расскажи мне, что значит «Дом»

Глава 10 — Как вы могли потерять ребёнка? — психует Фёдоров. — Где его можно потерять? Его прямо нигде нет? А Женя что говорит? Да, хорошо. Я приду, найду его, только не распространяйте это.        Фёдоров был в ужасе, куда мог пропасть Карелин, куда он мог деться за сутки? На его плечах сейчас была ответственность за двух других мальчиков. И что с этим делать?        Выход в голове был один, точно такой же, как раньше. Просить Ваню помочь ему. Правда, то, что парень согласится — совсем не гарантированно. Ему явно не до двух спиногрызов на вечер, пока Мирон будет искать сбежавшего мальчишку. — Как можно быть таким идиотом, Слава, — тянет Фёдоров, набирая знакомые цифры.        Он воодушевленно просит посидеть с детьми, миллионы раз извиняясь. А Ваня на том конце провода улыбается от сладкого привкуса дежавю. Он отказать Мирону не может. Поэтому, как только заканчивает съемку, приезжает сидеть нянькой.        Мирон Янович же, извинившись перед ребятами, поехал искать мальчишку из когда-то ничейной группы.        Мирон добирается до детского дома максимально быстро, надеясь, что Евстигнеев хорошо справится с мальчиками. Воспитателя рядом с воротами ловит Женя, выглядит она точно ничего не произошло, — спокойная и уверенная, движения у неё точные, а объятия мягкие, ласковые, поддерживающие, но крепкие. — Я залезала на чердаки, — пожимает она плечами, — нет его, где только не смотрела, нет его.        Мирон высказывание проигнорировал, витая в своих мыслях об администрации этого места. — Удивительно, они начали замечать пропавших детей, — фыркает Мирон. — Что Славе за это может быть? — Ничего, это твои и заметили, что его нет нигде. Пётр Григорьевич мне шепнул, директор не в курсе.        Мирон опешил. Господин Никто в курсе, а директор нет? Ему ведь всегда было в радость насолить не только самому Фёдорову, но и всей группе «ничейный». — Это ты его просила? — уточняет воспитатель, недоверчиво щурясь.        Женя снова идёт впереди, как когда-то в детстве, не оборачиваясь, но этот вопрос заставляет её остановится и посмотреть в глаза мужчины. — Я? Нет. Он меня сам просил промолчать, но помочь ему найти его. Непонятно же, куда Слава твой делся. Так что, как найдёшь его, сообщи Петру Григорьевичу. Он его тоже ищет.        Мирон кивает. Куда мог деться Карелин? Было неудивительно, что Женя проверит чердаки. Она знала о любви детдомовских там зависать часами. Странным оставалось для Яновича лишь то, почему он раньше не додумался, что Муродшоева вполне могла залезть на чердак? И спокойно тащил туда Карелина, когда хотел провести хоть немножко времени вместе. Идиот. — Господина Никто по голове не били, пока меня не было? Он защищает Карелина? — интересуется мужчина, оглядывая территорию за женским корпусом. — Нет, — произнесла Женя со странными нотками в голосе.        Они шли дальше, спокойно переговариваясь, точно оба не были смертельно взволнованны пропажей юноши.        Странные нотки в чужом голосе заставили Мирона вздрогнуть. Воспитательница никогда не выдавала своих эмоций, да и спрашивать было бесполезно. Сейчас отчаяние было слышно настолько отчетливо, что становилось не по себе. И дело совершенно не в пропавшем мальчишке. — Как мама? — тихонечко спрашивает Мирон. Он точно боялся даже не своего вопроса, а собственного голоса в этот момент. — Он меня не отпускает её проведать. А у меня элементарно нет денег на лишний отпуск, а тем более на поездку куда-то. Но она в порядке, честно, она у меня боец. И не из такого выберется, — Женя на секунду стала сама на себя не похожа, но на лице вновь засияла улыбка. Держится. — Так где ты собираешься его искать? — У детдомовских свои секреты, — улыбается Мирон, подныривая под дырку в заборе.        