расскажи мне, что значит «Дом»

Глава 13. — Ну Вань, ну извини. Что я сказать должен был? — виновато морщится Слава после гневной тирады Светло «почему друзья доверяют друг другу». — Правду, например? — возмущённо заявляет парень. — А может, правду? Или все-таки правду, Слав? Сказать мне — святое, напомню, я же не побегу всем это трепать. Мы с Андреем тебя помним таким, каким тебя Фёдоров ещё не знал!        Карелин воровато оглядывается, не идёт ли кто лишний в их сторону. Если уж Ваня нечаянно узнал, то это не повод рассказывать всем обитателям.        Гнойный был уверен, что осуждающе на него смотрела даже полная дама с картины. Изображённая леди сливалась бы с облупившимися зеленоватыми стенами, если бы не массивная рама, сделанная под что-то старинное. — Знал, — зачем-то выдавливает Карелин, когда убеждается, что никто сюда не идёт. Он все ещё виновато разглядывал друга детства. Тот даже удивлён не был, лишь руки на груди сложил. — Ну, — выдавил Светло, стараясь придать голосу несвойственные холодные нотки. — Чего я ещё не знаю? Ты целуешься с Мироном, более того, ты с ним встречаешься, а ещё он тебя знал раньше, чем я. Интересно, — тянет Ванечка, кипятясь.        Светло выглядит крайне рассерженным. Понять его можно, как-никак, не каждый день застаёшь лучшего друга, который клялся всем с тобой делиться, целующего воспитателя. — Ну он правда меня знает лет с восьми, — оправдывается Гной, придумывая, как бы доказать, что правду говорит. — Только не заливай, что он сын какой-нибудь соседки, который на тебя запал, а сейчас решил чувства показать и героически вытащить тебя из этой дырени, — фырчит Фаллен. — И вовсе не так! — заявляет Карелин. — Он отсюда, он тоже здесь рос, годик всего. И вся их компания отсюда, на чердаке даже имена были… Рома, Ваня, Мирон, Дарио. Когда ты сюда приехал, у Евстигнеева этого был последний год, а остальные уже ушли отсюда. — И Ваня отсюда? — недоверчиво вскрикнул Светло, эмоциональнее, чем следовало бы. — Да вы издеваетесь!        Ванечка быстро исчез в коридорах, пока Гнойный вымещал свою раздражённость на дверь. Костяшка была сбита в кровь, а на рассудке ни на секунду не становилось светлее. Он обещал Мирону самостоятельно все с другом обсудить, но ничего не вышло.        Надо ж было так сглупить: Фаллен удачно стал свидетелем того, как Карелин мягко целовал воспитателя в щеку прежде, чем уйти к себе в комнату. Мирон предлагал Славе, конечно, обсудить всё с парнем без карелинского участия, но Гной решил, что это только их разговор, дружеский.        По настроению Славы, заявившегося в федоровский кабинет, было видно, что ни о чем ребята не поговорили. Он заходит, опустив голову и виновато пожимает плечами. Гнойный пересказывает вкратце диалог, но не выходит чего-то точного понять.        Карелин совсем не знает, что он бы почувствовал на месте Светло. Да и что в голове Фаллена сейчас вообще происходит. — Горе мое луковое, здесь сиди, я сам обо всем поговорю. Он куда убежал? — интересуется Мирон, выслушав славин пересказ беседы.        На мужчине темно-синяя рубашка и опять те самые чёрные джинсы, собирающиеся на коленях. Фёдоров выглядит озадаченным, а после пересказа Славы совсем помрачнел. Правда, Гной уверен, что сделал всё правильно — с другом он должен был поговорить сам, даже если попытка и неудачная.        Да и Карелину сейчас точно не понять, из-за чего Мирон расстроился. Он буквально выпал, прокручивая что-то в голове после рассказа. — На чердак, наверное. Только я до сих пор не понимаю, что ляпнул не так, — буркнул Карелин, когда чужая рука соскользнула с плеча, а воспитатель вышел из кабинета.       На чердаке действительно сидел Ванечка, задумчиво пялясь на стену. Фёдоров попытался зайти тихо, но на чердак он буквально ввалился, пару раз матюкнувшись. — Я слишком стар лазить по чердакам, — заявляет он под удивленный взгляд Вани, — давно уже мне не семнадцать.        Взгляд Фаллена сначала растерянный — не каждый день увидишь воспитателя, гуляющего по чердакам и громко матерившихся перед воспитанниками. А потом в глазах просыпается былое безразличие и задумчивость о чем-то другом, намного важнее, чем Фёдоров. — Не переживайте, Мирон Янович, никому я ничего не расскажу. Ни про ваши отношения, ни про что, — фырчит Светло, не отрывая взгляд от коленей. Даже голос у подростка был бесцветный. — Мне все ещё важно счастье Славы.        