расскажи мне, что значит «Дом»

Глава 11.        Мирон жадно целует проснувшегося юношу, снова покрывая светлую кожу поцелуями. Мелкими влажными поцелуями, заставляя парня просто с ума сойти, надеясь, что преподаватель наплюет на собственные решения или все-таки сможет забраться под кожу. Слава часто слышал что-то вроде: «ты ноешь у меня внутри». У Карелина, конечно, ничего не болело. Воспитатель в его душе цвёл пионами, перекрывая доступ к кислороду.        Фёдоров скользит по хрупкому туловищу, оглаживая рёбра. Воспитанник давно уже психует — у него возраст, когда в голове одни развращения, а ему не дают их осуществить. Издевательство. Мужчина легко нависает, целуя кожицу на ключицах, покусывая её и, извиняясь, ласково проходится языком. Славе хочется только царапнуть Мирона, да так, чтобы неповадно было с ума его сводить. И все-таки, пробует удачу подросток, расстегивает аккуратно верхнюю пуговку рубашки. На удивление, никто не протестует. Фёдоров не возражает, когда юноша расстёгивает больше половины пуговиц, а затем, не сдерживаясь, подаётся вперёд и покрывает поцелуями всю чужую шею, отмечая, чья она, показывая, что её не отдадут. Сминает тот самый идеальный и белоснежный воротничок рубашки, собирается ненужную детальку гардероба скинуть с мужчины, но тот ловко перехватывает его подбородок и сдержанно, успокаивающе целует. Карелин даже вздрогнул. — Чудовище, — шепчет он прямо в губы воспитателя. — Тебе нужно немного подрасти, — произносит Фёдоров, окончательно отрываясь от юноши. — Возраста согласия достиг, — недовольно фырчит парень, пытаясь хоть немного убедить воспитателя. — Ну как же так, Мирон Янович. Я ведь люблю тебя.        Воспитатель мягко и нежно улыбается, разглядывая растрепанного юношу. Он носом скользит по чужой щеке, снова мелко, но так необходимо целуя. — Я хочу, чтобы ты убедился, что хочешь именного этого, а не просто гонишься за любовью во всех её проявлениях, мой хороший, — заключает Мирон, и пока Слава не стал ворчать, продолжает. — И вообще, я считаю, что тебе ещё рано. А за своего мальчика Славу я пока сам решу, понял? — с этими словами Фёдоров нежно целует мальчишку в висок.        Карелин ему сейчас за это «свой мальчик Слава» всё простит, даже то, что ещё пара поцелуев, и Фёдоров растворится до конца каникул. Даже за очередное «нет». Даже за то, что ему вечно будет мало Мирона. Его внимания, его присутствия, его поцелуев, слов и всего-всего-всего остального.        Карелин вздрагивает от очередного поцелуя, нечаянно кусая губы воспитателя, дёрнувшись под ним. Юноша как-то, видно, не так повернулся, раз руки Фёдорова успокаивающе и властно сжали его бёдра. Ебанутство какое-то. — Слава-Слава, — шепчет воспитатель, лукаво улыбаясь и легко целуя Карелина в нос.        Нет, старший точно решил свести его с ума. Воспитанник уверен, что молодой организм такого не выдержит и точно-точно съедет с катушек. Интересно, а как держится Фёдоров? Или для него это интересная и захватывающая игра?        Когда Фёдоров отстраняется, юноша тоже садится на кровати, не зная, ненавидеть теперь ему эту футболку, которая так и не покинула тело, или любить. Обычно людям свойственно возненавидеть вещь за какой-то момент. — А может, не обязательно расти очень сильно? — спрашивает Карелин, слегка касаясь колена старшего. — Дай мне вырасти до того момента, когда я окончательно осознаю, что ты у меня уже не ребёнок.        Любовь скрывается точно не в подвигах и не в словах. Настоящая любовь в каждой чашке кофе, сваренной для тебя, в застеленной или, напротив, разобранной постели. Она в подчеркнутых маркером цитатах из его любимой книжки с пометкой «о тебе». Любовь — в просьбе надеть шапку и каждом случайном взгляде или улыбке. Особенно в каждом взгляде.        А Ваня смотрит на него всегда. На Мирона здесь вообще много кто смотрит, но на Евстигнеева он всегда глядит в ответ. Или ему мерещится? Правда, сейчас Вани поблизости нет. Интересно, куда делся самостоятельный монстр?        А ещё Фёдоров любит наблюдать. Кто на кого смотрит ещё? Кто с кем говорит? Интересно, а о чем они думают? — Крысок тоже нет, Вани нет, Ромы нет, а вы сидите! — говорит Марк, пиная пустующий стул.        