Через программу к чувствам

В особняке Карла Манфреда Стефании особенно нравились два места: его творческая мастерская и укромное маленькое помещение, которое она сама создала на чердаке в далеком детстве. Сейчас девушка сидела там, разглядывая небольшое освещенное пространство, закрытое шалью от темного, заполненного коробками чердака. Для нее Маленькой, это был второй дом, в который не заходил ни один из родителей, давая ей возможность побыть наедине с собой. Никому неизвестный мирок был дорог ей, и Стефания первым делом стерла накопившуюся за три года пыль с памятных вещей: здесь была и фарфоровая балерина, которая кружилась на подставке, если завести ее маленьким рычажком, и коллекция голографических наклеек, которые покупала ей мама, с изображением популярных в свое время звезд, и детские украшения, которые Стефания любила бесконечно примерять перед недалеко стоящим зеркалом, любуясь своим отражением. Сейчас она протерла круглое стекло старой тряпкой, лежащей за пределами «укрытия». Стерла пыль с увесистых ящиков и небольших лампочек, объединенных в светлую, горящую теплыми оттенками желтого цвета, гирлянду, развешанную по периметру всего, закрытого от чужих глаз, пространства. Стефания вспомнила, как в детстве кое-как прибивала маленькие гвоздики к деревянной стене, чтобы цеплять за них провода гирлянды. Тогда под рукой ничего не было, кроме оставшегося с обеда апельсина, и она еле-еле смогла забить гвозди, благодаря его твердой как камень корке и характерной ей терпеливости. С улыбкой пробежалась взглядом по стоящим в ряд блокнотам, проведя пальцем по их корешкам. Так много приятных сердцу мелочей хранилось в ее ящиках, что одна мысль о них грела ей душу. А посередине миниатюрной комнаты лежал распростертый пушистый коврик. Как его еще не съела моль? А потом Стефания вспомнила, что он сделан из тончайшего пластикового волокна, и провела по нему рукой, чувствуя поддающиеся мягкие ворсинки. Все располагалось здесь очень компактно, и можно было бы даже назвать это помещение комнатой, если бы не его комично уменьшенные размеры. А Стефании больше и не хотелось. Так лучше чувствовались закрытость и уединение. Волшебное уединение. Она облокотилась на один из ее ящиков, расслабленно вытянув ноги к полуоткрытому выходу – образовавшейся щелью между двумя кусками шали, прикрепленных к рядом стоящим коробкам, и мысленно вернулась к недавно прошедшему обеду. Из всех многочисленных знакомых блюд, стоящих на праздничном столе, Стефании особенно запомнился расположенный посередине круглый торт, щедро политый молочным шоколадом с раздробленными орехами, и с кремовой надписью: «С возвращением в родные берега». Эта знакомая фраза приятно вернула ее в детство. …Мама пекла этот торт, когда Стефания возвращалась из школьных походов.И когда девочка впервые задала вопрос, почему на нем написаны именно эти слова, мама ответила, загадочно подбирая каждое слово: как говорила всегда, когда хотела что-то донести до дочери со сказочно-философским умыслом, и рассуждая о «высших материях» часто дополняла их располагающими движениями рук, потому что Стефания, только видя необычную подачу слов, под которыми скрывался глубокий смысл и мудрость, внимательно прислушивалась, не отрывая взгляд от мамы. - Потому, что это доброе и хорошее событие для всей нашей семьи. Тебя не было целую неделю, и мы очень по тебе скучали. И вот… Ты вернулась. И больше всего на свете я хочу, чтобы ты всегда помнила: откуда бы ты ни приходила, из каких путешествий бы ни возвращалась, тебя всегда будут ждать родные места с родными людьми. Внешний мир - как огромное приключение, в которое каждый человек отправляется, думая, постоянно быть на плаву. Но когда он выбивается из сил,то со временем перестает грести, и в конце течение несет его обратно. А потом… Он вновь находится у родных берегов. Будучи маленьким ребенком, Стефания искренне порадовалась добавке шоколадного торта, прислушиваясь к ласковому, маминому голосу, что-то увлеченно