Воспитатель улыбается. Синие глаза из-за рубашки выглядят ещё ярче, кажется, они буквально сияют.        Ванечка ждёт, что счастливый Фёдоров куда-нибудь уже уйдёт, оставив Светло наедине с мыслями. Но Мирон Янович заново мрачнеет и плюхается рядом с ребёнком на пыльный пол. — Я не за этим, Вань, — успокаивающе начинает тот. — Что ты так резко среагировал на новость о моей и евстигнеевской юности? Да, здесь время провели. Ничего страшного, — вздохнул воспитатель, пытаясь заглянуть юноше в лицо, но Ваня удачно отвернулся. — Вы же такие хорошие… добрые. А здесь такие разве растут? Половина сторчается, часть сопьётся, а другая просто до выпуска не доживет. Этот Дом… здесь априори не может вырасти хороших людей, — тяжело вздыхает Ванечка, отказываясь на воспитателя даже смотреть.        А Мирон нечаянно в Ване себя замечает. Совсем ещё мальчишка, сидящий на чердаке, считающий это место главным кошмаром. Пока не появляется Евстигнеев. — А с чего ты взял, что дело в нашем сиротском приюте? — немного взволнованно произнёс Федоров, надеясь, что мальчик поймёт его мысль. — Не всякое место, где ты живёшь, можно назвать «домом», Вань. И не всякое место влияет на тебя. Важно не где, а кто рядом, — говорит Мирон, подбадривающе хлопая мальчика по плечу. — Мы выросли здесь хорошими, и ты станешь хорошим человеком. — Ваня сильно переживал, что он здесь живет?        Фёдоров улыбается на вопрос об Евстигнееве. Светло был так заинтересован, что все-таки даже в воспитателя взглядом вцепился. — Ваня? Нет. Скорее, он был озадачен тем, что я сильно переживал. Пусть Евстигнеев и был здесь раньше всех, он ни разу не выдавал мыслей, что жалеет о том, что здесь. Для монстра всё — сплошная игра. Иногда даже кажется, что это слишком по-детски, ну, так к жизни относиться. А потом понимаешь, что лучше-то никто и не придумал.        Мирон внимательно смотрит на детскую площадку, где резвятся дети. Окно не справлялось с дымом, копившемся на чердаке. Он выкурил уже полпачки, не в силах оторвать взгляда от тонкой фигурки. — Я не могу отсюда уехать, Вань, — вздыхает Фёдоров, когда слышит, что кто-то взобрался на чердак. — Не тот ли это Мирон, который сидел здесь и рассказывал о том, что более и на минуту здесь не останется?        По голосу — точно не Ваня. Фёдоров оборачивается, сталкивается взглядом с Марком и поворачивается обратно.        Они, конечно, дружили. Да и безумно крепко. Как-никак, их группа была примером для всех групп в Детском Приюте. Все дружные, каждый друг за друга горой. В драку все вместе. А если в драку по одиночке, то все вместе под дверьми изолятора.        Только вот слишком крепкой дружбу между Мироном и Марком не назовёшь — что-то постоянно было не так. Наверное, последний просто винил Фёдорова в том, что самостоятельный монстр страдает от невзаимного чувства. — А, это ты, — задумчиво тянет Мирон. — Я думал, что Ваня придёт, — добавляет парень разочарованным тоном. — Сигарету будешь? — Не-а, благодарю. Я уже пассивно так накурился. У Евстигнеева там тоже… хоть топор вешай. Он никак не может смириться с твоим отъездом. Может, поговоришь с ним? — Почему он не поднимется сюда? Я жду его который час. — Он не хочет нарушать ВАШУ идиллию.        На слове «вашу» Марк странно скривился, переводя взгляд со Славы, играющего на улице, на крайне расстроенного Мирона. — Это же отвратительный мальчишка, Мирон, — заявляет парень. — Он уже в таком возрасте грубиян и хулиган, ему одна дорога — сторчаться в этом гадюшнике. Ну к кому ты привязываешься? Проведи эти последние дни с Ваней. — Даже если это самый трудный ребёнок на всей ебучей планете, Карелин — мой, — огрызается Мирон, сталкиваясь взглядом с Марком. — Тогда чего трусишь? Просто признай, что ты этому ребёнку и даром не сдался. Конечно, замечаешь это, и поэтому к ребёнку подойти не можешь. А вот тем, кому ты нужен, тебя не дождаться. Пойми, Мирон, иногда другие люди нуждаются в тебе больше, чем Карелин. — Так ты не злишься, Вань? — аккуратненько спрашивает Гнойный, уже готовый получить чем-нибудь. — Не злюсь, успокойся, — вздыхает Светло. — Но если скрываешь что-то такое же грандиозное, то говори сразу, еще раз я не переживу.        Слава лишь головой покачивает и плечами жмёт — всё, нет больше секретов. И на душе сразу легче стало: лучший друг в курсе. Главное, чтоб кто-то ещё не прознал. — Получается, Андрею не говорю? — спрашивает Ваня, точно мысли карелинские читая. — Не говори, пожалуйста. Я сам, но позже. Намного позже, когда это будет, ну, серьезнее.        