расскажи мне, что значит «Дом»

       Ранним утром Карелин проснулся от странного чувства внутри: что-то не так, что-то меняется. Тянется и бредёт к окну, бросая на своих спящих ребят сонный взгляд.        За окном солнце только-только окрашивает небо в более светлые тона, горя тонкой полоской золота над горизонтом. На пустыре за территорией детского дома, куда выходили окна их комнаты, под дубом сидели двое воспитателей. Мирон Янович и, кажется, Женя. Они сидели рядом со свежевскопанной землёй и смотрели в небо.        Что-то невидимое укололо Славу под лопатку, прибавляя едкого привкуса горечи во рту. Как это так? Мирон Янович, его Мирон Янович, не спит в такое раннее время, сидя на пустыре с воспитательницей из другого корпуса, и смотрит на звёзды. Нет, Слав, не «твой», а «ваш», зудит в подсознании, приходится оглядеть всю комнату, чтобы убедиться в этом лишний раз. — Ты чего не спишь? — вздыхает Светло, вполголоса, чтобы не разбудить остальных. — А? Да уже выспался. Сейчас воздухом немного подышу и лягу, — отзывается Карелин, уже слыша мягкое посапывание Ванечки.        Рядом с воспитателями свежевскопанная земля, а значит, крысу из восьмой группы больше не вспомнят. Он тяжело вздыхает, отправляясь обратно в кровать. Сейчас бы ему хотелось продолжения той сказки про дракона, только не здесь, а там, на пустыре, с рассветными лучами солнца.        И Мирон там встречает рассвет. Скорее всего изничтоженный тайными «похоронами» воспитанника. И нет у него сил дойти до корпуса. А у Славы больше нет сил размышлять, он только проваливается в сон.        Дракон родился далеко-далеко, за тридевять земель от этого маленького городка, окружённого океаном. Здесь обитало мало людей, но привыкший к одиночеству Дракон любил вновь и вновь пролетать над наполненной людьми площадью, где пахло свежей выпечкой и кустовыми розами.        Он возвращался вновь и вновь, его старались не замечать, либо насмешливо тыкали пальцем, некоторые боялись, дракон ведь другой. Со временем Дракон становился храбрее, опускался на поле и часами лежал среди душистых трав.        И тогда все начали бояться. Стоило Дракону опуститься, как все прятались по своим домам. Самые храбрые гнали его вилами, пытались поймать или убить. И только однажды, опустившись на цветущую поляну, Дракон не увидел испуганных и жаждущих его смерти людей.        Перед ним стояла девушка. Она была одета в простенькое голубое ситцевое платье и белый фартучек с огромной заплаткой. На тонких ручках белоснежные атласные перчатки. Она держала корзинку, полную различных цветов.        После этой встречи они встречались ежедневно, Дракон наблюдал, как она собирала цветы. Улетал, когда девушка уходила продавать их на главную площадь.        Девушка Дракона никогда не пугалась, гладила чешую, целовала в лоб перед каждым его отлетом на остров. Однажды Дракон звал её с собой, зная, что люди скоро перестанут терпеть его присутствие вблизи городка. Сказав, что здесь её дом — небольшое строение с просевшей крышей — девушка простилась с Драконом, отказавшись улетать на остров.        Дни тоски друг по другу были для них отдельным видом пыток, каждая минута тянулась вечностью. Дракон не думал, что время можно ощутить, наощупь почувствовать его вкус. В один день, когда отсутствие девушки стало совсем невыносимым, Дракон прилетел в её город с рассветом солнца, приземлившись рядом с местом, которое она считала домом. Испугавшиеся люди выскочили из своих домов в ночных рубашках, крепко удерживая в руках самодельное орудие. Дракону было все равно на попытки атак, он ждал, пока девушка проснётся от шума и выйдет. И она действительно выбежала. Вся растрепанная и такая беззащитная, ещё не отошедшая ото сна.        