расскажи мне, что значит «Дом»

Глава 8.        Утро Вани никогда не начиналось хорошо, в этом, наверное, были свои плюсы: никогда не ожидаешь от дня больше, чем сможешь получить на самом деле.        Сегодня, кстати, исключений из правил не было. Тот же потолок, усыпанный мелкими трещинками, тот же странный и неприятный запах ремонта, видно, этаж воспитателей совсем разваливается, если на него выделили средства, а в заключение – нервно ползающий по стенке таракан Валера, ставший его лучшим другом.        Евстигнеев попал сюда раньше всех из своей группы. Мать он даже не помнил, она исчезла сразу после его рождения. Родственников у него не было, а отец говорить о ней совсем не любил. На Новый год, когда Ване было уже шесть лет, отец немного перебрал и уснул. А праздничные свечи подожгли скатерть. Пожар был сильный, мальчика еле вынесли соседи. Отец так и не проснулся.        Парнишка не страдал, конечно, что ему приходится каждый день проводить в месте, которое все стараются избегать, но с этим фактом ничего и не поделаешь. — У нас новенький! — сообщает Дарио, внезапно появившийся в комнате.        Говорит он слишком громко, так, что будит Марка. Парень мирно спал на втором ярусе разваливающейся кровати, пока его не заставили проснуться. В Порчи тут же полетела жесткая подушка. Кидают ее не глядя, а следовательно, промахиваются. — Потише можно? — Что крыски говорят?        Вопросы Вани и Марка смешались, заставив Дарио задуматься, что говорить сначала. Но ответы уже, видимо, не так уж и нужны – дверь открывается, и взгляды всех присутствующих направлены на парня за порогом. — Привет, я Мирон, — вздыхает парень несколько обреченно, хлопая глазами и изучая всех, кто приковал к нему свой взгляд.        Взглядами с мальчишкой с кровати они столкнулись. Он был на вид самый младший в группе, длинный и тощий. Парень скользил по нему глазами оценивающе, дольше всех, пытаясь понять, из какого Мирон теста. Не понял.        Но глаза у него были красивые — насыщенного синего цвета с бледными разводами лазури, тонкий чёрный ободочек вокруг радужки выглядел очень контрастно, делая глаза только ярче. А они и без того до одури выразительные — огромные, вот-вот выкатятся, обрамлённые пушистыми и густыми ресницами.        Это новенького делало внешне то ли младше, то ли «по-девчачьи» хорошеньким. Когда до Евстигнеева дошло, что они с Мироном теперь уже смотрят друг другу в глаза, парень подрывается с кровати и уматывает из комнаты куда-то. — Он всегда такой нервный? — спрашивает Фёдоров, глядя вслед убежавшему мальчишке. — Его, наверное, Валера укусил, — хмыкнул Марк с верхнего яруса. — Добро пожаловать, — поспешно добавил он, переворачиваясь на другой бок.        Мирон только кивает, плюхаясь на единственную свободную кровать в комнате, располагаясь поудобнее. Здесь ему существовать целый год.        Обиженный жизнью Фёдоров долго просто существовал в своей неустойчивой оболочке. И обида эта постепенно распространялась на весь мир — неспособность открыться, долгие путешествия по своим мыслям. Действительно, в чем проблема? Почему он оказался ненужным своим родителям? Что в нем не так? Почему так сложно найти таких же, как он сам?        Парень достал из сумки со своими скудными пожитками книжку, внимательно вчитываясь в текст, изредка лишь кивая ребятам, которые пытались с ним хоть немного познакомиться. — Вот же молчун, — фырчит Марк, отправляя свою уже легендарную в комнате подушку в Мирона. — Ай, — на автомате выдаёт Фёдоров. В голове у него сразу далеко не хорошие воспоминания: травля в каждой школе, где он пробовал обучаться.        Конечно, получить подушкой — далеко не ужасно, даже не больно, пусть здесь они все и жутко жёсткие, но безумно неприятно. Мирон подминает подушку себе под живот, продолжая читать. — Эй, ну хоть подушку верни, — просит Марк, свешиваясь со второго яруса. — Что упало, то пропало, — отчуждённо заявляет подросток, переворачивая страницу.        Наблюдая за всей картиной, Дарио не может сдержать смех и заливается — возмущённый взгляд Марка, пытающегося хоть как-то добиться внимания Мирона, а второй отрешенно читает какую-то книжку. — И вот что ты ржешь, ты мне скажи? Что ты ржешь? — Тебя уделали, даже не пытаясь уделать, — вздыхает Порчи, переводя взгляд с одного на другого юношу.        Мирон уверен, что навсегда запомнит этот взгляд Марка, лежащего на верхнем ярусе почти развалившейся кровати.        Слава сидел на чердаке девчачьего корпуса, кутаясь в плед. Здесь всегда очень пыльно и холодно, но Карелину нравится. Он медленно ходит по тесному чердаку, служившего, видно, вместо склада — кучи старой мебели, покрытой толстым слоем пыли. Помимо мебели, здесь валялись какие-то старые документы. Бумага давно пожелтела, а текст почти выцвел на листочках, рассеянных по полу.        Слава так и бродит в полумраке, разглядывая все, что попадает под ноги, а потом взгляд цепляется за знакомую фамилию. Фёдоров.        Карелин аккуратно поднимает с пола бумажку, вчитываясь. Листок, в отличие от других, был вполне читаем.

