расскажи мне, что значит «Дом»

Глава 12.        Неделя тянулась чертовски медленно. Сейчас, в вечер воскресенья, Карелин ждал своих около окна. И, когда увидел подъезжающую машину, рванул прочь из комнаты. Из такси устало вылезал Мирон, на Максима Слава вообще внимание не обратил, а вот самым воодушевленным был, как всегда, Светло.        И, конечно, Карелин кинулся друга обнимать. В первую секунду внутри Фёдорова что-то неприятно щелкнуло, но быстро прошло. Укол ревности был от максимально глупой ситуации: дети были лучшими друзьями. Лучшими друзьями, которые не виделись целую маленькую вечность.        Да и не кинулся бы Слава обнимать его здесь — выгляни в любое окно, и подъездная площадка, как на ладони. Поэтому Фёдоров с секунду посмотрел на мальчишек, а затем, попросив Максима помочь, потащил вещи в их образцовый детский дом. — Как вы отдохнули? — взволнованно спросил Слава, не выпуская друга из объятий. — Отлично, — слабо прохрипел Ваня, похлопывая Карелина по рёбрам, — отпусти, задушишь.        Слава тут же отошёл, виновато опуская взгляд вниз, а затем утаскивая Светло обратно в серое здание, замещяющее им целый мир.        В комнатке их группы Мирон уже обнимался со всеми ребятами. Поговорить с ними о каникулах и новом учетном триместре он обещал во время ужина, поэтому просил не опаздывать. Поймав славин взгляд, Фёдоров улыбнулся, а затем вышел из комнаты. И Гнойный тоже не переставал улыбаться, правда вот на время ужина у него были совершенно другие планы.