рассказывающего ей. Однако, эти слова она запомнила на всю жизнь. Течение и вправду отнесло ее обратно. Задумчиво смотря в одну невидимую точку, девушка была похожа на неподвижную статую, сделанную искусными руками неизвестного мастера. Но такого визуального сравнения можно было придерживаться до того момента, пока она вдруг с протяжным «Ой» не закрыла ладонью лицо. Ей стало стыдно. За мелочь. И еще стыднее, что она вообще испытывает по таким незначительным поводам неловкость. Дело в том, что человеческое обличье Маркуса сыграло с ее сознанием злую шутку, когда она, едва сев за стол, вполне серьезно брякнула: - А ты с нами не сядешь? Папа весело рассмеялся, глядя на недоумевающее лицо дочери. Андроид же, сложив руки за спиной, спокойно ответил: - Андроиды не употребляют органическую пищу, которую предпочитают люди, - и слабо улыбнулся. Видимо, счел обращение не за шутку, к счастью девушки, а за шаблонную реплику вежливого гостя. Ей всегда было важно, что думают о ней окружающие, а по первым впечатлениям, какой-нибудь человек на месте Маркуса посчитал бы ее неуравновешенной (сцена в коридоре бьет по воспоминаниям, немилосердно заставляя краснеть девушку, сейчас сидящую на чердаке). Стефания опустила руку и улыбнулась собственной глупости. Она отдаленно понимала, что такие теплые отношения между папой и Маркусом прочно укрепились за эти три года, и ей предстоит перебороть свое неприятие, если придется контактировать с андроидом, чтобы не расстраивать отца. Но она совершенно не знала, что говорить андроиду, в каком тоне обращаться, относиться как к машине или человеку. Будь это простой парень-волонтер, она наверняка бы с ним подружилась. Все просто. Но видя «что-то» бездушное и лишенное каких-либо чувств, способное лишь на симуляцию эмоций (эти слова все-таки прочненько укрепились в сознании Стефании из интервью Cyberlife), она сбивалась с толку. Может стоит на него не обращать внимания? Зачем с ним контактировать, если она будет сама справляться с домашними делами? Готовить завтрак, обед, ужин. Делать уборку. По папиной медицинской и физической надобности андроид был необходим, поэтому девушка решила постепенно лишить его некоторых функций. «Зато буду больше радовать папу и займу себя на время, пока не устроюсь на работу». Построив в голове тактический план поведения в ближайшие дни, и еще раз убедившись, что в сфере робототехники и во взаимоотношениях с андроидами она совершенно бессильна, Стефания направила ход своих мыслей на другой объект размышлений. Лео. О ее брате разговор так и не заходил, после единственного упоминания о привезенных подарках. Папа в тот момент выглядел недовольным. Что Лео снова натворил? Стефания начала перебирать все его «скелеты в шкафу», начиная от выбитых магазинных витрин до городских гонок, которые он устраивал, предварительно напившись алкоголем. Лео пару раз упекали в полицейский участок, но фамилия Манфред, по его словам, слишком громко звучала для сына-арестанта знаменитого художника, и обычно он просто откупался энной суммой денег, продолжая беспредельничать. Девушке Лео являлся не родным братом, а сводным. Отец, когда-то, в разгар своей творческой жизни, женился на поклоннице его картин, но брак вышел неудачным и крайне неприятным. А что можно было ожидать от девушки, всем открыто заявляющей, что от Карла Манфреда ей нужны были только деньги? И каково было ее разочарование, когда оказалось, что она беременна. После рождения Лео, она в спешке подала на развод, даже не желая забрать собственного сына себе, поэтому суд без дополнительных заседаний признал, что мальчик будет воспитываться и жить с отцом. Спустя несколько лет, Карл женился на красивой кареглазой девушке-следователе, которая ничуть не была знакома с его творчеством. Папа поначалу даже скрывал, кем является, но, к его счастью, после признания она прониклась к художественному делу и рисовала картины вместе с ним. Затем у них родилась дочь, которую они назвали Стефанией, и воспитывали