Фёдоров и Порчи испуганно вздрагивают, оглядываясь по столовой. — Ну, где твой лучший друг, Мирон? — голос Марка звучит несправедливо раздраженно, звонко и, кажется, с долей непонятной обиды.        Прежде, чем Фёдоров вообще соображает, что следует ответить, Порчи уже встаёт со стула, ловко разворачивая мебель к Марку и присаживаясь так, чтобы руками держать спинку. — Евстигнеев сам может отвечать за свои поступки. И если он считает нужным сбегать с крысами, это явно не проблема Мирона. — Тогда почему он решает мироновские проблемы? Ему живётся хуже других, что ли? Все в одной лодке, если не забыли, мы всегда были командой. Окс, а ты вообще хоть догадываешься, что… — Замолчи! — взволнованно и, наверное, слишком громко заявил Порчи, слишком переживающий за чужую тайну. Ваня бы не простил Марку это предложение никогда. И тогда бы они точно перестали быть командой.        Мирон вообще ничего не понимал, от слова «совсем». Ваня всегда сам рвался помочь, хотя очень часто Фёдоров его отговаривал. И чего такого он мог не знать? Даже не догадываться?        Тяжёлые секунды тишины, взгляды всех любопытных ребят из столовой сводили Мирона с ума. Марк бы вообще сейчас развернулся и ушёл, осознавая, что сказал бы сейчас то, что его никак не касается, но слишком гордый, чтобы признавать это перед всеми. Или извиниться. — Салют, — говорит беззаботный голос, привлекая внимание всех троих мальчишек из группы. Рома снова был в темно-сером пальто, небрежно накинутым на плечи. — Может, хоть ты знаешь, куда Ваня делся? — бурчит Марк, на Фёдорова стараясь даже не смотреть. — Он занимается очень важными делами. С памятью у него явно получше, чем у вас, — все также беззаботно говорит Рома, окидывая двоих мальчишек взглядом, а затем уже обращаясь к Мирону. — Тебя Любовь Владимировна звала, пойдём? Я обещал довести до самого кабинета.        Парень идёт спокойно и, в отличие от Жени, не обгоняет. Идёт впереди, иногда задерживается, правда, ведёт совсем не в кабинет. «Она с другой группой занимается», — объясняет парень, пожимает плечами и дальше идёт, о чем-то задумавшись.        Они доходят до какой-то комнатки. Мирон, в принципе, знал, что там, но заходить не доводилось — книжные шкафы, карандаши, сборище игрушек, листочки для рисования, пластилин. Идеальное место, чтобы детки отдыхали от суровых будней. А вот старшим сюда нельзя. — Прошу, — Рома открывает дверь плавно, приглашая Мирона в комнату.        Фёдоров заходит, окидывая взглядом комнатку. На него удивленно смотрят дети, но его воспитателя в комнате не наблюдается. — Её здесь нет, — заявляет Мирон, оборачиваясь на одногруппника, уже зашедшего в комнату. — И не должно быть, — отзывается Рома. — И не смотри так, ложь во благо — ложью не считается, — говорит парень, идя к какой-то группке ребятишек, увлечённо что-то рисующих. Он садится рядом с ними на корточки, что-то показывая на бумажках и уже улыбаясь чуточку ярче.        Фёдоров окидывает все взглядом внимательнее, впиваясь глазами в тонкую фигурку Славы. И мальчишка, как назло, это заметил. Он улыбнулся, приветственно махнув рукой и подходя ближе. — Привет, — говорит Карелин, в его руках был сложенный в несколько раз листочек бумаги. — Привет, — отзывается Мирон, опускаясь перед мальчишкой на корточки, чтобы смотреть снизу вверх. — Это тебе, с днём рождения! Твой друг сказал, что ты будешь рад, если я тебя хоть как-нибудь поздравлю… — робко и вполголоса говорил Слава, — я не знал, как поздравить, но вот, — пацанёнок неуверенно вкладывает листочек в руки старшего, ёжась.        Фёдоров от удивления чуть не ойкнул. Он совершенно не готовился к этому дню. Вряд ли бы его кто-то здесь поздравил, плюс, о своём празднике Мирон всего один раз говорил.        Рисунок от Славы — точно безумно приятный сюрприз. Он понятия не имел, как с одной встречи так поехал с этого мальчишки, но факт оставался фактом, Карелиным его накрыло.        Развернув листочек, он увидел рисунок большого пирожного с большой и яркой свечкой, а рядом, корявым детским почерком, были написаны стишки. Прочитав четверостишье, Фёдоров не мог сдержать улыбки, легонько обнимая мальчика. — Спасибо большое, — произнёс юноша. — А какой мой друг тебе об этом сказал? Рома? — Нет, другой. Вы с ним вместе всегда ходите, весёлый такой. Он ещё на Петра Григорьевича суп нечаянно вылил.