      … Фёдоров был замечен за территорией детского дома с Евстигнеевым. Юноши плохо держались на ногах, кажется, были в состоянии алкогольного опьянения.        Одноклассники молодых людей говорят, что они лучшие друзья, некоторые отмечают странное поведение Евстигнеева.        Наказание назначено всей группе. Дети будут мыть полы на воспитательском этаже до конца месяца.

       Мирон сбегал из детского дома. Они могли уходить отсюда и возвращаться. Есть способ выбраться. Голова Карелина шла кругом. Как же не хватало рядом Светло! Ой, они бы точно нашли лазейку, куда выбирался Мирон Янович с одногруппниками в «детские» годы.       Но Светло нет, он смог попасть в настоящий мир. Интересно, как у Мирона дома? И как там живётся Ване и Максиму?        С Юговым у Карелина отношения сразу не заладились. Последний появился в доме раньше намного, в то время как Максим, будучи ровесником Вани, был здесь второй год. Его родителей, кажется, лишили за что-то родительских прав. Пацанёнком он был слабым довольно, даже хилый Ванечка, который тому до плеча не достаёт, был много выносливее. Но вот Мирон за эти месяцы легко исправляет ситуацию. Заботится. И даже забитый и молчаливый Максим расправляет крылья. А Славу лишь ревность душит.        Он в мальчишке столько черт отыскал — у Максима лучше репутация, он не выглядит беременной цаплей, он наверняка не такой колючий. И чего Мирон с Карелиным вообще возится? Парень головой трясёт — мысли эти отгоняет, но все равно не то на душе. Одно спасает — с ними Ванька. А Фаллен уж точно не даст никому уединиться.        Евстигнеев смотрит на читающего Фёдорова, не понимая, что тот делает не так. Что-то совсем не то в новеньком. Яркое пятно в их группе.        Мирон ни с кем не общался ближе, чем «доброе утро», но всем яро пытался помочь. Марк стеснялся своих стихов, а Фёдоров пошёл и записался с ним на курсы поэзии к их вредному преподавателю литературы, которая в новеньком с первого дня души не чаяла.        Дарио не разбирался в химии, пока этот новенький не стал его «репетитором». А Ване чужая помощь не нужна была — самостоятельный монстр.        Только вот никто не замечал, кроме него, что Мирон почти всю ночь не бывает в их комнате. Пропадает где-то. И Ваня за ним проследил. Начал делиться с другими своими переживаниями — Мирон не ел ни дня, что был в детском доме, не спит ночами. И все разом решили проявить заботу, пока Ваня мялся, стеснялся и боялся чего-то.        Как-то Евстигнеев специально встал пораньше, отправился на мироновский чердак, сразу начиная свою речь, которая в голове сбилась. — Ес­ли ты про­сидишь здесь весь год, то так и не по­чувс­тву­ешь пре­лес­ти жиз­ни, — взды­ха­ет Ва­ня, не­понят­но за­чем пришед­ший на чер­дак. — А здесь есть пре­лес­ти? — фыр­ка­ет Ми­рон, прик­ла­дыва­ясь к бу­тыл­ке. Ал­ко­голь быс­тро сте­ка­ет по горлу, об­жи­гая. — А та­кими тем­па­ми ты сопь­ёшь­ся. Чу­вак, я здесь две­над­цать лет из шес­тнад­ца­ти, а ты не мо­жешь вы­тер­петь не­делю? Не ду­мал, что ты та­кой сла­бак.               С эти­ми сло­вами Ва­ня ис­че­за­ет где-то в те­ни, ос­та­вив лишь вы­зов. Вызов и себе, и Фёдорову. Мирону требовалось подружиться с группой. Евстигнееву нужно было подружиться и даже, наверное, больше с новеньким. Потому что тот так плотно в чужой голове засел, что даже снится. — Я помню, как рассказал тебе, что верю в сказки. И что выдумал себе персонажа. Охра. Самостоятельный монстр, созданный моим воображением. Однажды этот демон из меня выберется и защитит от всех бед, — вздыхает Ваня, покуривая на кухне с Мироном. — А я в ответ стал выдумать свои сказки и все тебе рассказывать, — кивнул воспитатель, делая глубокий глоток кофе.        