***

       За ужином были все, кроме Славы, что Мирона сильно удивило. Да и волновало. Куда ж делся Карелин? Куда пропал? Не мог же он просто так пропустить этот ужин? Здесь Ваня, здесь, в конце концов, сам Фёдоров. Конечно, воспитатель без общества Гнойного умудрялся несколько лет спокойно жить, только мозгами в это место постоянно возвращаясь. Поэтому ещё пара часиков без компании воспитанника — довольно просто. Но не хочется без него время проводить. Без Карелина совсем не хочется.        Ребята о том, где Слава пропадает ничего не знали, либо убедительно отнекивались. Вскоре Мирон перестал надеяться на появление Гнойного за столом, легко влился в беседу, шутя вместе со своими ребятами и лишь изредка поглядывал на пустующий стул.        Время ужина как раз заканчивалось, когда в столовой постепенно повисла тишина. Замечая, что становится все тише, Мирон удивлённо огляделся. Заметил он лишь одну фигуру — гордо вышагивающего Евстигнеева по столовой. Картинка была настолько невероятной, что Фёдорова точно по голове ударило и в детство откинуло. — Мирон Янович, поговорить можно? — лениво спрашивает Ваня, заставляя воспитателя ещё больше потеряться.        Строго кивнув, мужчина поднялся из-за стола, улыбнувшись своим ребятами, а затем пошёл с монстром на выход. Когда они покинули столовую, все шепотом стали выяснять, кто это был. И лишь Петр Григорьевич сидел, понуро опустив голову и покачивая ей.        Старому человеку явно не понять происходящего, особенно то, что здесь забыл Евстигнеев. Нет, конечно, было бы правильнее встать и выгнать его отсюда, но хочется дать им всем шанс разобраться. У него три группы своих оболтусов, чего уж смотреть за теми, кто уже перестали входить под опеку детского дома?        Чувства Вани к Мирону были заметны с самого начала пребывания последнего здесь. Теперь оставалось только гадать — что чувствует Евстигнеев, зная, что Мирон проводит каждый день со своей любовью всей жизни? Выбери Фёдоров Ваню, в их жизнях все было бы гораздо проще. — Не думала, что увижу здесь ещё и Ваню, — вздохнула Любовь Владимировна. — А вы, мадам, зачастую дальше своего носа не видите, — произнёс Мистер Жаль, покидая столовую.        На чердаке уютно. Ваня уже и забыл, как могло быть здесь хорошо. Правда, сейчас почему-то чище, чем было раньше. — Я поговорить приехал, — вздохнул тот, окидывая Мирона волнительным взглядом. — О нас. — А что не так? — спрашивает Фёдоров, страшно боясь возможности поставленного выбора между другом и любовью. — Я же был влюблён в тебя, все эти годы был страшно влюблён, — торопливо говорит он. — И я все время жутко путался. Чувствуешь ли ты хоть что-то в ответ? Хоть немного? Постепенно я терял надежду, что ты хоть что-то почувствуешь, а потом....        Охра резко подаётся вперёд, унося Мирона в поцелуй. Фёдоров так хотел быть внимателен к каждому слову друга, что не заметил, как тот решился на поцелуй. Ваня целует настойчиво, сильно, притягивая Мирона к себе ближе за грудки рубашки. Воспитатель вырывается, непонимающе смотря на друга. — А теперь я точно уверен, что ни черта не чувствую.        Мирон все ещё смотрит потерянно, переводя взгляд с Вани на пол и обратно, ожидая, что самостоятельный монстр учудит ещё. — Прости, я не хотел, чтобы вышло так резко, — вздыхает Ванечка, понимая состояние Мирона. Ну, точнее, лишь догадываясь, какое оно. Вот знаешь человека много лет, а он берет и целует тебя на чердаке, где клялся в вечной дружбе. — Мог бы хотя бы спросить, — отзывается Мирон довольно болезненно.        Мужчина рассматривал свои руки, пол, кусочек ноги Вани. Все ему казалось не на своих местах. Евстигнеев — не Карелин. Совершенно нет. Они разные до чёртиков перед глазами. И не найдёшь ни одной схожей черты. Самостоятельный монстр был мироновским идеальным вариантом друга. Карелин для Федорова был всем. — Чтобы быть посланным? — спрашивает Охра, чувствуя себя теперь, как минимум, виноватым. — Я бы разрешил, — выдаёт Мирон, сбивая Евстигнеева с толку. — Тебе нужно было определиться. И я бы сам поцеловал тебя, только бы сказал. Чувствую себя немного использованным, — грустно улыбается воспитатель. — Кто о таких вещах вообще спрашивает? Мирон, глупо это. Главное, что мы ведь друзья. Лучшие друзья до гробовой доски, правда же? — Куда я без тебя? До скончания веков друзья, Евстигнеев.        Наверное, теперь, решив все вопросы, они могли бы вечность просидеть на этом чердаке. Если бы их не отвлекли. — Прости, что долго, я... — Светло затыкается, обнаружив на чердаке воспитателя с другом, молча сидящих и внимательно разглядывающих пейзаж за оконцем.        Если Охра ничего не понял, то Мирона осенило сразу же. Воспитатель неприятно поёжился, прикрыв глаза и тяжело вздохнув. — Вань, а проводи моего друга до выхода, он уже уходит, — вздыхает мужчина. — Созвонимся, монстр.        Евстигнеев спорить с Мироном не стал, тому сейчас виднее, когда ему пора домой. Отсалютовав Фёдорову и смешно подмигнув Ванечке, Охра начал слезать с чердака. Когда Вани ушли, воспитатель вздохнул ещё громче. — Выходи, Карелин.        Светло на чердак поднимался ведь не просто так: к другу своему. Который прогулял ужин, торча здесь. Непонятно зачем и непонятно для чего, правда.        Слава выполз из своего укрытия: два шкафа на чердаке были поставлены так удачно, что за ними вполне реально было спрятаться. — Прости, что подслушивал, — прошептал парень вполголоса, — но.. ты бы разрешил, да? Ты бы его сам поцеловал?        Голос у Карелина звучал мягко и виновато, он тихонько подполз вплотную к Мирону, замечая тонкий кивок, слыша просьбу простить. Но то, что он говорил — чистая правда. Слава лишь его за руку мягко взял, тихонько губами прикасаясь к скуле. — Я никогда не стану сомневаться в том, что ты меня любишь, Мирон, — вздыхает он, — а ещё я никогда не перестану восхищаться тем, как ты любишь своих друзей. И прекрасно осознаю, что любовь к ним иная. Так что не за что тебе здесь прощения просить. Вам нужно было разобраться, и вы это сделали. А ты все ещё мой, правда, Мирон? Ты до сих пор мой дом. — Верно, Карелин. Совершенно твой, — устало вздыхает Фёдоров, целуя воспитанника в макушку.        Слава не перестаёт удивляться этому миру. Вот дом — там двое родителей ждут тебя. А затем этот идеал пропадает. Дом — это его обитатели, те, с кем тебе хорошо. Но снова и это определение исчезает в потоке дней. Дом — это место, где тебе хорошо, одушевлённое или нет. Но и здесь мимо. Дом — две руки, обнимающие, когда ты сломлен. Почти верно.        Вот он — дом. Уставший Мирон Янович, мягко целующий в макушку, кажется, снова чувствующий прилив сил. Дом — он весь, но куда бы Слава не глянул, на любой фрагмент, видел всё целиком. Дом отражался в синих глазах, в беспокойных движениях и прятался в словах. Место, о котором он грезил, оказалось человеком, который всегда хотел быть рядом. — Я тут нам сюрприз готовил, — Слава кивнул на шкафы, где шла подготовка к хотя бы подобию на свидание. — Может, заберём и спустимся в твою комнату? Если хочешь, конечно. Здесь уже прохладно. — Пойдём, — торопливо кивает Мирон, поднимаясь с пола. — А Ваня к тебе зачем приходил? — Должен был свечи принести. Я сказал, что с девчонкой познакомился, хотел на неё впечатление произвести. Чтобы даже здесь хоть чуть-чуть романтики было. — Ты на меня впечатление произвел, ещё когда я тебя впервые увидел. Ты сидел под подоконником и боялся поднять голову. Но оказался таким храбрым мальчишкой. И твои рисунки детские до сих пор храню в паспорте. Я влюбился в тебя, когда тебе рано было о таком и думать. — Я бы никогда не подумал, что буду чувствовать такое к воспитателю. Был уверен, что у меня будет своя башня, своя принцесса. — А случился дракон, — невесело заявил Мирон. — Ты у меня самый лучший, даже, если дракон, — Карелин вздохнул, поднимаясь с пола. Он мягко поцеловал воспитателя в щеку, — я люблю тебя. — И я тебя, Слав, больше всего на свете.