Девушка только и могла просить перестать, без конца обнимая своего Дракона, целуя чешую и мордочку. Но люди не переставали, каждый из них пытался ранить существо. — Я люблю тебя, давай улетим, прошу тебя, давай улетим, — просила девушка, обнимая мощную шею.        Синие глаза дракона светились счастьем, он припал к земле, позволяя девушке взобраться. Когда та посильнее ухватилась за чужое тело, Дракон взмыл ввысь, улетая от города прочь, к своему острову.        Девушка была счастлива. Как можно было считать себя дома в месте, где не чувствуешь защиту и спокойствие? Дом там, где тебе хорошо, а если нет такого места, значит, ты ещё не дошёл. Для неё домом стал Дракон, а не маленькое строение с покосившейся крышей.        А Дракон был счастлив парить над океаном с этой девушкой, наполненный уверенностью, что сможет провести в поднебесье вечность. Ведь пока она рядом, ему везде хорошо.        Гнойному снилась эта сказка в самых ярких красках, только он был одним из героев. Слава парил над океаном, летел все выше и выше, пытаясь увидеть больше. Он восхищался каждым маленьким островком, лучами багряного солнца и свежим прохладным ветром.        Из этого мира не хотелось выбираться, не хотелось признаваться в том, что это всё — лишь его сон, дурная фантазия. — Карелин, подъем, тебе говорят! — раздался рассерженный голос Вани, и что-то больно пихнуло в бок.        Краски сна быстро рассеялись, оставляя лишь темноту под веками. А Слава недовольно издал странный звук, переворачиваясь и утыкаясь носом в подушку. Вставать не то, чтобы не хотелось, скорее, просто сил не было. — Ты и так весь школьный день проспал, полуночник, пошли, хоть пообедаешь. Вставай, тебе говорят, — продолжает бурчать Светло, но добивается лишь странного мычания.        Слава снова вертится, переворачиваясь лицом к стене. Тусклый свет почему-то кажется слишком ярким и режет глаза, которые и без того начинают болеть. — Сурок так и не встал? — поинтересовался знакомый голос. — Ещё нет, — слабо прохрипел Карелин, хотя это было больше похоже на набор странных и несвязных звуков.        Говорить было больно, поэтому Слава съежился, поморщившись, собираясь повторить попытку, но его перебили.        Прохладная ладонь мягко коснулась лба, легко проскальзывая к волосам, а потом и вовсе убирая руку. — Мда, дружок, у тебя жар, — вздохнул Фёдоров. — Вань, позови, пожалуйста, медсестру.        Слава слышал, как хлопнула дверь, слышит, как воспитатель ставит стул поближе к кровати, тихо садится. — И как тебя угораздило, а? Здесь нельзя болеть, Слав, здесь дети не могут не поправиться, понимаешь? Чёртовы «образцовые» детдома… — Мирон Янович, ну кто в наше время умирает от простуды? — голос у Славы слабый, а перед глазами мелькают воспоминания с сегодняшнего утра. — Кстати, о смерти, — хрипит тот, — вы его похоронили сегодня с утра, да?        Мирон, заглянув в чужие глаза, напряжённо кивает. Кому хочется признаваться в том, что участвовал в похоронах ребёнка, который исчез для всего мира, кроме дебильного дуба?        А Слава понимает, после кивка прикрывает глаза, поудобнее зарываясь в одеяло. Чувствует, как воспитатель кладёт ладонь ему на лоб, расслабляется, пытаясь вновь провалиться в сон к полетам и Драконам. — Что там медсестра, Вань? — спрашивает мягкий голос воспитателя. — Та опять её нет, просил у директора противовирусное там, температуру сбить, сказал, что ключи от аптечки ток у медсестры… — Посидишь с ним, пока Женя не придёт? Я попрошу её приглядеть за Славой, а сам смотаюсь быстро в город, за лекарствами. Договорились? — Забились, дядь, ты там аккуратнее.        Рука соскальзывает со лба, с ней вместе исчезает надежда на сон, дверь безжалостно хлопает.        