уже двоих детей. Брат успел застать все 18 лет сестры, после чего уехал из дома. Но, Стефания так и не могла догадаться, что могло вызвать молчаливое недовольство отца. Раньше он наказывал сына «копейкой», но то, что происходит сейчас, гораздо хуже, чем были бы громкие слова в адрес ее брата. Она боялась, что это разочарование. Лео никогда не мог устроиться на работу. Хотя чего таить: он даже не пытался, живя за счет папиных средств. Поэтому, и только поэтому, он пользовался большим успехом у девушек, которые проводили с ним время в ночных клубах. Денежные средства находились в большем приоритете, нежели его внешние данные. Внешность его была неброской, но ярко контрастирующей с характером парня. Со Стефанией, как говорили родители и все их знакомые, брат похож только глазами: они были такими же большими и выразительными, как у сестры. Волосы Лео имели небольшую пышность, которые он, под неудержимый хохот Стефании, всегда безуспешно зачесывал назад. В его личном выборе одежды девушка всегда находила такой парадокс: как он умудрялся найти все самое неброское и безвкусное среди одежды дорогих мировых брендов? Видимо, он не особо заботился о том, чтобы прикрыть свой небогатый внутренний мир под яркими тряпками, как это делают некоторые люди. Лео был искренен, но до неприличия. Он никогда не видел берегов в моральном и социальном плане. Вечно бунтующий сорванец, желающий проводить все свое время в компании сомнительных, подобных ему, друзей, но лишь бы не с семьей. Также, он был мастер грубить, хотя не обладал особым красноречием и блестящим умом. Однако, несмотря на все это, Стефания и Карл его любили. Любили так, что закрывали глаза на все его недостатки. Лео бросил учебу и появлялся все меньше и меньше в их доме, после смерти матери, которая хоть как-то сглаживала их непрочные семейные отношения. А затем и вовсе перестал там появляться, ограничиваясь тем, что получал на свой банковский счет деньги, которые ежемесячно отправлял ему отец. И только дочери художника было известно, как Карл тяжело переживал разрыв с единственным сыном. Что касается ее, то девушка за свои 18 лет привыкла к брату и никогда не считала его сводным, полностью принимая за родного человека. Они любили вместе выбираться на городские праздники, вдвоем ходили в ближайшие парки, и всегда были дружны. Как только он начинал заводиться, Стефания обнимала его сзади, прекрасно зная как успокаивающе на него действуют ее объятия. Она единственная, кто мог без стука зайти к нему в комнату и завалиться на кровать, без конца твердя, чтобы он сменил свой музыкальный вкус. Могла пожаловаться на пристающих к ней обидчиков, которые на следующий день слезно просили прощения после визита ее брата и его компании. Она не была ябедой, просто понимала, что ничего не может сделать с глупыми бугаями, которые были на голову выше ее, и поэтому просила помощи у Лео, дабы не нарываться на большие неприятности. Единственное, на что она держала обиду, было тем, что он даже не приехал попрощаться с ней в день отъезда. Они созвонились единственный раз, и то, когда с Карлом произошел инсульт, и Стефания попросила его приехать. Лео так и не заявился, сославшись на невозможную загруженность, старательно заглушая хохот его друзей на другом конце трубки. В тяжелый жизненный момент ей помогла прийти в себя старушка Мэгз, которая взяла на себя все обязанности по дому и уход за отцом, которому диагностировали статодинамическую инвалидность. Стефания ей была благодарна, но с каждым днем обида на брата все росла и росла. И ее крохотные надежды, что Лео все-таки приедет в последний день ее пребывания в Детройте, обнимет ее с отцом и объяснится, со звоном разбились, оставляя глубоко впившиеся в сердце осколки. Тяжело вздохнув, Стефания медленно поднялась и вышла из своего укрытия. Карл мог быть в своей мастерской, и она направилась прямо туда, больше не желая тонуть в своих грустных размышлениях. Преодолев половину пути, она вспомнила, что забыла