расскажи мне, что значит «Дом»

Глава 4.        Карелина трясёт от своей глупости, неумения контролировать свои действия и порывы. В мозгу громкий голос разума повторяет: «Идиот, идиот, идиот», — а сам юноша от стыда готов провалиться сквозь землю. Дай ему кто-нибудь вернуть этот миг назад, ничего подобного не случилось бы! А сейчас не исправишь.        Единственный косвенный плюс — воспитатель за ним не ринулся, не стал читать нотации и объяснять что к чему, что это неправильно по целому ряду причин. Карелин и сам это прекрасно знал. Просто он привык делать то, что взбредёт в голову, чего больше всего хочется, и в тот момент это был поцелуй. А потом уже в мозг дошёл сигнал, что целует он Мирона Яновича.        Фёдоров не побежал за ним не из-за своей доброты или вроде того, чтоб парень расслабился, отвлёкся и пережил это. Ему самому нужно было пережить потрясение. Он помнил Славу совсем ребёнком, а тут это дитя вполне уверенно его целует, а затем вспыхивает и убегает. У воспитателя ноги-то отнялись от такого события — даже дойти до карелинской группы не смог бы.        Да и сегодня этого делать не стоит — мальчишке нужно понять, что он и для чего сделал, да и Мирону нужно было понять то же самое. Причины и последствия путались в голове непонятным комом — одно за другое цеплялось и застывало в горле.        Фёдоров нашёл единственное решение проблемы — справиться с шоком должен был помочь обычный крепкий сон, в который он провалился тут же, как голова соприкоснулась с подушкой.        С утра Карелин уже активно избегал воспитателя — бегом проглотил завтрак, убежал на занятия, пропустил обед, а на ужине быстро проглотил половину порции, вскакивая из-за стола, как только на горизонте появляется Янович.        Мирон, в принципе, сам не ждал встречи — что он вообще мог сказать Гнойному? Это неправильно? А что конкретно неправильно — возможные чувства, поцелуй или их статус в том же детском доме?        У Федорова вот аппетита вообще не было, проводив Славу взглядом, он сидел за столом, ловя на себе взгляды воспитателей и директора — снова его обсуждают, заодно мило беседуя со своей группой. — Да не понимаю я эту историю, хоть тресни, ничего в ней понятного нет, — фырчит недовольный Ваня, чувствуя, что ночь над учебниками не прошла бесследно — он сейчас буквально плюхнется лицом в тарелку с на вид несъедобной курицей. — Ты историю либо учишь, либо не знаешь, там понимать нечего, — фырчит Андрей, — а вот посмотри на эту физику, ты можешь заучить все формулы, а куда их пихать — все ещё непонятно. — Ага, а ещё химия такая дрянь несусветная, вроде бы все понятно, но как-то запутанно, — заключил Олег, поймав на себе взгляд Фёдорова со странной усмешкой.        Мирон обладал потрясающими знаниями в каждой области, был ходячим гуглом, правда, его эрудированность всегда была минусом. В школе он легко прослыл ботаником и стал объектом для насмешек. Тяжело жить, когда тебя ненавидят все, даже собственные родители запихнули в такое прекрасное место. Здесь у него появились родные люди…        Из размышлений его выбил крик какой-то девушки, непонятно как очутившейся здесь. У неё были русые волосы, большие глаза и бросающийся в глаза образ — чёрный чокер на шее, голубое платье чуть ниже колен в мелкую черную крапинку и огромная джинсовка.        Крик был настолько громкий, что даже Карелин вернулся к дверям столовой. Мирон Янович и Любовь Владимировна первые кинулись к девчонке, директор не сразу смог оторваться от обеда, Олег Фёдорович схватился за сердце, а Петр Григорьевич лишь смерил всех грозным взглядом, запрещая двигаться.        