расскажи мне, что значит «Дом»

Глава 7.        Карелин ластится к Мирону, точно котёнок, поудобнее устраиваясь на чужом плече. В чужих объятиях необычайно тепло и уютно, так, как не было ещё никогда в жизни. Чердак, где любила сидеть мироновская группа в своё время, был намного уютнее, чем чердак мальчишеского корпуса. Гнойный не понимал, как он-то не додумался залезть сюда и посмотреть.        Утыкается носом в белую толстовку, от которой приятно пахнет одеколоном. Рука старшего оглаживает рёбра, останавливается, прижимая ближе к себе. Точно пытается запихнуть в сердце. Слава лишь прикрывает веки, крепче хватаясь за толстовку.        Полночь давно пробила на часах, комнату освещала лишь лампочка. Полы завалены разным хламом — доски, потерявшие товарный вид игрушки, плакаты. Все под толстым слоем пыли. Фёдоров нежно прижимается губами к виску, из-за чего Карелин вздрагивает.        Когда именно он стал тотально зависимым от ребёнка? Когда от отсутствия бойкого мальчишки из ничейной группы, стало ломаться что-то важнее костей? Когда Мирон стал бояться, что Гнойный просто позволяет себя любить?        Фёдоров отгоняет эти мысли, крепче прижимая Карелина к себе, утыкаясь носом в чужие запутанные прядки. На это парень отстраняется, смотрит ровно в глаза, опираясь ладонями на пыльный пол. — Нарисуй мне лицо, пожалуйста, — просит он, приближаясь незаметно немного поближе, чтобы было удобно уткнуться в чужую шею. Воспитатель смотрит непонимающе, мол, не художник же, но оборачивается в тихих поисках карандашей и бумаги. — Не так, — успокаивает Карелин, точно в чужую голову забрался и понял, что Мирон ищет, — пальцами по лицу.        Старший укладывает юношу к себе на колени, ласково очерчивая овал лица, линии бровей, глаз, носа. Задерживается на губах, выделяя контур, кончиками указательных пальцев ведёт по щекам и скулам. Медленно, завороженно, ускоряя чужое сердце.        Мирон водит узоры по его тонким рёбрам, представляя, как руки медленно проходят сквозь плоть, сжимая трепетно трясущееся сердце, ускоряющее свои удары.        Тянет ближе, еще и ещё, пока грудные клетки не сталкиваются, срывая с чужих губ громкий выдох. Блуждает руками по послушному туловищу, готовому в этих руках меняться, как пластилин.        Фёдорову уже, по-правде-то, не до шуток. Мальчишка у него в голове, в жилах, в лёгких. Запах насквозь пронизывает воспитателя, заставляя мысли унестись куда-то в сторону. Фатально потерян.        Слава знает, что он сейчас уйдёт. Что у Мирона детей здесь множество, к каждому подойдет, пообщается. Но божество не ревнуют.        Карелин дрожит, как листик на ветру, тянется выше, утягивая воспитателя в поцелуй. Губы у него все такие же — особенные на вкус, податливые и немного шершавые. А вот у Славы они искусаны от нервов.        Часто он волновался из-за Мирона. А если он резко перестанет быть хорошим для него? Мальчиком, из-за которого тот вернулся в детский дом?        Карелин, робко и с опаской кусает чужие губы. А затем и вовсе тянется к ширинке мироновских джинс, но его руку вовремя перехватывают, ласково целуя пальцы одним за другим. — Не-а, — заявляет воспитатель полушёпотом, отрывая ладонь от своих губ, но не переставая её сжимать, — Карелин, тебе всего шестнадцать, успеешь ещё. — Ты меня не хочешь. — протягивает парень довольно расстроенно, поднимаясь с чужих колен, присаживаясь так, чтобы смотреть ровно в глаза старшего.  — Ну кто тебе глупость такую сказал? — вздыхает воспитатель, обхватывая руками колени. — Карелин — Карелин, глупый ты ещё, совсем глупый. Не хочу… интересный такой… Как я могу не желать тебя, если бесконечно влюблён? Влюблен в тебя, твои слова и поступки, — Мирон смотрит с нежностью и чем-то ещё в глазах, отчего у Карелина дрожит все нутро. — И, конечно, я хочу тебя… я хочу быть с тобой и обладать, не только так, как принято другими, но и в совершенно другом смысле. В мире для всех любовь означает пошлость, а я, как дурак, ищу в ней поэтичность и душевное спокойствие.        Карелин кивает, пододвигаясь ближе к воспитателю, обнимая и тыкаясь носом в шею. Пахнет от Фёдорова здесь особенно — не смытой из души молодостью, сладковатым абрикосовым мылом, а ещё чердачной пылью, которая точно впиталась в мироновские кости. — Я могу быть твоим в любом из смыслов.        Парень оставляет мелкие поцелуи по мироновской шее, шепча что-то слишком нежное для его неугомонной натуры, спадает ниже, мысленно проклиная толстовку, закрывающую ключицы и плечи.        Старший улыбается, аккуратно перехватывая подбородок воспитанника, и мягко целует в приоткрытые губы.        Каждый раз в их поцелуях расцветали новые вкусы. Правда, Карелин описать их никак не мог, а Янович слишком был поглощён моментом, чтобы задумываться о такой важной мелочи.        Фёдоров отрывается от чужих губ, нежно мажет поцелуем по щеке, поглаживая другую большим пальцем. — Директор сейчас будет объявлять того, кто поедет на каникулы в город со мной, пошли, я точно не могу это пропустить, — вздыхает воспитатель.        Они оба прекрасно понимают, что директор Славу в кандидатах даже не рассматривал. За своё долгое существование в детском доме Гнойный сумел сколотить себе репутацию — грубит учителям, огрызается и высмеивает все, никогда не делает домашнюю работу (правда, по учебе не отстаёт), а ещё ластится к собственному воспитателю, шепча бесконечные нежности. Что-то не складывается, да?        Учителям и воспитателям никогда не нужно было искать подход к детям. Здесь ведь взрослые цари и боги — ребята сами к ним тянутся и открываются. А Карелин был на всю жизнь обижен взрослыми — отец повесился, даже не задумавшись о судьбе своего сына. Как такое простить? И Слава в себе от них заперся. Лучшая защита — нападение, а мальчику приходилось часто защищаться от мира.        Упрямая Любовь Владимировна искала к нему ключики, но давно сбилась с пути и бросила затею. Мирон же к своему счастью пошёл с ломом и отмычкой, и юноша к себе под кожу его пустил. — Я здесь посижу ещё немного, а ты иди, — вздыхает Карелин с натянутой улыбкой и очень грустными глазами. — Увидимся за ужином. — Я здесь тоже восседал, когда было грустно, — вздыхает Мирон. — Мы с тобой обязательно ещё выберемся в город, не переживай по этому поводу ни минуты. Я был с тобой каждый день в этом доме, буду и ещё неделю своего отсутствия. Для тебя всегда есть частичка меня в этих стенах.        Когда просят оставить одних, Мирон так и делает. Поэтому, договорив, он отправляется к столовой, где директор назовёт имена лучших из его группы. Тех, кто и поедет с ним на каникулы «домой».        Директор опять начинает с глупых шуток. В этот раз о том, как сложно выбрать лучших из худших. Любовь Владимировна стояла, окружённая ребятами из своих групп, со строгим выражением лица, время от времени кидая на Мирона неодобрительные взгляды — сумасшедшая затея. Рядом с ней Олег Фёдорович раздраженно жевал сельдерей. Мистер Жаль стоял рядом с Яновичем поодаль от всех, холодно смотрел на директора, полностью копируя позу Фёдорова — руки скрещены на груди, голова чуть наклонена в бок, ноги ровно.        