свой планшет, где хранились ее фотографии, которые по приезду хотела показать отцу. Круто развернулась на пятках и побежала по коридорам огромного особняка, на бегу, с удовлетворением отмечая, что помнит все развилки и ходы, по которым можно было скоротать путь. Как раз на одной из таких развилок она на скорости влетела во что-то большое, и по инерции отлетела назад, больно стукнувшись локтями об пол. Вовремя их выставила, иначе удар бы пришелся по голове. Мгновенно переведя дух, она удивленно посмотрела на виновника ее падения. - Маркус, ты чего… встал-то здесь? Еще не злясь, но уже негодуя, она медленно поднялась и отряхнула юбку своего платья. Андроид, будто только осознав произошедшее, наклонился корпусом всего тела к девушке, и крепко взяв ее за плечи, заглянул той в лицо: - Извини. Ты больно ударилась? Тебе нужна помощь? Как же быстро он перешел на «ты». Хотя, так указал ему Карл… Он смотрел на нее вопрошающе-виноватыми глазами, а она опешила от знакомого захвата рук, и от близко стоящего к ней андроида. Поспешив прервать его беспокойные разглядывания, Стефания мягко отстранилась и растерянно буркнула, потирая разбитые локти, что все в порядке и она сама виновата, что не разглядела его в проходе. На лице Маркуса отобразилось облегчение, и он отошел от девушки на пару шагов назад. - Извини, - еще раз. Его индикатор загорел ярко желтым цветом, плавно переходящим в голубой. Стефанию это любопытное явление заинтересовало, и она, решив разрядить, по ее мнению, неловкую обстановку, наконец спросила, опустив тему произошедшего недоразумения, и указав на эту штуку: - А что это у тебя? После осознающей заминки перед пониманием, на что показывает девушка, Маркус ответил одними из тех слов, которые были заложены ему в программу, при этом плавно жестикулируя руками, согласно их смысловому контексту, как человек: - Это светодиодное устройство, встроенное для наглядного оценивания работоспособности и состояния андроида. В зависимости от исправности работы программы, он меняет свой цвет на неопределенный срок, пока не наладится внутреннее состояние андроида. - Аааа… Стефания задумчиво поглядела на парня, невольно рассматривая его человеческие черты лица. Что-то было в его облике по-мужски привлекательное. Он не был смазлив, напротив. Черты лица были лишены даже малейших признаков женственности, что было присуще большинству симпатичных парней, с которыми была знакома Стефания. Зеленые радужки глаз с опущенными вниз уголками, не сильно выделялись на фоне смуглой кожи, но каким-то образом притягивали к себе взгляд. В совокупности, весь внешний вид говорил, что Маркус – хорошо проработанный андроид. Даже очень хорошо. Прервав минутное молчание, девушка тихо произнесла: - Я иду к папе… Где он сейчас может быть? - Карл находится в мастерской. 3 минуты назад я возвращался к нему, чтобы принести холст для его новой картины, - в подтверждение своих слов Маркус ладонью показал на рядом стоящий новенький холст. Как раз недалеко была свободная комната, где, в основном, всегда лежали нераспакованные художественные принадлежности. - Тогда нам с тобой идти вместе, - кивнув своему умозаключению, бодро произнесла Стефания, - Если подождешь? - Конечно, - Маркус завел руки за спину, и ровно встал, проводя ничего не выражающим взглядом, не дождавшуюся ответа и уже пробежавшую до конца коридора, девушку. Спустя пару секунд легкой пробежки, Стефания пересекла основной коридор и достала из сумки необходимый гаджет, не забыв заглянуть в зеркало. Ну вот что за себялюбивая душа? Усмехнувшись своей мысли, она слегка поправила съехавший вправо воротничок, и пошла пешком по коридору, аккуратно минуя повороты. К ее небольшому удивлению, андроид стоял на том же месте, изучая застывшим взглядом незамысловатые узоры на обоях. Когда девушка только завернула в коридор, он ее одарил короткой приветливой улыбкой и взяв в руку квадратный холст, отправился с ней на нижний этаж, где Карл уже заканчивал рисовать большую картину.