***

— С днём рождения, — тихонько говорит Ваня, пробираясь на чердак. — Я знал, что ты будешь здесь. — Ты всё обо мне знаешь, не удивительно, — оборачивается Мирон, пряча рисунок в карман толстовки. — Спасибо, это было безумно приятно. — Я ведь сегодня с крысами выбирался, — напоминает Охра, залезая в куртку и вытаскивая что-то, — а там дедушка какой-то книжки раздавал желающим, я увидел одну, мне сразу все эти сказки вспомнились… не знаю о чем, но, надеюсь тебе понравится.        Мирон с улыбкой взял книжку в руки, проводя пальцами по пыльному корешку. Золотыми буквами было аккуратно выведено: «Герой с тысячью лицами».        Мирон ехал обратно домой, в город, чтобы провести остаток каникул с лучшими ребятами из своей группы. Но мужчина почему-то никак не мог заставить себя зайти в подъезд. Присев на лавку, он крутил единственное, что попалось в руки — собственный паспорт. Крутил, пока оттуда не выпала единственная ценная вещь — детский рисунок с заученными им уже наизусть неловкими детскими строками.        Подниматься домой с тёплой улыбкой на лице было слишком приятно, чтобы казаться правдой. Квартира встретила его приятной тишиной, точно весь мир на секунду уснул. И правда, из соседней комнаты доносилось сопение Максима. На удивление, даже такой слабый звук совершенно отличался от того, как мирно сопит Карелин. Нет, Фёдоров не чокнулся. Просто, засыпать в кресле в своей комнате было удобнее, прислушиваясь к чужому тихому дыханию. И выучил уж воспитатель, что оно отличается.        Заглянув на кухню, Мирон заметил, что Вани мирно беседуют о чем-то на лоджии. Мешать людям или вклиниваться в диалог ему совершенно не хотелось, поэтому, Фёдоров вернулся в свою комнату и, последовав примеру Максима, лёг спать. Его эти дни тоже вымотали. Слишком много воспоминаний для его мозга, слишком много чувств для эмоционального калеки. И слишком мало Вани в его беспокойных буднях. Жаль, что Евстигнеев даже не думает возвращаться в этот ад.        Крепче сжав рисунок, Фёдоров сомкнул веки, натягивая одеяло до мочек ушей, но оставаясь в одежде. Когда воспитатель уснул, на его лице была заметна аккуратная и робкая улыбка.