Ваня что-то заботливо бормочет, травит байки, а Карелин то и дело в сон проваливается, даже ответить толком ничего не может, не понимает половину слов, да и говорить тяжело.        Скоро Ваня уходит, добродушные и забавные речи сменились заботливыми. Значит, Женя пришла. Она кладёт прохладную тряпочку на лоб, подносит к губам чашку с чаем и разговаривает.        Когда Славе становится лучше, даже появляются силы присесть, Женя садится рядом, продолжая свой монолог, пока резко не осекается. — Кстати. Как давно ты с Мироном подружился? — интересуется женщина, крутя в руках чашку с чаем. — Мы вроде бы и не дружились, — без энтузиазма и довольно слабым голосом выдаёт Карелин, тут же закашливаясь. — Я просто узнал, что он тут тоже. Ну, воспитывался.        Женя пожимает плечами, разглядывая что-то в чашке с чаем. Наверное, задумалась о годах Фёдорова в этом месте. Когда тот был лишь воспитанником. — У Мирона была очень тяжёлая жизнь. Она и сейчас тяжёлая, несомненно. И за всю жизнь мало людей попадали в круг его близких. Ты же знаешь, что воспитатели должны предупреждать за сутки о своём отъезде? И директор сам решает — отпускать или нет. А Мирон уехал прямо сейчас. Последний раз он так рисковал в свой единственный год здесь. Заболел один его очень хороший друг, Ваня, он боялся, что тот умрет, как некоторые другие воспитанники от того, что лекарства давали им ужасные, которые не лечат толком. Так же прибежал ко мне, умолял смотреть за Ваней, а потом побежал в город. Без копейки в кармане, я уверена, что он у кого-то вытащил кошелек, чтобы купить лекарства. А потом дежурил у его кровати, пока Ване не стало лучше. Я помню глаза Мирона в тот день. Сегодня они были точно такие же.  — Мирон, это педофилией попахивает, клянусь, ты поехал на этом мальчишке, — Ваня сделал затяжку, выпуская дым практически в федоровское лицо.        Они сидели на своём чердаке, наблюдая за ребятами, играющими на детской площадке. Глаза Фёдорова были прикованы к мальчишке, с которым они как-то столкнулись в коридоре. Тогда он испугался Господина Никто. — Не помешан я, — вздохнул Мирон, перехватывая чужую сигарету. — Я просто хочу, чтобы у него все было хорошо. Хоть у одного ребёнка здесь всё должно быть хорошо. — Синдром Папочки? Миро, ты не защитишь его от всего мира, к тому же, скоро выпускаешься. И твоя защита переходит рамки разумного. Ты чуть не подрался с дружком Хинтера, который его с ног сбил, случайно. — Хинтер со своими не делают ничего случайно, если ты ещё не понял, — фыркнул Фёдоров, — а когда я выйду, за ним присмотришь ты.        Ваня удивленно уставился на Мирона, вновь забирая из рук сигарету, делая затяжку, а затем возвращая. Он был поражён. — Охренеть ты всё продумал, окей, я за ним пригляжу, мне не сложно. А когда я тоже покину это место? Ему в Доме ещё с десяток лет тусоваться, Мирон. — Я придумаю что-нибудь. Обязательно придумаю. Ты ведь меня знаешь.        Ваня лишь ухмыляется. Да, он Фёдорова прекрасно знал. От корки до корки. Все детские страхи, которые он вынес в свою почти взрослую жизнь. — Когда придумаешь очередную сумасшедшую идею, — вдыхает Ваня, — не забудь позвать меня.        Мирон улыбается, конечно же, он согласен. А затем обнимает Ваню, забывая об окне и о всём прочем мире.        Слава вроде и спит, а вроде и нет. Фрагменты из снов сменяют реальными звуками, вкусами лекарств. Дверь то и дело хлопает. Когда Карелин приходит в себя, то видит снова перед собой Женю. Он даже сообразить нечего не успевает, как дверь открывается.        