Крик девчонки о помощи, она снова и снова повторяет точно мантру: «Помогите, там… там…». — Да где «там»? — срывается Мирон, нервы которого быстро сдали. Не пропустят просто так девчонку в их корпус без надобности, ещё с его времён здесь так заведено было. — Рядом с нашим корпусом, — выдаёт она, и Яновичу этого достаточно, чтобы подорваться с места.        Гнойный плюет на его предыдущие попытки не сталкиваться с воспитателем и бежит следом, терзаемый не то любопытством, не то желанием помочь. Перед глазами пролетают коридоры и пустой охранный пост, затем улица, и вот он, девчачий корпус.        Фёдоров впереди, причём намного, загораживает всё происходящее, замерев на одном месте. Мирон видел то, что ему совершенно не нравилось, хотелось уйти, увести всех и не возвращаться никогда. Но сейчас он уже не мог так поступить, не ребёнок.        Синюшный подросток, видно, один из воспитанников детского дома, лежит ровно перед крыльцом чужого корпуса. Отчаявшаяся Женя, он прекрасно помнил эту воспитательницу из девчачьего корпуса, ставшую ему другом, продолжает делать массаж сердца и искусственное дыхание.        А Фёдоров и стоящий рядом охранник, стянувший шапку с головы, видят, что это уже бессмысленно. Мирон уверенно отходит в сторону, показывая стоящему поодаль Славе всю картину, мужчина оттаскивает Женю от ребёнка, укутывая её в свои объятия, чувствуя, как тонкая рубашка пропитывается слезами. А потом он замечает Карелина, следящего с открытым ртом за происходящим. — Уведите ребёнка, пожалуйста, — говорит Фёдоров охраннику железным тоном, кивая на Гнойного.        Слава почти не сопротивляется, уже жалея, что не продолжил избегать воспитателя. Такая картина оставит после себя лишь ночные кошмары, а сейчас внутри была лишь пустота. Он знал этого мальчишку — крыса из восьмой группы. Крысами называли тех, кто умел сбегать в город и возвращаться сюда. Это не было оскорблением, скорее статус, который каждый в тайне хотел заполучить, но страшно боялся.        Он не знал имени погибшего, клички, если такая была. Пару раз заказывал у него сигареты, видел, как тот пил водку со своей группой и знал, что в этом году тот выпускался из детского дома.        Мирон всё ещё обнимает Женю, смотря на умершего мальчика. На лицо ясное дело — передоз. Он в тысячный раз за пару месяцев работы здесь разочаровался в доме. Директор даже не смог проследить, чтоб сюда не протащили наркотики.        Вскоре примчался директор со всеми воспитателями мальчишеского корпуса. Петр Григорьевич и Олег Фёдорович подхватили пацаненка и потащили прочь, директор повёл Женю в медицинское крыло, а с Мироном осталась лишь Любовь Владимировна. — Почему никто до сих пор не вызвал полицию? — спросил Фёдоров, не в силах оторвать взгляда от места, где лежало тело, кажется, он видит его на крыльце до сих пор. — Мирон, — вздыхает она крайне опечаленным голосом, — ты ведь уже взрослый мальчик, — продолжает она. — В образцовых детских домах никогда не умирают дети, их просто забывают, раз и навсегда. — Как с Димой? — Как с Димой.        В детском доме, конечно, Мирон дружил далеко не со всеми. Семнадцатилетний парень сумел обрести семью в лице исключительно своей группы и стен родного чердака.        В группе, которая вечно с ними соревновалась, был мальчик, Дима Хинтер. Он был всего на год старше Фёдорова, но почему-то напоминал Яновичу отца — наверное, бесконечными потоками ненависти в его строну.        Это утро никак не отличалось от других. Снова Мирон стал объектом насмешек всей диминой группы, Ванька чуть с ними не подрался, благо, милая юная воспитательница Женя, пришедшая с вопросом к директору, вовремя процессию увидела и остановила. Сам Фёдоров не особо понял, как она смогла остановить кипевшего от ярости Ваню, но уважением к ней проникся.        