расскажи мне, что значит «Дом»

Глава 9.        Ваня ненавидел всё вокруг, умывая лицо ледяной водой. Кровь неприятно поблёскивала на желтоватой раковине. Зачем он полез защищать этого пацаненка? Да, обещал Мирону его беречь. Но сам Фёдоров ведь ещё не выпустился! — Вань, спасибо, — тянет знакомый голос, застывая в дверях.        Евстигнеев поднимает глаза к зеркалу, понимая, что выглядит минимум отвратительно. Замечает периферийным зрением Мирона с синим полотенцем. С идеальным полотенцем Фёдорова из дома, которое он никому не доверял. — Забудь, — фыркает самостоятельный монстр, в котором вся ярость испарилась. В один момент стало понятно зачем он полез в драку, защищая мальчишку из ничейной группы. — Нет, Вань, это были исключительно мои проблемы. Это же Слава… — говорит Мирон чётче, подходя ближе.        Фёдоров точно перехватывает руку Охры, чтобы тот хоть взглянул на него. А самостоятельного монстра чуть ли не передергивает от того, что Слава — мироновские проблемы. Для Фёдорова проблемами должен был быть приближающийся выпуск, например. Ведь пройдёт ещё год перед их новой встречей. — Когда ты запомнишь, что все твои проблемы становятся «нашими», — фырчит парень, пока Мирон начинает вытирать его кровь своим идеальным полотенцем. — Испачкаешь же. — И плевать. Ты мне уж точно важнее дурацкого полотенца.        Полотенце для Мирона имело примерно то же значение, что и книга сказок, чтобы не бояться темноты. И раз книга была у ничейного мальчишки, то эта «жертва» была для него. Полотенце и книжка — два напоминания о мироновской «нормальной» жизни вне дома, его маленькие элементы счастья. — Любовь Владимировна ещё не рассказала всем, как повесит меня перед ужином? — спросил Ваня, наблюдая за спокойными и размеренными действиями Фёдорова. Тот мочит краешек полотенца, а затем продолжает ласково вытирать оставшуюся кровь с лица. — Женя всё уладила, я попросил, — вздохнул Фёдоров. — Ну как, всё…        Евстигнеев смотрит недоверчиво, вытаскивая из юноши слова одним взглядом. Мирон опускает свои огромные глаза в пол, изучая дурацкий орнамент. — Ну, она сказала, что инициатор драки я, значит, и шишки мне, — выдаёт парень под покачивания головой Евстигнеева. — Я не хочу, чтобы опять вся группа получала или ты. Потерплю я лекции директора. Главное, что ты в порядке.        Фёдоров договаривает и выходит. Он знал, что в такие моменты Ване необходимо побыть одному. А Евстигнееву противно от всей этой жизни — пытаться значить для Мирона больше, чем просто друг.        Но дорога у Фёдорова только к Карелину, всю жизнь вела только к нему. К единственному мальчишке, непослушному, шкодливому, вечно влипающему в какие-то ситуации. Мирон пытался стать его тенью, наблюдать за ребёнком с чердака, пытаться защитить, пока тот не видит. И, пожалуй, ему это удавалось.        А Евстигнеев что? Он просто сходит с ума. Ему нужен Фёдоров, нужно его внимание, хотя бы немного места в чужих мыслях. Снова и снова он обещает себе перестать пытаться добиться большего, а затем снова и снова делает всё возможное, лишь бы стать для Мирона всем.        На утро Карелин просыпается и сразу же разочарованно утыкается лицом в подушку — это место на время лишилось и Вани, и Мирона Яновича. Слава даже жалел отчасти, что умудрился так испортить отношения с директором, что тот его, скорее всего, даже и не рассматривал, как претендента на такую экскурсию. Но извиняться за сделанное ранее точно не собирался. И исправляться не будет. Ему осталось здесь всего два года, два года отдельно от настоящего мира, не лишенного красок и ощущений.        