***

Я сижу рядом с папой, наблюдая за, шевелящимися от слабого ветерка, листьями больших кустарников, которые росли в ряд напротив облагороженной мастерской. Дождь уже давно закончился, и сквозь серость облачной завесы проглядывали слабые лучи Солнца. На душе тихо и спокойно, и я, расслабившись в своем кресле, погружаюсь в умиротворенную атмосферу. Не выходя из этого состояния, отвечаю папе короткими фразами насчет своей работы и жизни за городом, изредка перелистывая неинтересные рабочие фотографии на своем планшете. На минуту повисло внезапное молчание, и я вопросительно посмотрела на своего отца, который рассматривал фотографию, сделанную моей знакомой. Надо же… Я только сейчас заметила, как он ослаб за эти три года. Папа постарел. Невольно расстраиваясь, перевожу взгляд на свои руки и не решаюсь больше поднять глаза. Почему-то больно. Папа будто поняв меня, аккуратно положил не выключенный планшет на полку ближайшего шкафчика, и начал тихо говорить, рассматривая небо: - Старым я стал. Да ты и сама это видишь. Все эти датчики, препараты, коляска… - с немой досадой кивнул на себя, снова посмотрев вдаль, - всё это временно. Они не лечат. Лишь на немного откладывают мой уход… - Папа. – я крепко сжала подлокотники кресла, синхронно поджав под сиденье ноги, отвлекаясь на напряженность своего тела. Я не хочу это слушать. Не хочу. Папа будет жить очень-очень долго. - Стефания… Это когда-нибудь случится. Глубокий вдох. Почему он говорит это так тихо и непринужденно? Я хочу, чтобы тема разговора немного поменялась, и прерываю его: - Папа, не думай об этом. Все будет хорошо, - придвинувшись, хватаюсь за руки, которые он слабо сжимает, и стараюсь его приободрить. Но в ответ всего лишь… Улыбка. Мягко говорящая, что беспечная юность значительно уступает старческой мудрости. Больше не было слов. Только улыбка. Я медленно перевожу взгляд и сажусь обратно. Чувствую подступающий холод. И в груди зияющую дыру, что не заштопать утешительными нитями. Сглотнув, поправляю плечики своего платья, предварительно сморгав прозрачную пелену, стоящую в глазах. Повисла тишина. Снаружи веранды, в которой располагалась мастерская, царила неуловимая жизнь, раскрашенная природными красками и распространяемая по округе голосами птиц и шелестом каждого листочка, растущего на дереве. Какой-нибудь проходящий человек мог бы остановиться, посмотреть на эту жизнь, царящую вокруг, и, широко раскинув руки, громко сказать: «Я живу!». И это была бы правда. Но проходимец непременно бы заметил помещение, где рядом друг с другом сидели старик в инвалидной коляске и чем-то опечаленная девушка. Он бы тотчас задался вопросом «А почему они не видят такой красоты? Почему они не живут?». Не понимая этого, он бы продолжил свой путь, то и дело оглядываясь на немую тишину, ярко контрастирующей с царящей жизнью вокруг одинокой веранды. И в самом деле. По одну сторону – живая природа, а по другую – застывшее пространство из вылетевших слов, часть которых имела оттенок немого отчаяния, а другая – уже давно окрашенная в краски мудрого спокойствия, изредка переливающимися яркими всполохами жизни, мгновенно перетекающей в одно ее неспешное течение. Я первая решаюсь нарушить давящую тишину, и уже собравшись спросить о новых картинах, слышу голос папы: - Как бы то ни было, я хочу, чтобы дом полностью остался на тебе. Краем глаза вижу, как папа внимательно на меня посмотрел. Но не в силах на него взглянуть, я произношу: - А как же Лео? - Э-эх… - с недовольным вздохом папа откинулся на спинку своей коляски и, немного помолчав, начал говорить спокойным тоном про то, что я давно хотела услышать, - Он совершенно забыл о своей семье. Как мне казалось. Пока он вдруг не решил навестить меня спустя шесть лет. Ты как раз уже год была в другом городе, и я временно не имел возможности положить на его счет деньги. И что ты думаешь? – вдруг иронично спросил отец, — Он тут как тут. Пришел без лишних объяснений и потребовал их. На мои вопросы отвечал обтекаемо, и по нему не особо было видно, как его мучают угрызения совести. - Ах да. Когда такое было, - со шутливым скепсисом