Ребята продолжали разбирать мусор в комнате, что-то выкидывая, а что-то раскладывая по полочкам.        Остальные мальчики сидели в школе. Фаллена с уроков отпросил Мирон, мол, переутомление, надо денёчек отдохнуть. Карелин же проспал и решил прогулять целые сутки. Или, судя по времени, все должны были переместиться в столовую. Только вот ни у Славы, ни у Вани аппетита нет. — Было бы забавно, если бы ты сошёлся с лучшим другом Мирона, — вдруг выпаливает Карелин. — Это ж можно будет парные посиделки устраивать. — Я? — Ваня действительно удивился. Нет, он был буквально шокирован сказанным. — Я с Евстигнеевым? Да никогда…        Светло явно хотел что-то ещё добавить, как дверь комнаты распахнулась, а на пороге был очень взволнованный крысёнок. — Внеплановое собрание от директора. Фёдоров уходит, только вас ждут. — выпаливает парень и бежит дальше, видно, все-таки не только их ждали.        Фаллен с Гнойным недоверчиво переглядываются в полной тишине. И со всех ног, не сговариваясь, бегут в столовую на собрание.        А здесь все снова толпятся и шумят. Такое маленькое помещение точно не подходит для общего собрания. Здесь воспитатели и воспитанники сразу двух корпусов. Только вот Карелин за знакомую фигурку уцепиться не может. Просто не видит Мирона нигде. — Вот он! — радостно, но вполголоса взвизгнул Светло, указывая рукой в сторону Мирона Яновича. — Смотри, смотри, за Мистером Жаль.        Гнойный наконец за Фёдорова взглядом хватается, зная, что и тот его видит через всю толкающуюся толпу. Только вот взгляд отводит, точно стыдливо. — Спешу сообщить с грустью в голосе, что двое наших любимых воспитателей покидают стены нашего Сиротского Приюта. Евгения отказалась прощаться, но вот молодой и перспективный воспитатель решил высказаться, просим.        Аплодисментов не было. Даже слабые хлопки когда-то мироновской воспитательницы быстро стихли, разбившись о тишину. Все чуть ли не дыхание задержали, когда Янович подошёл к микрофону. — За недолгое время, что я здесь был, я успел привязаться ко всем. Мне очень дорого это место, эти стены… Так сильно, что я не хочу его покидать, ровно также, как и не хочу оставлять свою группу. Но наш любимый директор, следуя советам моих дорогих бывших коллег, решил не давать мне необходимый отпуск, связанный с тяжёлыми семейными обстоятельствами. И я вынужден подписать заявление об уходе и покинуть территорию Детского Дома до окончания этого дня. Спасибо, что выслушали.        Мирон и уходил без аплодисментов. Все стояли в шоке, кто-то зло смотрел на директора. Слава видит, как бывшего воспитателя за локоть ловит Мистер Жаль. Они о чем-то быстро говорят и даже жмут друг другу руки.        Под активное обсуждение произошедшего, Фёдоров пытается быстро добраться до своей комнаты, чтобы собрать вещи. А Карелин безуспешно старается его догнать. Воспитатель тощий, не особо высокий и юркий — легко пробирался сквозь мешающую толпу. В Гнойного же врезался каждый второй, как бы он ни старался избегать столкновений.        Караула не было только на лестницах. Дети слишком возмущенны произошедшим, их реакцию слышит каждая мышь в Приюте.        Карелин выжидает под чужой дверью стуча раз за разом, но ему отвечает молчание. Фёдоров точно в своей комнате, точно его слышит, да и замок не заперт. Просто взять и зайти. Что Слава в итоге и делает. — Я ждал, пока ты зайдёшь без стука, — вздыхает Фёдоров, смотря на чемодан. — Мне жаль, но мне нужно уехать. — Это мы все поняли, Мирон Янович, — рассерженно фырчит Карелин. — Почему ты от меня... от нас уезжаешь? Куда?        Слава говорил быстро, считай, перебил самого Фёдорова. Но старший все равно не знал, как правильно выразить свою мысль. Тут спрашивай и не спрашивай — пустота. — У Жени мать в больнице. Он не отпускал её проведать, сейчас жениной маме хуже. И я должен отвезти её в Германию, пока есть шанс… ну, ты понимаешь, — Мирон говорит, а боль в голосе ничто скрыть не может. Видно так же, как и болезненное понимание во взгляде Гнойного. — Я должен скоро вернуться. Обещаю, вернусь и будем вместе, уже не здесь. Просто верь мне, ладно?        Мирон подходит ближе, прикасаясь ладонью к Карелинской шее и утягивая в поцелуй. Гнойный неумело отвечает. Конечно, он ему верит.