Фёдоров сидит под дверью изолятора, выкуривая одну за одной. Никотин, кажется, давно уже впитался в его кожу, но сейчас было явно не до размышлений о том, как сильно от него воняет. Огонёк медленно тлел в длинных и бледных от холода пальцах, которые лишь на пару секунд согревал маленький огонёк зажигалки, дрожащий от ветра.        Мирон с Евстигнеевым перестукивается время от времени, проверяет, в порядке ли тот. Поговорить не получается, многого не слышно, но хоть постучать можно. Правда, хочется лишь по мозгам настучать Ване — опять полез в драку, да так, что умудрился ещё и Петру Григорьевичу рубашку испортить. Конечно, этого ему не простили. Закрыли в изоляторе. Слава богу, что без псов Хинтера. Или с кем он там подрался?        Марк почему-то долго ворчал, что Фёдоров собирается провести целые сутки под дверьми изолятора. Ему Порчи говорил, что они сами разберутся, но первый был категорически против. И дело было даже не в заботе о мироновском здоровье. Марк говорил, что юноша лишь Евстигнеева мучает. А Мирон, напротив, всегда старался поделить все своё самое светлое между мальчишкой из ничейной группы и самостоятельным монстром. Ване нужна была дружба и поддержка, а Славе необходима была чья-то любовь и забота. И Мирон просто не мог позволить, чтобы это дал мальчишке кто-то другой.        Евстигнеев снова обеспокоено постучал в стенку своей «кабинки» изолятора. Фёдоров тут же среагировал, вздрогнув, стучал по металлу в ответ. — Всё будет в порядке, тебя скоро выпустят, — произнёс он, прекрасно понимая, что Ваня его не слышит, разве что голос.        Они сидят, даже не догадываясь, что их спины разделяет лишь стенка изолятора. Евстигнееву спокойнее даже от самого звука голоса. Изолятор для него — самое суровое наказание. Парень не любил закрытые пространства, а ещё больше не любил сидеть в них долго. Но за стенкой Мирон. А значит, ничего не случится.        Мирон смотрит на серое небо, где трагически собираются тучи. Скоро пойдёт дождь, значит, придётся немного помокнуть. Главное, не заболеть. Облака выглядели высокомерно, точно смотрели на происходящее здесь и смеялись. Смеялись над злостью воспитателей, смеялись над участью детей. И, наверняка, шутили между собой над роковой привязанностью Мирона к этому мальчишке, к этому месту, к Ване… Но все они оставались тотально безучастными, такими противными.  — Держи, — на живот Мирона приземлилась пачка черного собрания, заставляя парня посмотреть на человека напротив. — Связался с крысами?        Фёдоров смотрел на Рому немножко восхищённо, чутка с удивлением, в большинстве своём — с гордостью. Он возвышался над ним с лёгкой улыбкой. Даже не скажешь, что он часть этого ужаса, их персонального ночного кошмара. — Все равно умирать, — с насмешкой кидает парень, все также улыбаясь, он смеётся, смеётся над всем, чего все боятся. — Евстигнеева ждёшь? Я удивляюсь, как его там до сих пор не прописали вместо спальни. — Он хороший. Он, правда, хороший. Они, наверное, это видят, — пожимает плечами Фёдоров. — Или Любовь Владимировна за нас просит, тут не разберёшь.        Рома снова ухмыляется, наверное, улыбка с его лица никогда не исчезает, просто меняет свой оттенок. Он был старше Мирона, тоже ждал своего выпуска из этих стен. — Здесь никто никого не считает хорошим, точнее, им на это трагически все равно, — пожимает плечами парень. — Пока мы их не достаём, нам дозволено всё — убежать, остаться, исчезнуть. Да, особенно исчезнуть. — Тебе крыски мозги промыли? — фыркает Фёдоров.        Рома снова ничего не говорит, многозначительно молчит, ухмыляясь от чужих слов. Его это всё забавляло. — В ничейной группе новенький, я знаю, ты за ними следишь, не хочешь сходить познакомиться?        