расскажи мне, что значит «Дом»

       Прошла целая неделя с того момента, как Карелина выписали из больничного крыла. Парень начал ходить на занятия, на удивление, даже смог немного подтянуть учебу. С появлением у девятой группы воспитателя учителя стали относится более лояльно к их выходкам. Видно, Мирона Яновича любили и уважали.        На совершенно всех уроках в школе мешали детдомовских детей из разных групп (главное, чтобы по возрасту обучались в одном классе) и распределяли по двум разным классам. Славе не особо повезло — он был отдельно от всех своих, кроме Ванечки, который уговорил директора перевести его в класс Карелина.        Сейчас они учились в десятом «А», что, в принципе, всех устраивало и даже не волновало. Школа здесь явно не самое яркое событие в жизни, так, нужно для общего образования. — Таким образом, Россия теряет своё влияние на... Карелин, я тебе не мешаю?        Блондинка средних лет с пушистыми волосами и в брючном костюмчике объясняла историю, без конца поправляя свои очки в бордовой оправе. Белая блуза, аспидно чёрные брюки и пиджак, белые лакированные туфли с острым мысом.        Слава удобно устроился на третьей парте, сладко посапывая и отсыпая минуты, потерянные ночью на размышления о «главном». Его главное пока заключалось в воспитателе, к которому Гнойный проникся уважением с первых минут, а потом и вовсе отыскал образ в глубинах детской памяти. И эти мысли точно отгоняли сон целую ночь. — Фатум — это неотвратимая судьба, — зевает Слава, слыша, что к нему обращаются, но больше ничего не разбирая. — Я рада за твои глубокие познания в литературе, но у нас история, — глубоко вздыхает учитель, присаживаясь на край своего стола. — И что ж мне с тобой делать, Карелин?        Слава отрывается от парты, поднимая заспанный взгляд на учителя. Единственная причина, почему его до сих пор не выгнали из кабинета — наверняка, присутствие Фёдорова на территории этого учреждения. Раньше бы Карелина выперли не задумываясь, а тут даже диалог. «Может, ей так понравился Мирон Янович, что она решила вызвать воспитателя на беседу о моем поведении?» — подумал Гнойный, радуясь, что ещё не отступивший сон не мешает думать.        Со скрипом дверь в кабинет отворилась, Слава был уверен, что уже через неделю она слетит с петель. Класс машинально повернулся посмотреть, кто зашёл. А Карелин продолжал играть в гляделки с учителем, пока та тоже не отвлеклась. — Доброе утро, как тут мои? Занимаются? — О, доброе утро, Мирон, — вздохнула она, а затем вернула взгляд на Карелина, жестом прося встать. — Слава у нас занимается, правда, литературой на истории во сне, но занимается ведь, — устало произнесла учитель, скрещивая руки на груди.        Её глаза все ещё были прикованы к Славе, видно, волновалась, что бедняжка стоя заснёт. Правда, Гноя такое своеобразное игнорирование присутствия Мирона в кабинете — ни прическу не поправит, ни лишнего взгляда воспитателю не уделит — радовало. Вроде как означает, что учителю на воспитателя ни горячо, ни холодно. — О как. И что там по литературе, Слав? — выдаёт Фёдоров, тем самым все-таки заполучив негодующий взгляд от блондинки.        Карелин повернул голову к воспитателю, печально пожав плечами. — Вы мне урок прервали, там говорили что-то... странное словосочетание... «депрессивная фабула фатума». — Грустное содержание судьбы, ничего странного. Отпустите его на минутку? Разберём его литературу, — вздохнул Мирон, приоткрывая дверь, кивая Гнойному на выход. — Да пожалуйста, — пожала плечами преподаватель. — Только ещё скажите ему, что Чёрное Море стало нейтральным в ходе Восточной войны, а сама война — толчком к отмене крепостного права.        Фёдоров ей кивнул, прикрывая за собой и Гнойным дверь кабинета. Слава облокотился на стену, внимательно скользя глазами по воспитателю. Мирон стоял напротив, на нем была темно-синяя рубашка с яркими белыми пуговками, но одна из них отличалась — серая. Чёрные джинсы сильно обтягивали ноги, показывая, что воспитатель на деле тощий. Обувь Карелин разглядеть не успел, Мирон Янович к нему обратился: — Слав, — от звука собственного имени у Карелина засосало под ложечкой, — ты здесь или вышел в другую комнату?        