Карелин устал искать хорошие стороны в этом месте. Он устал принимать их, воображать жизнь ярче, чем она есть на самом деле. Славе осточертело принимать образцовый детский дом чем-то действительно стоящим, а не местом, где тебя и не вспомнят. Юноша за свои года исследовал всё здесь вдоль и поперёк, насобирал шрамов, ссадин и ушибов. Но, видно, всё же смог упустить нечто важное на территории. Ведь Мирон и его группа могли как-то сбегать отсюда. Они могли быть на пару часов наедине с настоящей жизнью.        И Слава собирался узнать, как именно эта группа выбиралась. Что им было для этого нужно? И как сильно им влетало за подобные побеги? Но было то, что Карелина от экспериментов останавливало — еле заметный страх и чувство долга. Увы, страх не перед неизвестным. Как сильно может влететь Мирону за его вылазку, если поймают? Мистер Жаль точно оценит это дурным влиянием выросшего детдомовца. А директор очень любил слушать теории Петра Григорьевича.        Как бы плохо к нему не относились дети, человеком он был крайне сообразительным и умным. Видел всю ситуацию со всех её сторон и часто выбивал этим Мирона из колеи. Фёдоров и сейчас размышлял над тем, кого действительно следовало спасать. И кого он будет спасать? Весь его мир заключён на ничейном мальчишке, как и все его светлые эмоции к юному образу. Только вот, оказывается в нем нуждался не только Слава, а он, как осел, не замечал. Но можно ли винить человека в том, что он до беспамятства влюблён в кого-то другого? Даже, если двое заслуживают этой любви.        У Мирона тогда в миг пропали все цели, что он возлагал на эту «экскурсию», все мысли прицепились к фразе Господина Никто. И теперь Ваня, который раньше всегда был рядом, когда нужен, сделал так, как делал Мирон, убежал к своим делам. И Янович даже винить его не мог, ведь это совершенно нормально убегать на работу и решать собственные бытовые проблемы. Может, Любовь Владимировна была права — это только шокирует и расстроит мальчишек? Но почему же тогда их группу всегда тянуло в самое сердце города?        Фёдоров следует в комнату, где уже разместились Светло и Югов. Они что-то довольно скомкано обсуждали, скорее, просто перекидывались фразами. — Я знаю, что люди в таком возрасте обычно пробовали сбежать из детских домов, чтобы прочувствовать всё. Я не хотел, чтобы вы сбегали, рискуя своими жизнями. Я могу показать вам город, а главное, убедить, что за стенами нашего детдома вы ничего не теряете, а наоборот, приобретаете больше.        Конечно, Мирон не сможет рассказать им про Ваню, Порчи и Марка, про Славу и Хинтера, у него элементарно не хватит сил выложить историю своей жизни кому-то. Карелин дело другое, он точно всю мироновскую биографию с самого начала знал наизусть, нужно было лишь напомнить. С ним это не было грузом, скорее неотъемлемой частью жизни. Она бы не существовала такой, какая есть сейчас. Без этих черно-белых пятен не было бы столь яркой картинки.        Но в детском доме можно было бы найти что-то ещё. Не только отрыть на книжных полках чердака фёдоровскую биографию. Каждый день они сталкивались с чудесами того маленького мирка, нужно было просто заставить их увидеть прелести во всех секторах их жизни. — Мне кажется, можно начать с прогулки по городу.