Мирон вздрогнул. А если помимо его группы и Хинтер заметит его интерес к ничейным? Осложнит ли он жизнь Славе? — А тебе зачем с ними знакомиться? — Нам тут всем нужны друзья, разве нет? Типа, знаешь, мы в этом году отсюда сваливаем. Может, стоит оставить себя в их памяти? Пока мы есть там, мы живы. — Я и так умирать не собираюсь, — пожимает плечами Мирон. — Да и Ваню оставлять не хочу, давай в другой раз?        Рома точно хочет что-то сказать, но молчит. Становится таким же, как облака, безучастным. Он стягивает с себя пальто, кидая его, вслед за сигаретами, на Мирона. — Не замёрзни, сейчас дождь пойдёт, а я пойду, познакомлюсь. И ты бы с дружбой с другими не тянул, Мирон. Уверен, тот мальчишка уже и имени твоего не помнит, — голос у парня слишком спокойный, он говорит медленно, точно совсем без эмоций.        Рома разворачивается и уходит, останавливаясь в шагах пятнадцати от изолятора и закуривая. — Привет крыскам, — кидает Фёдоров ему вслед.        Парень разворачивается, неудивительно, что он снова улыбается. Но скоро лицо скрывается за дымом, вырвавшимся из легких. — Куда пропал Мирон Янович? — спрашивает Ваня, приземляясь на стул на кухне. — Он же говорил, что поехал искать вашего пропавшего Карелина. Кашу будете? Просто я вообще не повар, а за дошираки меня ваш воспитатель кокнет, — ворчливо говорит Евстигнеев, ставя кострюльку с водой на медленный огонь. — Я буду, а Максим спит. Все-таки, город выматывает, — вздыхает Светло, разглядывая татуировки на руках Евстигнеева. — Как давно ты знаешь Мирона Яновича? — спрашивает парень.        Сначала Ваня считает года их дружбы, прошло, получается, уже восемь лет. Но отвечать мальчишке не хочется — это же только их с Фёдоровым, их время. Пусть и глупо скрывать, простой ведь вопрос. — А как быстро мы перешли с тобой на «ты»? — фыркает мужчина. — Ой, извини… то есть, извините. просто, просто привычка. К тому же, сегодня за завтраком мне показалось, что ты, то есть Вы, совершенно простой. И ни к чему это… — Я часто практикую доебы лишь бы доебаться, — вдыхает Евстигнеев, пожимая плечами.        Старший что-то уверенно колдовал около плиты, правда, уверенность — лишь присущая черта движений. Сам он молился всем богам, чтобы ничего не взорвалось. — Где ты всегда на втором месте? Ты с утра говорил, — спрашивает Ванечка, разглядывая скатерть. — Допрос? — Доеб лишь бы доебаться, — фыркает юноша, пытаясь пародировать тон Евстигнеева.        Ваня ухмыляется, окидывая юношу взглядом. В голове всего лишь одно слово — наглый. И как из того маленького пацаненка, таскающегося за Карелиным, выросло такое? Дурацкое влияние Славы. — При Мироне главное это не ляпни, а то полетят головы с плеч, — тянется через Светло за сигаретами, вытаскивая из пачки две, одну сразу протягивая Светло.        Юноша вопросительно смотрит на мужчину, с удивлением оглядывая сигарету. — Я не курю.        Самостоятельный монстр положил предложенную сигарету на стол, вертя в руках вытащенную для себя. — Да брось, все детдомовские курят, — вздыхает Ваня, делая первую затяжку. Клубок нервов внутри постепенно расплетается. — А я не курю, — отзывается Ваня. — Это противно. — Что в этой жизни не противно?        Вопрос явно выбивает младшего с его позиций. Обычно никто не интересуется такими вещами. Для других важно доказать, что всё в жизни прекрасно. — Правда, например, — отзывается Ванечка, продолжая взглядом изучать татуировки на теле старшего. — Чувства… любовь, например. Люди обязаны любить хоть кого-то, это не может быть противным. — Ты ошибаешься. Любить — это отвратительно, — фыркает Евстигнеев. — Я на втором месте в списке дорогих людей у самого важного человека для меня. Погано быть на таком втором месте. — Так найди человека, для кого ты всегда будешь номером один. И когда это будет взаимно. Некоторые люди просто не для нас, — пожимает плечами Фаллен.