***

       Фёдоров вздохнул, касаясь губ Карелина, медленно пробуя их на вкус. Виски и что-то ещё, что-то особенное. Откуда Слава достал алкоголь для свидания, для Мирона оставалось непонятным. Но сейчас он вообще мало что понимал. Лишь вновь и вновь возвращался к губам Карелина.        Воспитанник лишь подался вперёд, позволяя мужчине скользить по его позвоночнику, беспорядочно целовать скулы, тонкую шею и плечи. Правда, скоро и этого было мало. Мирон стягивал с Карелина кофту, мягко опуская его на кровать, покрывая тысячей поцелуев ключицы, обходя рёбра, прильнув к солнечному сплетению и слушая чужое сердце.        Фёдоров ведёт ладонью по внутренней стороне бедра, не давая Карелину смыкать ноги своим телом. Он мягко целовал шею, а затем оставлял на ней отметины, продолжая вести по бедру.        У Славы от каждого движения мутнел рассудок. Как же приятен этот тихий невнятный шёпот, мол, «ты прекрасен, Слав, прекрасен». Как были желанны такие точные движения. Фёдоров кусал, зализывал, целовал, сжимал и поглаживал. Он вёл по чужой шее, вдыхая аромат, заставляя Гнойного с ума сойти.        Карелин чувствовал себя таким полноценным, каким никогда не ощущал раньше. Каждый кусочек тела был завершенным фрагментом. Мирон шептал, что его тело было произведением искусства.        Слава стащил с мужчины идеальную рубашечку, ласково оглаживая тело. Пытался опустить Федорова ближе, ещё ближе, притягивая за шлёвки джинс. Тот поддавался, не переставая покрывать поцелуями тело Карелина, оставляя отметины и изредка кусая чужие губы. Сам юноша тянулся вверх, оставляя на воспитателе поцелуи, но меньше, чаще отвечая на мироновские ласки. — Хочу твои ноги на свои плечи, — тянет Мирон, обхватывая пуговку на чужих джинсах.        Затем, точно что-то соображая, он возвращается к карелинским губам, оглаживая его тело, а затем шепчет, обжигая горящим дыханием юношу: — Я пьян, Слав. Останови меня, — просит он, но вновь утягивает юношу в поцелуй.        И тот уже не хочет сопротивляться.        Федоров просыпается раньше, оглядывая комнату. Карелин обнимает его сквозь сон. На полу в беспорядке одежда. Значит, не приснилось. Черт.        Первый раз Славы точно должен был быть не спьяну. Не с пьяным воспитателем. И не здесь.        В сонных и только что приоткрывшихся карелинских глазах он ждал увидеть все — боль, ненависть, разочарование. Но там были лишь любовь и бесконечная нежность. Карелин приподнимается на локте и утягивает мужчину в поцелуй, где чувствуется лишь безграничная любовь. — Прости, — шепчет Мирон. — Все должно было быть не так, не здесь... я очень сильно люблю тебя.        Фёдоров виновато отводит глаза, пока Слава не утягивает его в очередной поцелуй, нависая сверху. — Если бы это все можно было бы прокрутить назад, я бы повторил ещё не один раз, Мирон. Я очень сильно люблю тебя. Сильнее всего на свете.        А Фёдоров буквально с ума по нему сходил, желая отдать каждую секунду своего времени. Пока он рядом все хорошо. И дом всегда под боком.