***

       Слава усердно взбирался на чердак девчачьего корпуса, пытаясь добраться незамеченным. У воспитателя это получалось лучше, то ли виной год тренировок здесь, то ли Мирон априори не может делать что-то плохо. Во всяком случае, в глазах Карелина.        Оказавшись на чердаке, Гнойный вдохнул уже знакомый спертый воздух, размеренно вышагивая по скрипучим деревяшкам. Конечно, ходить так было опасно — могли догадаться, что кто-то пробрался на чердак, но вряд ли воспитатели девчонок полезут это проверять.        Слава подбирал с пола совершенно все бумажки, которые оказались здесь каким-то чудным образом. Здесь лежали чьи-то игрушки, некоторые не были даже поломанными, книги в твёрдых обложках и измученная временем мебель — не хлам, а реликвия, раритет. Юноша старался передвигаться максимально тихо и аккуратно, чтобы не смутить и не привлечь внимание людей, живущих прямо под крышей. Конечно, пыль и грязь создавали какую-то атмосферу таинственности, но чердаку пришлось с ними проститься — каждый уголочек Гнойный старательно вымывал, не жалея своих сил. В принципе, он надеялся, что все давно ушли в столовую, а с первого этажа уборки на чердаке слышно не будет.        Рядом с деревянным плинтусом на полу под слоем пыли было аккуратно выведены имена. Много разных, но два чуть поодаль и совсем близко друг к другу. Дарио, Марк, Рома… Мирон и Ваня. Слава почему-то даже не удивился. Этот чердак же был, похоже, любимым местом фёдоровской группы, почему бы не оставить здесь свой след?        О дружбе Мирона и Вани Слава уже слышал от Жени, видел фотографию из выпуска, где Фёдоров обнимается с каким-то парнем. Почему-то сейчас, видя список этих имён, стало так горько на душе. Кто такой этот Ваня? Кем он на самом-то деле был Мирону? И что с их дружбой сейчас?        Карелин заканчивает уборку довольно сумбурно, наскоро протирая пыль в самых видных местах. Сегодня он хотел по-человечески обставить это место, но находиться здесь расхотелось. Это ведь точно «их» место. Мирона и всей его группы. Их побитые бутылки в углу чердака, точно их. Какое право имеет он, парнишка из ничейной группы, преображать их место? Нужно, совершенно точно нужно, создать что-то своё.        Выбраться с чердака проще, чем забраться туда. Слава уходит с чердака, направляясь к заднему двору их детского дома. Через забор прекрасно видно дерево, где людям приходится забывать этих детей. Где недавно похоронили крыску. Как удавалось сбегать им?        Карелин застрял, разглядывая землю, и его передернуло. Свалив все на холод, юноша двинулся дальше, к почти развалившемуся сараю. Он, как и чердаки, был для чего-то нужен, но его никто не использовал. Сначала парень хотел присвоить его, но идея теперь казалась глупой — в сарае было максимально тесно, не сделаешь ни одного лишнего движения. Да и в сарай мог зайти дворник или охранник. Обойдя сарай кругом, Слава заметил дырку в заборе, куда при желании вполне мог пролезть подросток. И вслед за душой, требующей приключений, Карелин полез в огромный и страшный мир.        Мирон задумчиво смотрит на столик напротив, внимательно изучая лица, сидящие там. Взгляд замирает на бледном Хинтере, которого он отчитал ещё вчера. Ты сплошное недоразумение в моей жизни. Тот сильно кашляет, заставляя вздрогнуть. — Ещё секунду ты на него посмотришь, и он тебя за это отпиздит, даю слово, — высказывается сидящий напротив Марк, без аппетита отправляя в рот кусочек сыра. — А? — спрашивает Мирон, повторно вздрогнув. Он вообще не понимает, как могли заметить, что смотрит он на Хинтера, если даже для себя он смотрел в пустоту. Просто видел Диму. И думал о том, что сказал. — Да брось, — фыркает Ваня, сидящий слева от Фёдорова. — Мы уже все заметили, что ты с него взгляда не сводишь. Тебе супа мало? Если мы ещё раз все передеремся, то директор явно не лекции нам будет читать. Подумай о Славе, ты же не можешь резко исчезнуть, оставив его одного.        