***

       Мирон долго бродил по пустырю за пределами детского дома. Женя за ним не пошла, видно, поняла, что это только их место. Место детей, которые чувствовали на своей шкуре, что значит расти без родительской любви.        Слава сидел под каким-то деревом, даже не курил. Просто смотрел на небо, точно затягивая облака в свои голубые глаза. — Эй, ты как?        Карелин потерянно оборачивается на знакомый голос, тут же попадая в чужие объятия. Робко утыкается носом в стык между чужой шеей и плечом, ластясь, точно котёнок. — Мирон Янович, а что Вы здесь делаете? — А где я могу быть, если ты пропал, дуралей? Вот куда тебя понесло, Карелин?        Гнойный смотрит изумленно — его не было пару часов. Никто бы в жизни не заметил его отсутствие за это время. Крыс не бывает неделями, и чего? Никто будто не замечает их исчезновения. — Я просто решил прогуляться. Кто ж знал, что заметят мое отсутствие?        Фёдоров понимающе кивнул: сам выбирался отсюда. Правда, редко, когда уходил куда-то один. Но и Славу понять можно: неизвестное тянет. Мужчина неуверенно потрепал воспитанника по волосам. — Твои очень вовремя сообщили Господину Никто, — улыбнулся Мирон.        А Славу новость только встревожила. Значит, он окончательно убил своё личное дело. Совершенно уничтожил любые шансы хоть разочек с Мироном отсюда выбраться. — И что мне за это будет? — спрашивает Гной. Мальчишка прекрасно понимает, что это тебе не огрызнуться на перемене. Считай, побег из «колонии строгого режима». — Директор не в курсе. Никто не в курсе, кроме твоих, Жени и Петра, — успокаивающе произнёс мужчина, пожимая плечами, — пойдём уже обратно. — Тогда… что тебе за это будет? Ну, от Петра. Он не делает ничего просто так. Ну, для нашей группы ничего точно не сделает.        Фёдоров молчит. Он и не подумал, что другой воспитатель мог найти в побеге Гнойного выгоду для себя. Что с Мирона взять? Что взять со всей группы? Узнать это, а потом играться, как кошка с мышкой? — Даже не думай об этом, я сам разберусь. Слав, это точно не твоя головная боль.        Карелин как-то странно, наверное, даже отчасти болезненно улыбается. Он тянется, мягко целуя воспитателя в щеку, мажет до уголка губ. — Так нечестно. Ты просто не понимаешь. Поддержка, любовь и забота работают в обе стороны. Я всегда хочу тебе помочь, всеми своими силами. И твои проблемы, особенно твои проблемы из-за меня, моя головная боль тоже. И иначе совсем-совсем нельзя. Я ведь… я ведь все-таки люблю тебя, Мирон. Очень сильно люблю тебя.        Карелин совсем не помнил, чтобы говорил таких слов раньше. Безусловно, он говорил это совсем маленький маме и папе, но в памяти этих моментов не было. От них вообще мало чего осталось.        Но Мирон был другим. Он совершенно точно был настоящий, живой, и только его. Совершенно точно, что только его. Пусть и была у него целая группа детей, нуждающихся во внимании и заботе, друзья. Они все для Фёдорова важны. И им он важен. Но у них двоих было что-то большее. Черт, Карелин уверен, что если бы Мирона не существовало, то он сам бы его выдумал. Сам бы выдумал и снова влюбился. — И я тебя люблю, Карелин. Ты не представляешь, как сильно и как долго. Пойдём, уже холодает. Если Петр Григорьевич что-то от меня потребует, я тебе расскажу, хорошо? — Договорились.