На пороге стоит уставший Фёдоров, но виду не подаёт. Улыбается, закатывая рукава и поправляя манжеты багровой рубашки с острым воротничком. Все застегнуто по шею, как обычно. — Ну, как он? — первым делом спрашивает Янович, — я тебя сменить пришел. — Я в порядке, — тянет Карелин, оглядываясь. Лазарет. Значит, они все-таки нашли медсестру. — Вы так долго со мной просидели, — обращается он к Жене, — у вас нет своей группы?        Женщина улыбается, все также подбадривающее и заботливо. Она легким взмахом руки убирает непослушную прядку себе за ухо. — У нас нет «своих» групп, — пожимает плечами, — работаем по сменам, по двое. Нас хватает, чтобы за всеми уследить. Девочки не буйные. И я пойду, сегодня начинается моя смена. Поправляйся.        Фёдоров на выходе шепчет Жене слова благодарности. Когда та уходит, приземляемся на стул напротив кровати. — Наконец идёшь на поправку, значит, — вздыхает воспитатель. — Знаешь, когда ты ещё мелким был, я сам себе пообещал тебя беречь. Вот, кажется, наконец справляюсь.        Слава молчит. Он изучает Фёдорова, замирая на пуговичке около горла. Внимательно глядит на нервно двигающийся кадык, на огромные глаза. — А мне твоя сказка снилась, — вздыхает Карелин. — В самых ярких красках. Ты ж её для меня придумал, да? Раньше такой не было нигде. Про Дом, — быстро говорит Слава, путаясь в собственных мыслях. — И ты меня просил подумать там… осмыслить… осознать…        Федоров тут же напрягся, выпрямился на стуле, аккуратно перехватывая карелинскую руку и край одеяла. — Слав, ты ведь ещё слишком слаб, — вздохнул он.        А в Славе от обсуждения сказки второе дыхание открылось — начал активно все обсуждать, присел на кровать, пытаясь унять восторг и счастливый блеск в глазах. — Я провёл параллель между нами и героями сказок. Ты тоже застрял в этом месте, считая его Домом. А я все ищу свободы… Ты ведь придумывал сказку с этого места, да? Да, Мирон?        Воспитатель поднялся со стула, а Карелин теперь готов проглотить все-все-все свои предыдущие слова. Но их ведь уже не вернёшь — слово не воробей. Фёдоров застывает в дверях. — Сказка ещё из моего детства, — отзывается Фёдоров, положив ладонь на дверную ручку. — И нет в этом мире ни принцесс, ни драконов. — Да дело не в этом, Мирон. Дом — это не место, — вздыхает Гнойный, — а его обитатели.        На секунду все погружается в мертвую тишину, пока Фёдоров осмысливает сказанное. Вывод ему не нравится. — Я принесу тебе поесть. Пора возвращаться в строй, — вздыхает Мирон.

***

       В столовой мест нет, кроме двух пустующих стульев у девятой группы. Ваня, Андрей и другие ребята оглядываются в поиске воспитателя. А он сидит со своими коллегами. — Наконец вспомнил, что тебе не место среди детей? Вырос, Мирон? — спрашивает Мистер Жаль, приземляясь на стул.        Директор не показывает никакой реакции, Любовь Владимировна возмутилась, а Олег Фёдорович уже что-то жевал, хотя ещё ничего не принесли, не обращая внимания на беседу. — Мое место всегда среди них. Каким родился, таким и помру, — вздыхает Фёдоров, поймав взглядом буфетчицу. — Ты родился в семье, дуралей, — продолжает Петр Григорьевич. — В семье, которая меня отсылала куда подальше? Вы не знаете, что за люди были моей семьёй до этого места. И не имеете права так это обсуждать.        Буфетчица наконец доехала. Еда была убрана в контейнеры — лёгкий салат и два сэндвича с курицей и лососем. Отдельно какой-то сок. На детских столах опять каша явно не съедобного вида.        Фёдоров берет контейнеры, направляясь на выход из столовой к больничному крылу. — То есть пока они все мечтают о доме, ты бы предпочёл провести всё своё детство здесь?        Перед глазами у Мирона его настоящее детство, а затем воспоминания о приключениях с Дарио, Ваня, который всегда был рядом, вся группа и мелкий Карелин, с которым он в свое время даже подружиться не смог. — Да.