***

— Кажется, кто-то пришёл, — вздохнул Светло, беспокойно оглядываясь на балконную дверь.        Самостоятельный монстр отрицательно покачал головой, облокачиваясь на хрупкую балконную перегородку. Ванечка бы не рискнул к ней и прикоснуться, уж слишком ненадежно она выглядела. А мужчине точно все равно что ли было, то ли он просто в секунду сошёл с ума.        Или дело в том, что Ваня высоты боялся? Был у него с глубокого детства неосознанный страх глубин и высот, поэтому он старался избегать таких мест. Его максимум — чердак. А выше, чем этот балкон, возможности не было взобраться. — Дядь, а дядь, ты не свалишься? — обеспокоено спрашивает Светло, уже готовый всех спасать. — Не свалюсь, не боись, этот балкон выдержит слона, — махнул рукой Евстигнеев, доставая новую сигарету. — Точно не куришь? — Точно.        За время их общения эмоции Охры к Светло скакали с бешеной скоростью — от ненависти и раздражительности до лёгкой симпатии к человеку. Отвратительно, правда, но пока именно оно, трудное и нервное раздражение, главенствовало. Юноша его то бесил, то нервировал, то казался интересным собеседником, то необычным.        В принципе, Ванечка был во всем интересен и частично умудрялся и старшего переспорить, но это только плюсы. Он был продвинутым мальчишкой, мог бы, наверное, всё за тридцать минут успеть, если бы не отвлекался на исписанные татуировками руки. Они ему нравились. — Нравится, что ли? Себе хочешь? — спрашивает мужчина, поймав чужой взгляд на своих тату. — Нравится, а вот себе не хочу. Какой смысл в татуировках?        Евстигнеев лишь рукой махнул — неважно. Или боялся, что юноша его не поймёт. В его тату смысл был, незаметный ни для кого, кроме самого самостоятельного монстра. Каждый штрих — его собственная борьба, разрывающая на кусочки. — Мне всегда нравились разрывающиеся люди, но не страстями, борьбой, — признался Светло. То ли мальчишка залез к нему в голову и вытащил эту мысль, то ли Ваня не заметил, как высказался вслух. — Некоторые что-то накалывают, чтобы скрыть шрамы, — заявил Евстигнеев. В нем совершенно не было желания обсуждать ни собственную борьбу, ни борьбу Ванечки, если она есть, ни борьбу кого-либо другого.        В детском доме Охра часто сталкивался с теми, чьё тело было украшено шрамами. Что-то от побоев дома, что-то от собственной глупости и жажды приключений, что-то от воспитателей, точнее от Петра Григорьевича, что-то от несчастных случаев, которых детки предугадать не могли, и в ситуация явно не было их вины. Но самые страшные шрамы от собственной боли, которую дети вынашивали в собственных маленьких кладбищах, которую так верно и преданно хранили сердца.        Евстигнеев точно знал, какую боль вынашивал в себе Мирон, выводя из тел в своём склепе эссенцию радости и громкого смеха. Как же сильно самостоятельный монстр надеялся, что Слава стал подходящим антисептиком для внутренних и гноящихся ран Фёдорова, каким не сумел стать сам Ваня.        От слов про шрамы Светло поежился, внимательнее разглядывая чужие татуировки.        Боль нужно уметь выпускать, как люди криком выпускают свою ярость. Ну или по аналогии. Ваня ёжится, вспоминая эту фразу преподавателя по литературе. Герои прочитанных произведений выпускали боль плохим способом — один из них отправил пулю себе в висок от измен жены. Светло, видно, слишком ярко представил себе произошедшее, что это отложилось у него в памяти.        Вот они — плохие уроки школы. Юноша, не знающий других способов бороться с болью, решил выпустить её вместе с кровью. Но больше испугался. Слава, как чуял, внезапно оказался в ванне. И сидел, сидел, перевязывал чужие порезы, красочно описывая, какой Светло долбаеб. А Ваня и без него это прекрасно знал.        Правда, стыдно было не перед Карелиным. И даже не перед самим собой. Ване было стыдно перед Жирафом из детских воспоминаний. Сейчас ему четырнадцать, а тогда было лет восемь. Он упал с лестницы, долго сидел на полу, потирая ушибленную лодыжку. Тогда какой-то высокий парень подошёл и сказал, что нет в боли ничего страшного, что Светло переживёт. Видно, не доказал тому высокому юноше, названного им самим Жирафом, что справится.        Евстигнеев недоверчиво на Ваню смотрит, и когда тот, хочет уйти с балкона, невзначай хватает того за запястье. Приподняв вверх рукав, Охра разглядел на бледной коже еле заметные шрамики. Щеки у Светло вспыхнули, руку он выдернул со всей силы, заставив и старшего вздрогнуть. — Прости… — начал монстр. — Я всего лишь хотел сказать, что они прекрасны. Ну, все шрамы на теле человека прекрасны. Они, отчасти, делают тебя тобой. Но больше не надо, Вань. Поверь мне, не надо.