Видно, Карелин слишком увлёкся изучением внешнего вида Фёдорова, что пропустил какую-нибудь важную реплику. Ну или не очень важную, но Мирон же сказал! — Спать просто хочется, — в доказательство парень сладко зевнул, получив тем самым легкую ухмылку на губах Мирона.        Они были потрескавшиеся и обветренные, наверняка шершавые. Карелин помнил, что тогда, во время давнего поцелуя, у них был особенный вкус. Наверное, виновата зубная паста. — Сурок-сурок, открой глазок, в школу надо, и крот, и мышь уже идут, а ты все спишь. В школу сходишь во сне? — Фёдоров довольно плохо помнил это детское четверостишие, но в голове сейчас было только оно. — Ума хватает мне вполне, — бросает Слава. — Мирон Янович, мне очень нужно с Вами поговорить, я....        Фёдоров с какой-то странной болью и усталостью на Гнойного смотрит, точно оценивает и останавливает одновременно. — У тебя история, — напоминает он, — я тебя вытащил на пять минут вправить мозги, — говорит более серьёзно, а затем резко расслабляется, замечая взгляд Славы, полный надежды, — ладно, зайди ко мне в комнату после уроков. Именно в комнату, не кабинет, — уточняет преподаватель. — И выучи ты эту историю, ради бога.        Фёдоров бросает фразу напоследок, скрываясь на школьной лестнице, спеша вниз. А Карелин устало поплёлся в класс. Если бы Мирон снова отложил диалог на неопределенное время, у Славы было бы много бессонных ночей в раздумьях. А сейчас страшно — надо говорить уже так скоро, выкладывать свои думы.        Мирону тоже не по себе. Он идёт обратно в свою комнату, совершенно не зная, что будет говорить, что ему нужно сказать. Что вообще сейчас можно сказать? Стоит ему задуматься о своих действиях, так в голове появляются теории, которые ему совершенно не нравились.

***

       Слава остаток дня ходил в прострации, долго разбирая в голове, что ему нужно сказать. Мысли путались, а связной речи не выходило. Пара по всем предметам кроме, на удивление, истории — проблемой в сочетании с этим диалогом не казалась. Хотя Слава и обещал подтянуть учебу, да и от их «характеристик» зависит, кто поедет в город с воспитателями. В настоящий мир.        Да и директор, решающий, кто в группе «лучший» для поездки, был человеком чопорным. Явно, что ему далеко не льстит Славино поведение — не прийти на важное собрание, громко выразиться и нахамить. Защитная реакция подростка, которую никто так не расценивает.        Карелин задумчиво шёл по коридорам своего корпуса, надеясь, что не сойдёт с ума по дороге на жилой этаж для воспитателей. — Янович вообще херню какую-то творит, зря его Любовь Владимировна хвалит. Устроил зоопарк какой-то, бегает, за зверюшками своими смотрит, в город их повезёт. А сегодня вообще на урок приперся.        Гнойный резко голову на говорящего повернул, оглядывая своих ‘одноклассников’. Вечно всем недовольная восьмая группа. — Действительно, зачем устраивать зоопарк, если у нас целые коридоры петухов, — бросает Слава, уже увереннее двигаясь по коридору. Как же можно перед такими людьми спасовать? — Ты бы за языком следил, ничейный ублюдок, — кинул собеседник говорящего, видно, даже не соображая, что говорит.        Ничейный ублюдок. Прозвище прицепилось ещё с того момента, как его так окрестил Мистер Жаль. А потом все стены в детском доме были разукрашены. На каждой была надпись: «Сам ты ничейный ублюдок». Петр Григорьевич не постыдился на всю столовую рассказать, почему это посвящается именно ему. Помнится, той зимой он часто болел — дети во время игры в снежки постоянно попадали в него снегом. Снег таял, а Мистер Жаль простывал.        Слава терпеть не мог, когда его так называли. Своеобразная травма детства. Его первые недели в детском доме, нет друзей, отец и мать только-только умерли, причём он помнил их картину. И тут осознание того, что никому в этом мире не нужен, утраивается с этим гадким прозвищем. Ничейный ублюдок — отсутствие не воспитателей, а близких и родных рядом.        