***

       Мирон смотрел на Карелина восхищённо. У него были чёткие черты, но такие нежные. Воспитатель наклонился, аккуратно целуя чужую шею, изредка покусывая. Скользит, вдыхая приятный запах, возвращается к губам, а затем отстраняется. — О чем тебе рассказать перед сном? — спрашивает Фёдоров, сидя на полу в комнате, отведенной ему, как воспитателю. В кровати лежит Карелин в смешной пижаме, открывший лишь один глаз. — Это тоже нечестно. Сначала ты оставляешь мне засосы по всей шее, а затем, точно не целовал, рассказываешь сказку, укладывая спать. — Мы уже говорили на эту тему. Слав, ещё всё-всё успеешь. Я не хочу, чтобы ты из-за меня делал какие-то спонтанные решения и выводы.        Слава морщится. Фирменное отношение «взрослых» к подросткам. Да, его возраст сейчас — сплошная борьба, противоречия. Но так хочется, чтобы Мирон его решения воспринял всерьёз. — Расскажи о своём детстве, пожалуйста, — просит Карелин, стараясь не отрывать взгляда от чужих синих глаз. — Моё детство? — Фёдоров задумывается, невесело улыбаясь и опуская глаза. — Ладно, хорошо. В детстве меня гнобили. Я часто менял школы. В каждой меня сразу все начинали ненавидеть. А ещё меня ненавидели дома, я до сих пор не знаю почему. В пятнадцать меня сдали в комнату с мягкими стенами из-за маниакальной депрессии. Я убежал оттуда, правда, спустя год. И меня вернули родителями. Они терпели меня долгие полгода. Пережили два моих побега из этого ада. А потом сдали сюда, точно выкинули ненужный хлам. Затем авария. И нет у меня родителей. Я, наверное, ужасный сын, но мне и больно-то не было. И рядом со мной всегда был Ваня. Когда он рядом, мне никогда не было больно или плохо. Ваня и за тобой присматривал, пока меня не было, целый год. — Ты его любил? — Как самого лучшего друга, и сейчас люблю. Вы оба были моим всем, когда ничего другого не было. И когда есть всё, кроме вас ничего и не нужно.        Слава постепенно засыпал под мелкие поцелуи, когда история Мирона подошла к концу. Сразу стало так хорошо. Фёдоров рядом, им пахнет даже от постельного белья и жёстких подушек. Воспитатель ждёт, пока юноша засыпает и выходит из комнаты. — Долго я тебя прождал, — фырчит Господин Никто.        Мирон вздрагивает и теряется. Окидывает ночного гостя взглядом, пытаясь придать себе как можно больше уверенности. — Подслушивал? — Ждал, говорю же. Не спится Карелину в его апартаментах? — Мы решили не будить ребят из его группы.        Мирон мог придумать оправдание любому выпаду. Все зависит от того, насколько много Петр Григорьевич услышал. — И про детство своё ты ему к слову рассказал? Когда о нем твоя любимая группа узнала? В день выпуска? Когда терять было нечего? — Подслушивал, — повторяет Фёдоров, крепче сжимая ручку двери за своей спиной. — Случайно услышал, пока тебя ждал. Не привязывай к себе остальных, ты ведь исчезнешь, вместе с Карелиным своим и исчезнешь, а им что? Считай, единственного друга потеряют. — С чего ты взял, что я исчезну куда-то? Особенно, что с Карелиным? — Только не говори, что не страдаешь по нему с семнадцати лет, — выдаёт Господин Никто. И для Мирона это больше, чем удар ниже пояса. Точно он совершенно теряет равновесие на канате над жерлом вулкана. — Ты вернулся сюда ради него и своё получил.        Фёдоров сглатывает, оборачиваясь на секунду на дверь. Точно сквозь неё смотрит, как спокойно спит Карелин, обнимая во сне подушку. А затем поворачивается обратно к воспитателю. — Если ты считаешь, что я здесь занимаюсь тем, что совращаю Карелина, почему не напишешь на меня жалобу директору? Пусть меня проверят. — Я бы так и сделал, будь ты настоящим воспитателем. А ты влюбившийся мальчишка, которому что только и нужно было всю жизнь, как ответная любовь. Ты не педагог, видел я твоё образование. Так что забирай Карелина и уматывай уже отсюда. Я ведь к директору не пошёл с его пропажей, думая, что это ты мозгов набрался и увёз его из этого гадюшника. — А как я с ним отсюда сбегу? Усыновить? Себя только окончательно измучить? Да и не дадут мне опеку. — Мы образцовый детдом! У нас кладбище забытых детей на заднем дворе, если ты не забыл. Пойми уже, Карелину явно ничего не стоит исчезнуть раз и навсегда. А тебе наконец отвязаться от этого места раз и навсегда. Пойми, эти стены не стоят твоего времени! — Проблема в том, что само время не стоит моего времени. А Слава стоит. И все эти дети стоят. И стены эти стоят. Я не хочу сбегать отсюда. Я выпущу своих ребят.        Петр Григорьевич лишь пожимает плечами, шепча что-то о том, что Фёдоров — идиот. А Мирон и без него это знал. Впрочем, ничего нового.