон закуривает, скользя глазами по воспитаннику, наверное, точно нашёл что-то интересное в облике. Молчание он не нарушает, поэтому бомба снова наносит урон лишь себе. — Зачем ты сюда вернулся?        Это самый обычный вопрос дрожащим и почти истеричным голосом, повторенный трижды и с каждым разом лишь громче. Мирон снова устало и шумно выдыхает, отводя взгляд. — Вспомнил все-таки, — изрекает тот, изучая что-то под их ногами.        Наверное, он хотел сказать что-то ещё, но бомба лишь продолжает взрываться, медленно доводя себя до точки.  — Зачем? Мы все отсюда бежим, пытаемся выбраться. А тебе дали свободу, и ты возвращаешься в наш маленький персональный ад?        Все устои о ‘вы’ и ‘ты’ улетели к чертям. Сейчас Мирон стоял перед ним ребёнком, выпускником этого дома, который может уже уйти навсегда, но зачем-то остаётся за забором. Что там скрывается? Страх настоящей жизни? — Я здесь прожил всего год, наверное, не оценил на своей шкуре всех ужасов этой жизни. Все почему-то против видеть меня здесь. Мог ведь выбиться в люди, а вернулся в гадюшник, — Мирон грустно и невесело улыбнулся. — Но знаешь, я просто не вывозил эту жизнь, — вздыхает он, отправляя дым в небо, замирая взглядом на звёздах. — Представляешь, Слав, всё, что за этим забором мне не понять, а здесь я в своей тарелке. Здесь я счастливее, чем где-либо ещё.        Федоров говорит спокойно и тихо, стараясь сделать вид, что слова не прожигают горло насквозь, что у него есть силы заново выворачивать свою душу наизнанку. — Как ты сюда попал? — спрашивает Слава самый худший вопрос из всех, что можно задать человеку, выросшему в таком месте. — Сбагрили родители, а потом они погибли в автокатастрофе. Мне путь сюда был заказан, — Фёдоров смотрит на Славу и видит лишь застывший немой в глазах вопрос. — Да, они были не самыми лучшими людьми. Сказать, что я ненавидел их — не сказать ничего. Но они все ещё мои родители. А здесь я получил друзей. Это место заменило мне все то, чего я лишился в детстве. Я хотел сюда вернуться, и я сделал это. Этот детский дом заслуживает того, чтобы занять собой всю мою жизнь.        Слава молчит, подходя немного ближе и удивляясь — он уже немного перерос своего воспитателя. Смотрит в глаза, а легкие все ещё нещадно сдавливаются. — А как же дом? Дом, которым все грезят? — Дом, Слав, это далеко не то место, где у тебя есть два человека, которых разрешено называть родителями. Дом — это там, где тебе хорошо. Там, куда ты готов возвращаться.        Если бы Слава знал, что на него найдёт, он спрятался бы сам от себя. Но он не знал. Просто вцепился в чужие губы своими, втягивая эти слова. Всё внутри сжалось, а потом резко наступило расслабление и наслаждение, даже стало получаться дышать. А потом до него дошло, что он делает.        Карелина точно кипятком окатили. Он отскакивает, тут же краснея, оглядывая ничегошеньки не понимающего воспитателя. И в ту же секунду сбегает, не понимая, чего ему стоит стыдиться больше.