Карелин даже подумать не успел, пара мгновений, а он уже прижимает болтливого мальчика к стене. Стоило задуматься — какого черта происходит? — и расслабить хватку, как ему тут же прилетает в губу, заставляя отшатнуться. Пацан на удары не скупится, Слава даже сообразить не успевает, что происходит. — Остановить клоунаду! — громко заявляет Петр Григорьевич. — Что у вас тут случилось? Что не поделили? — Та вот впечатал меня в стену, защищаюсь, — выдавил из себя парень. Друг его все то время мирно стоял в стороне. — За «ничейного ублюдка», — без желания объяснил Гнойный, замечая немой вопрос воспитателя в глазах.        Мистер Жаль замолчал, смерив молодых людей злым взглядом. — Директору, Карелин, никто не скажет, а вот Олегу я все-таки сообщу, чем маются его детки, — фыркнул воспитатель, — увижу второй раз, вам времени не хватит проблемы решать.        С этими словами чужой воспитатель ушёл, два парня из восьмой пошли дальше по коридору, а Гнойный поспешил по лестнице вверх.        Перед дверью он мнётся с ноги на ногу, стучит, ломает собственные пальцы, добиваясь легкого хруста. Когда дверь распахивается (через целую вечность, между прочим), на пороге Мирон — заспанный и беззащитный. Босой, в ситцевых серых штанах, чёрной футболке. У него в руке чашка с кофе, а в глазах от вида Карелина какая-то лихорадка. — Проходи, — вздыхает он, пропуская Славу внутрь комнаты, закрывая старую дверь на шпингалет.        Комната была небольшая, но светлая, они целой группой делят чуть побольше этой. Кровать, заправленная идеально белым бельём, неаккуратно смята. Фёдоров кивает, мол, садись, а сам ходит по комнате, помешивая кофе. — Мирон Янович, — вздыхает Слава, а мысли все из головы вылетают, стоит пятой точке коснуться кровати. — Тссс, Карелин, дай сообразить, — вздыхает мужчина. — Я ж тоже думал. Я ж старше, я же должен сейчас все разрулить. Стоп. А с губой у тебя что?        Слава был готов взорваться, стоило воспитателю хоть что-то важное сказать , как переключился на его дебильную губу.        Мирон молча полез за аптечкой. Наблюдать за этим было забавно отчасти, как Фёдоров встаёт на цыпочки и тянется к самой верхней полке, стягивая с неё перекись и вату. Он подходит ближе, начиная бережно обрабатывать ранку, как только Гнойный начинает морщится, нежно дует на неё. — Так откуда, молчун? — Подрался, ну, это даже дракой с трудом назвать можно... назвал меня ничейным ублюдком. Ненавижу это с детства.        Мирон загадочно улыбнулся уголками губ, снова возвращаясь в обычное положение. Сел рядышком, ставя перекись на пол, а использованную ватку сжимает в руке. — Мы познакомились, когда тебя так Господин Никто обозвал. С Ваней решили проверить, в порядке ли ребёнок. Мы ж группа Любви Владимировны, настучим ей, пиши пропало. Тебе тогда восемь лет было, вряд ли вспомнишь, но меня с того момента конкретно заело.        Слава внимательно слушал, наблюдая за быстрыми манипуляциями сидящего Фёдорова с ваткой. Затем воспитатель вскакивает, бросая ее прямо на пол, продолжая нервно ходить. — Я не знаю, какая шестеренка повернулась в моем мозгу, но я не могу себе позволить дать тебя обидеть. Не дышите на Славу, не трогайте Славу, не смотрите, не орите, не кричите. Я тогда пытался облегчать твою жизнь. Разбил фикус Григорьевича, например, расписал на пару с Ваней и Дарио все стены. Я пытался заступиться. Отдал лучшую книжку на свете. Правда, вряд ли ты знал, что от меня. А вот подойти и познакомиться с восьмилеткой — не мог, хоть убей, не мог, Слав!        Фёдоров громко вздыхает, продолжая лихорадочно ходить по комнате, то и дело проводя ладонью по собственному затылку. — Я совершенно не понимаю, почему! Наверное, боялся, что один человек найдёт в этом нечто забавное, что его выходки придётся терпеть не только мне. Знал, что тебя я от него не спасу, не смогу защитить, уберечь. Хотя, клянусь, когда кто-то делает тебе больно, во мне что-то щёлкает. А теперь мне безумно страшно самому как-то задеть тебя.        Фёдоров замолкает, пододвигая ногой стул к своей кровати, где расположился Гнойный. Разворачивает его спинкой к Карелину, садится лицом к собеседнику, покрепче обхватывая спинку руками. — Ты знаешь о человеческой душе? Не то, чтобы я в это верил, но иногда меня накатывает, что это чертовски интересно и, наверное, даже правдиво. Люди же верили в это веками. Дугнал МакДугалл, например, смог доказать, что её вес 21 грамм. Вес человека после смерти изменяется ровно на это число. Да, после пошли сомнения, мол, после смерти организм подвергается небольшому обезвоживанию, и это все – лишь масса вышедшей из организма воды. Но были и другие, — Фёдоров говорит торопливо, сбивчиво, взволнованно.       