Мирон в корне не согласен. Первое, развязывать драку из-за случайного взгляда — глупо, даже если это Хинтер. Второе, Диме сейчас явно не до драк: кашель такой, точно он сейчас выплюнет свои бронхи. Но взгляд Фёдоров все равно опускает в тарелку, нельзя, чтобы мальчишка из ничейной группы остался без присмотра. Ваня ведь знает, как именно можно воздействовать на упёртого парня. — Я просто думал о том, что ляпнул ему вчера, вот глаза сами и нашли. Да и вообще, он здесь привлекает внимание всех с таким-то кашлем, — быстро оправдывается юноша, следуя примеру Марка, отправляя в рот кусочек сыра. — Да какая разница, что ты ему ляпнул, он тебя изводит уже год, — Ваня раздражён слишком сильно, так, что вот-вот пострадает посуда, а когда взгляды Мирона и Хинтера сталкиваются, пострадать могут ещё и люди.        Порчи быстренько пересаживается так, чтобы Мирон не мог смотреть на соседний столик, а Марк удачно ставит руку. — Я так и знала, что вы все снова вместе, — улыбается подошедшая Женя, мило положив ладонь на ванино плечо. Парень тут же расслабился, а девушка продолжила. — Мирон, тебя директор зовёт, пойдём со мной. — Он что-то натворил? — тут же интересуется Дарио, напоминая в этот момент не то неспокойную курочку-несушку, которой доверили цыплёнка, не то сурового отца. — Не переживайте, все в порядке, это так, насчёт нескольких результатов психологических тестов. Директору там что-то не понравилось, — пожала плечами Женя. — Пошли, — вздохнула воспитательница, жестом поднимая Мирона со стула.        Когда Фёдоров с девушкой немного отошли, за столами поднялся лёгкий шепот. Все строили теории, что такого невероятного натворил Мирон и его группа, а маленький Слава со своего столика смотрел заворожено и обеспокоено, за что получил ложкой по лбу от какого-то своего друга. Мальчик обиженно потирал лоб, а юноша стоял в дверях и кротко улыбался. — Ты бы поговорил с ним уже, смотреть больно, — успокаивающе произнёс Марк, наблюдая за взглядами ребят из своей группы. Ваня смотрел на уходящего Фёдорова, Мирон изучал ничейную группу, пока его так же тщательно изучал Хинтер. — Так не смотри, — огрызается Евстигнеев, утыкаясь в свой скудный и давно остывший завтрак.

***

       Мирон идёт по запутанным коридорчикам следом за Женей, вдыхая запах свежей краски со стен. — Почему ты, а не Любовь Владимировна? — спрашивает тот задумчиво.        Женя молчит, точно не расслышала вопроса, когда парень собирается повторить, воспитательница уже отвечает. — Она боится тебя ранить, ей страшно за твои эмоции, не хочет спровоцировать, — довольно холодно отвечает девушка, даже не оборачиваясь. — А ты? — немного волнительно спрашивает Мирон. — А ты не боишься? — А чего мне тебя бояться? Ты такой же как и другие, Мирон. Это не оскорбление, если что, я знаю, что все люди разные. Поэтому нормы-то и не существует. Какая разница — проблемы со зрением или маниакальная депрессия? Это нормально немного отличаться.        Федоров спокойно вдохнул. Его родители тоже, наверное, боялись. Хотели уберечь от себя в больницах, но получалось крайне херово.        В кабинете у директора было слишком душно. Мужчина, раскрасневшийся от жара батарей, сильнее затягивает галстук, чем ещё сильнее напоминает индюка.        Директор что-то объяснял, спрашивал, а юноше оставалось лишь улыбаться, кивать и соглашаться, изредка вставляя фразы о том, какая хорошая у него группа. — Я ненавижу этого ребёнка, — заявил Господин Никто, смерив Мирона презрительным взглядом. — Позовите Любу, пусть оплачивает мне химчистку, ее спиногрызы опять разошлись.        Мирон тогда о своей группе и не подумал, лишь горящими глазами смотрел на сияющее пятно на рубашке Господина Никто.        А дальше ему и вовсе стало не интересно, за окном появились дети. Фёдоров сразу вцепился взглядом в хрупкую фигурку Славы из ничейной группы. — Меня всегда забавляла подростковая любовь. Особенно безответная, — хмыкнул воспитатель.        Директор тогда ничего не понял, лишь косо глянул на Петра Григорьевича. Юноша же воспринял все на свой счёт, стыдливо отводя взгляд от окна. И ему даже в голову не пришла мысль о Ване, которому оставшийся день придётся провести в изоляторе.