После уроков, за обедом, Хинтер совершенно случайно опрокинул на Мирона подстывший суп, где плавали резиновые макароны и такое же по вкусу мясо. — Да что я тебе такого сделал? — вскочил Фёдоров.        За всю жизнь парень никому не хотел врезать так, как сейчас Хинтеру. Даже при условии, что вряд ли бы что-либо из этого получилось — Мирон не был создан для драк, пай-мальчик, которому никому не нужно было уметь давать сдачи. Он умел драться только словами. — Блять, ограниченный мудак, — заявил Фёдоров, оглядывая пропитавшуюся бульоном футболку и спеша в туалет, чтобы это недоразумение отмыть.        Когда послышались шаги по кафельному полу, Мирон был уверен, что это Ванька или Дарио, чему и был бесконечно рад — свои быстро его раздражение сотрут, но в комнате появился Дима. — Чего тебе ещё? — фыркнул Мирон, туалетной бумагой усердно оттирая прилипшие макароны (кто их так вообще готовит?). — Если решил окунуть головой в унитаз, то действовать надо резче, — зло проговорил Фёдоров, включая воду и стягивая с себя в футболку, отправляя её в раковину. — Да не за этим я, — бурчит Дима, — извиниться пришёл. — Смысл целый год творить хуйню, чтобы потом извиняться? Проваливай, а, все равно не поверю я в твои извинения, это сплошное недоразумение, ты сплошное недоразумение в моей жизни. — Блять, ну, а как ещё простым смертным обратить на себя внимания Мирона Яновича и его группы? Они же дальше своего носа не видят! Может, я подружиться вообще хотел… — Что?! Если хочешь подружиться, то нужно подойти и заговорить, а не портить мне жизнь целый чертов год. У меня и так жизнь малиной не была, а тут ещё ты со своими ‘попытками подружиться’. Знаешь, что, Хинтер? Я лучше сломаю себе руку, чем тебе больше, хоть слово скажу, потому что общаться с ограниченными мудаками себе трижды дороже!        В Мироне говорила боль и обида, яркая такая, что не стерпеть. И Дима от него отстал, совсем отстал. Только вот как-то он перестал ходить в столовую, его группа сказала, что он сильно заболел, а потом Хинтер совсем исчез, и его забыли. Все до единого забыли.        Любовь Владимировна пожала плечами и ответила, что люди уходят, это нормально, что Мирон должен понимать это лучше всех. Но Фёдоров принять этого не мог. И тогда его спасением был Ваня, снова и снова становившийся бинтом и анестетиком от самых глубоких ран. Для Яновича было тяжело пережить то, что в единственный их диалог, он назвал Хинтера ограниченным мудаком, хотя на деле-то так не считал. Просто слепая обида и злость на весь мир подобрали слова за него.        Мирон стучал в комнату своей группы. Он отправил всех погулять в парк, сказав, что со Славой им нужно поговорить вдвоём, тот увидел не то, что нужно.        Дверь была закрыта на шпингалет, и воспитатель упорно стучал внутрь, пока Гнойный не открыл. На нем лица не было, а от появления на пороге Мирона стало лишь хуже. И Фёдоров тяжело вздохнул. — Нам нужно поговорить о том мальчике, — заявляет тот, проходя внутрь комнаты без приглашения под кивок Славы.        Мирон усаживается рядом с Карелиным на кровать, даже не зная, с чего начать разговор. Ещё секунду назад он представлял все в ярких деталях, а сейчас и двух слов связать не может. — Я знаю, что ты чувствуешь. Когда я здесь учился, тоже умер мальчик, — начал Мирон, поймав на себе взгляд Славы. — И я знаю, что совсем непросто видеть смерть. Ты знал его? — Нет, — вырывает из глотки ответ Карелин, а по ощущениям — точно выпил раскаленное железо. — Просто… просто я не думал, что столкнусь с этим так скоро, ну, после смерти моих родителей. Я не хочу траура, похорон… кстати, когда они? — Их не будет, — вздыхает Мирон, а дальше лишь повторяет слова директора, высказанные на срочном собрании для воспитателей, — дети вообще не должны знать, что произошло. Это их напугает, понимаешь? Они все очень испугаются. — Но они же заметят скорую, которая увезёт тело? Все как-нибудь да поймут. — Не будет никакой скорой. Слав, — тянет Мирон, — пойми меня правильно, но… здесь дети не умирают от передоза наркотиками или от сильной простуды. Они просто перестают существовать, — вздыхает Фёдоров, надеясь, что мальчик поймёт.        