Пётр Григорьевич был несколько выше Мирона, намного худощавее, ну и, старше. Он зло ухмыльнулся, поворачивая голову к Яновичу, игнорируя речь директора. — Ты же прекрасно знаешь, кого выберут. Это у остальных только догадки. Кто угодно, кроме Гнойного, — замечает Мистер Жаль. — Почему это? — Мирон поворачивается к Петру, а в глазах целую секунду полыхает недобрый огонь. — Слава способный пацан, вполне можно назвать его одним из лучших в моей группе. — Конечно, я же говорю с защитником ничейных ребятишек, — вздыхает Мистер Жаль, делая два шага вперёд, оставляя Яновича немного позади, он оборачивается, продолжая свою речь. — У Гнойного отвратительное поведение, вспомнить хотя бы ту драку, Мирон Янович. — Он просто защищал свою честь. Мы уже разбирались на тему, кто здесь «ничейный ублюдок», — огрызается Фёдоров, пытаясь сконцентрироваться на директоре. — Свою ли? Едва, — нараспев заключает Петр Григорьевич. — Мне ребята сказали, что перед этим они обсуждали нового воспитателя. Не привяжи к себе ребёнка. Будет больно, когда это место снесут к чертям собачьим, нас попрут, а детей раскидают по другим детдомам. Тогда ты яснее увидишь, кто в твоей группе лучший? Кого надо будет тебе защищать в другом детском доме? — Светло и Югов, — заключает директор, а зал наполняют аплодисменты. Петр Григорьевич громко хлопает и кричит какие-то поздравления, а Мирона точно отнесли на другую планету. Кого в этой группе он будет спасать?

***

 — Давай займёмся любовью? — Хорошо. Безответная тебя устроит?

       Вернуться к себе в квартиру для Мирона отчасти мучительно. Он помогает мальчикам поднять вещи на третий этаж, относит их в одну из комнат трешки, которую они с Евстигнеевым снимали напополам. Тот другу с детьми был рад, даже расстроился, что они всего на неделю. Те месяца без Мирона — его персональная удавка.        Вымотанные дорогой дети быстро вырубились в предоставленной им комнате. Некогда гостиная представляла собой просторную комнату с двумя диванчиками, которые можно было разложить. Вся мебель в тёмных тонах, так, чтоб если испачкать — незаметно.        Ваня с Мироном наговориться не мог. Они стояли на кухонном балконе, курили, снова и снова выкидывая бычки куда-то под окна, закуривали по новой и продолжали говорить. — И когда ты оттуда уволишься? — волнительно спрашивает Евстигнеев, задумчиво туша сигарету о балкон. — Когда Славе исполнится восемнадцать, ну и его выпустят оттуда, — отвечает Мирон, пожимая плечами.        А может, и тогда не уволится? Подождёт, пока детский дом покинет вся его группа? Оставлять Светло, например, на растерзание судьбы не хотелось.        А судьба терзает. Все их «домовское» поколение. Мирон рассказывает о Жене, резко переводя тему. У Муродшоевой мать в больнице где-то в Берлине, лечится, нужна операция на сердце. Женя вкалывает, как может, но все ещё недостаточно.        А Ваня точно и не слушает. Смотрит вроде бы на Мирона, но точно и сквозь него. Мысли свои в порядок привести не может, лишь отдельные словосочетания ловит, следя за махами густых и пушистых ресниц. — Оно того стоило, Мирон? Оно того стоило? — внезапно заявляет Ваня, заставляя Фёдорова растеряться. Только про Женю же говорили! — Что именно? — непонимающе смотрит воспитатель, разглядывая старого друга. — Слава твой всего этого стоил? Скажи честно, тебе же было просто уехать отсюда к нему, защитник? — вздыхает Евстигнеев, зря ожидая отрицаний. — Неужели твоё горло ничего не сжало, когда ты решил кинуть меня, ради него? Какого черта, Мирон? Это я ведь тебя от ночных кошмаров спасал, говорил и пытался помочь. Все эти годы рядом с тобой был я, а не он!        И Ваня уходит с балкона, оставив Мирона наедине со своими мыслями и холодным ветром, пробирающим до костей. Действительно, кого из их детского дома стоило спасать? И кого все-таки спасут?