Ваня улыбается, когда синие мироновские глаза снова обращены к нему. Приятно видеть его здесь расцветающим. Точно детский дом питал его. — Мне нравилась про Дракона и Девушку, больше всего на свете. И ещё про путника и дракона. В твоих сказках всегда были драконы и принцессы… — Уже не время для драконов, Вань. И ты обещал объяснить мне, что это вчера было, — вздыхает Мирон, снова нервно глотая кофе.        Евстигнеев головой мотает, отгоняя ненужные мысли. К чему он вчера все-таки привёл свой разум? — Ничего. Просто крик души. Я устал быть на скамейке запасных в вечной френдзоне. Но ничего, переживу, — вздыхает мужчина.        Воспитатель только рот открывает, чтобы ответить, как на кухню входят его заспанные подопечные. «Теперь уж точно не время для драконов», — вздыхает Янович. — Тяжело быть вечно на втором месте, — пожимает плечами Ваня, наблюдая за пришедшими в комнату юношами. — И не говори, — резко подхватывает Светло, — я вот по учебе никак вытянуть не могу. Меня постоянно обгоняет один… э-э, хороший человек. И вот по всем предметам отлично, только история того, отстаёт немного, приходится зубрить. Все преподы: «Светло у нас молодец, конечно, но только после Олега».        Ванечка смешно передразнивает учителей, голос у него то дрожит, то скачет, заливается. Евстигнеев на юношу смотрит с подозрением и, понимающе кивнув, поднимается со стула. — Развлекайтесь, а мне на работу надо. Сегодня две фотосессии, — выдаёт мужчина, протискиваясь между Ваней и дверным косяком, пытаясь покинуть кухню.        Евстигнеев исчезает вообще довольно быстро, воспитатель даже толком сообразить не успел, куда тот смылся. — Я, конечно, обещал, что это будет исключительно познавательная неделя, чтоб для вас потом этот мир шоком не был, многим, бывает, довольно тяжело освоиться… в общем, мне главное, чтобы вы отдохнули от той атмосферы, поняли, что в этом мире вообще ничего страшного нет… ну, разве что, кроме Вани, когда он не выспался.        Мирон улыбается от тёплых воспоминаний о дружбе с самостоятельным монстром. Но тут же напрягается, понимая, что между их клятвами в вечной дружбе проморгал что-то слишком важное для Охры.        Фёдоров не знал, что такое второе место: лучший в учебе, лучший для Вани, лучший для Карелина, но для своих родителей он навсегда остался обузой, которую стоит спихнуть в психушку. Мирон всегда удивлялся, как родители не замечают, что он нуждается в их любви? А теперь, оказывается, сам не замечал близкого человека прямо под носом, которому было нужно его ответное чувство.        Мир воспитателя ведь ни на секунду не переставал вращаться вокруг беззащитного мальчика из детского дома, такого бойкого и стойкого, но ласкового, на удивление принадлежавшего только ему. От воспоминаний о Гнойном лёгкие неприятно сжало. Любовь заставляет задыхаться.        И так уж нечаянно вышло, что задыхался сейчас не только Мирон. Лёгкие стянуло у Карелина, который снова лелеял мысли о возвращении его Дома. Дыхание перехватило и у Вани, который курил, ожидая автобуса, провожая глазами машины. Когда Фёдоров позвонил, что выезжает с работы с воспитанниками, до момента их приезда здесь проехало 104 чёрные машины. И почему-то это число неприятно заполнило все мысли и вытеснило воздух. 104 чёрные машины. А Мирон даже приехал не к нему.        Мирон покрепче обхватывает руку Евстигнеева своей. Их снова поймали за побегом из этого маленького ада, оставив ожидать директора в коридорчике.        Охра не совсем понимает, что происходит, но не мешает, внимательно следя за движениями старшего. Замирает, когда Мирон ещё раз не сильно сжимает ладонь. — Торжественно клянусь, что мы будем лучшими друзьями до скончания дней. — Торжественно клянусь, — улыбается ему Ваня.        И в то время ведь никак не вернёшься. Фёдоров больше не создаёт миры с принцессами и драконами. Теперь ему совершенно не до драконов. Проблема в том, что его времени не стоит даже само время. Хотя… один мальчик из детского дома стоил его целиком.