Но Карелин не понимает. Он вскакивает с места, как ужаленный, начиная носиться из одного угла в другой, зло посматривая на воспитателя. — Как Вы можете это допустить? Как можно так относиться к детям… мы же тоже люди! Нельзя просто исчезнуть… — Слав, если бы я мог, я бы это остановил. Я бы сделал самые пышные похороны каждому умершему в этом месте. Но правила директора. Я не могу на это влиять, пожалуйста, успокойся. — Вы же знаете, что я не могу успокоиться.        И Мирон действительно это знал. Поэтому молча сидел на краешке кровати, наблюдая за Гнойным, изучавшим дождь. — Кто та девушка, ну, которую Вы обнимали? — спросил Слава, заглушая шум дождя. — Женя. Она воспитатель женского корпуса, уважаю её с тех пор, как сам выпустился отсюда, — пожимает плечами Мирон и продолжает историю, предшествуя вопрос. — Меня гнобили в школе и здесь донимал один человек, — собравшись с мыслями, заявляет Фёдоров, а Слава опускается на кровать рядом с ним. — И в один прекрасный день, Ваня, мой лучший друг, чуть с ним не подрался из-за этого. Но тогда появилась Женя, ну и всё разрулила. Я ещё никогда не видел девушек, как она, — заявил Мирон восхищённо, — пара фраз, и Ваня, которого я сорок минут безрезультатно успокаивал, больше не стремится набить никому морду. — Она вам нравится? — догадался Слава, внимательно смотря на воспитателя. — Нет, то есть да, то есть… не в том смысле, что ты вложил в это слово. Женя была прекрасным собеседником и просто примером для всех. Но точно не объектом воздыхания для меня, — отозвался Фёдоров.        Слава молчит, не в силах разобраться со своими мыслями, понимая, что день его полностью вымотал, предлагая лишь один вариант — крепкий сон.        Карелин смотрит на Яновича с глупой надеждой, а затем вполголоса просит: — Мирон Янович, а можно какую-нибудь сказку на ночь?        Фёдоров кивает. Он знал много сказок, сам их прочёл, а ещё он знает, что детдомовским их не хватает. Им не хватает элементарной ласки и любви, заботы и внимания. И как же просто им можно всё это дать — обычной сказкой на ночь.        Карелин ложится прямо в одежде и слушает сказку, которую Фёдоров выдумывает на ходу. — Значит так, слушай, — говорит воспитатель, — давным давно, за морями и океанами жил Дракон. И больше всего всего Дракон хотел быть любимым, ведь без любви он превращался в камень. И каждый день он летал над городами, напевая песню: «И лаву мою океан не остудит, когда меня кто-то полюбит». И со всего света не было человека, который не боялся дракона. Кроме одной девушки. Ей было так интересно, что Дракон такое, что страх не заставлял её бежать прочь. С каждым разом она подходила всё ближе к Дракону, пока не заглянула в его огромные глаза и не поняла, что влюбилась.        Монотонный голос продолжал рассказ про судьбы персонажей, а потом Слава почувствовал, что начинает проваливаться в сон. — Сладких снов, Карелин, — говорит воспитатель, наклоняясь немного, изучая мирные черты лица. — Мирон Янович, мы кое-что с вами не обсудили, — не открывая глаз, говорит парень, сладко зевая. — Потом обсудим, Слав. Когда ты во всем разберёшься, я во всем разберусь. А теперь спи.        И Карелин быстро проваливается в сон.