Слава совершенно сбит с толку. От слов про попытки защищать его по телу разливалось приятное тепло. Но вот слова про душу не оставляют ничего, кроме смятения. К чему все это? В конце он заявит, что их души — братья-близнецы, поэтому поцелуй — недопустимая ошибка? — Некоторые считают, что душа в каждой клетке нашего тела. Поэтому при пересадке органов люди получают черты характера, таланты и иногда, частично, внешность своих доноров. Многие говорят, что душа в нашей голове, ведь мозг контролирует всё наше тело. И знаешь, последнее время ты есть в каждой моей мысли, даже самой незначительной. Если правы другие, и душа в сердце, то, к сожалению, оно колет, когда я начинаю думать о тебе, правда, пропускает удар. Все за грудной клеткой и под солнечным сплетением стягивает узлом, если мы где-то сталкивается, а по мнению третьих — душа именно там. Человек жив, пока дышит, значит, душа где-то в легких, но ты способен выбить из меня весь кислород одним касанием. Говорят, что душа в крови, но она закипает от твоего присутствия в моей жизни. Понимаешь? Где бы не была душа, каждая её клеточка, каждый этот грамм, хочет к тебе. Какого черта, Карелин? Я думал о «дело не в доме, а в его обитателях». Что делает это место моим домом, если Порчи и Ваня, Марк, да все ждут меня за его пределами. Здесь оставался лишь неугомонный мальчишка Слава, которого нужно защищать, пока это возможно. Не ты Дракон в той сказке. Это я нашёл свой Дом в человеке, привязался к нему и не могу отпустить, возвращаясь, даже если меня не ждут. Даже, если этот человек ждёт свой дом в виде двух родителей и места, где ему всегда рады, — воспитатель говорит уже спокойно и медленно, точно пробуя слова на вкус. — Я думал о том поцелуе, как обещал. Единственное, что пришло ко мне в голову, что я хочу ещё раз.        Слава даже сообразить не успевает, как Фёдоров пододвигает стул максимально близко, даже не вставая с него, и целует. Никакой жадности, ничего похожего. Лишь бескрайняя нежность и что-то ещё. Он до безумия осторожен, точно боится ранить. Отстраняется, одновременно отодвигая стул, давая Карелину сообразить.        Гнойный хотел перевести свой поцелуй тем вечером в шутку — было и было. У подростков много необдуманных поступков на счету, он слишком импульсивен. И поэтому придумать свою речь было тяжело, пришлось бы врать, в принципе, ничего сложного, лгать Слава умел — в деле важно лишь убедительно подать.        А тут ему вываливают свои эмоции, чувства, от своей правды стало не так тошно. То, что кроме той хрупкой защиты, книжки со сказками, чтобы не бояться темноты, того поцелуя и Светло — хорошего в жизни у него совершенно не было. — Мирон Янович, — отчасти даже жалобно тянет Карелин, совсем не зная, как совладать со всем тем, что внутри. — Я забыл, что очень хотел сказать..        Мирон совсем не весело ухмыляется, отводя глаза от Карелина куда-то в сторону. — Прости. Наверное, это действительно было лишним, — вздыхает Фёдоров, поднимаясь со стула. — Что? Нет! Я просто не ожидал, правда, понимаешь, то есть, понимаете, здесь должна быть долгая лекция о том, чтоб я думал перед тем, как делать, а я должен был признаться, что я просто импульсивный подросток. Ну и на этом разойтись и забывать, как страшный сон. А на деле все иначе, на деле все так хорошо, что не верится. Мне действительно даже не верится, что ты реальный, стоишь и говоришь это, то есть, говорите, то есть, — Слава говорит сбивчиво и торопливо, выдаёт слова скороговорками, так, что Фёдоров не успевает уследить за мыслью. Но в конце Карелин успокаивается, — Мирон Янович, я действительно не знаю, как объяснить то, что творится в моей голове, но мне очень нравится вкус ваших губ. Он всегда особенный.        Фёдоров внимательно на Славу смотрит, точно подвох ищет — хоть одна фальшивая эмоция. Но на лице юноши только искренняя улыбка. — Спасибо товарищу Фёдорову за наше счастливое детство, — вполголоса говорит парень, улыбаясь ещё ярче.