добавил отец. - И ты дал ему деньги? – я искренне удивилась такому возвращению брата, но не поняла почему папа ему не отказал. - А как иначе? – папа пожал плечами, - Они ему были нужны, а содержать его все равно надо. В конце концов, Лео не чужой человек. Кого бы он там из себя не строил, он по-прежнему остается для нас родным, - с ноткой рассудительности обратился ко мне отец, видимо, увидев мое недовольное лицо, которое впоследствии я сделала попроще. Он прав. И мне нечего возразить, — Вот он и приезжает каждый месяц. Каждый месяц? Так, значит, у меня еще будет возможность поговорить с братом. Чувствую, разговор выйдет не очень приятным, но за несколько лет нужных слов накопилось порядком. - Пап, а почему, - я останавливаюсь, подбирая правильное продолжение вопроса, - почему ты так недоволен? Хотя рассказываешь про это все, как бы говорил…не знаю…о погоде? Папа хмыкнул, задумчиво поджав губы «подковкой», и посмотрел на меня: - Да потому что из всего нашего короткого диалога, я понял, что ему нужны только деньги. А недоволен потому... что только по своей вине упустил момент, когда я так был нужен Лео. Не заметил, когда воспитание стало вдруг необходимым, как и любовь, которую ему мало дарил, слишком глубоко погрузившись в течение карьерной жизни. Возможно, он вырос бы более ответственным человеком… - папа расстроенно опустил седую голову, едва заметно покачивая ею из стороны в сторону. Я его понимаю. И бессловно разделяю горечь утраченных моментов, ценность которых была бы дороже любых денег. В воздухе повисла задумчивая пауза, внезапно оборвавшаяся через несколько минут немного ободрившимся папиным голосом, - Но все же, знай, Стефания: когда я покину этот мир с извечным квартирным вопросом, - на этих словах, цитирующих главного героя - Воланда - из романа «Мастер и Маргарита», он хохотнул под мое укоризненное «Пап», - ему ничего не останется. Возможно, только тогда до него дойдет... - до меня донесся протяжный вздох и я краем глаза улавливаю небольшой мах рукой, ранее покойно лежащей на подлокотнике инвалидного кресла, - ...Все наследство, уже два года, переписано на тебя. Знай, что необходимые документы находятся в моем старом кабинете, и тебе останется их только отнести нашему нотариусу, - житейским, рассудительным тоном закончил отец. - А если он потребует свою долю? – вполне существенный вопрос. - Пусть требует дальше. У тебя есть заверенные документы, которые ты ему покажешь, и больше не будешь слушать его бредни. А если дело дойдет до угроз, то с тобой будет Маркус. Он поможет. Во время всего нашего разговора Маркус тихо ходил по мастерской, собирая закатившиеся под стол кисти и рулоны ватмана, и попутно выливал из банок цветную воду, пару раз шурша, передвигаемыми по полу, чистыми холстами. Я посмотрела на него. Андроид уже стоял в паре шагов от папы, и его диод горел ярко-желтым цветом, показывая проходящий мыслительный процесс. Значит, он слушал. Вернувшись в свое исходное положение в кресле, я только вздохнула с мыслью о новообеспеченном защитнике. - Так что, - бодро продолжил папа, - Ничего страшного не произойдет, - и через пару секунд невзначай добавил, - Он, кстати, на днях приезжает. Еще раньше, чем я предполагала. Тем лучше. Успею обдумать предстоящий разговор. Спустя несколько минут, проведенных в тишине, папа оглядел рядом стоящие картины и распоряжающимся тоном сказал: - Ладно, Стефания. Если захочешь порисовать, спокойно приходи сюда. У меня там новые краски, - он рукой показал на деревянный стеллаж с черной коробкой, - Как раз их откроешь, и бери, рисуй сколько угодно, - да. Я в детстве, и до сих пор, люблю открывать алюминиевые тюбики, приятно ощущая под напором карандаша поддающуюся пленку, - Ах да! Ты помнишь нашу совместную картину? – папа внезапно поддался вперед, обрадовавшись воспоминанию. Это сложно забыть. Папа, в детстве, чтобы меня не обидеть, специально неумело дополнял рисунок, подстраиваясь под мой «несформировавшийся» стиль. Тогда, конечно, не получилось произведение искусства, но вышел довольно-таки красивый осенний пейзаж. Эта картина как раз стояла в первых рядах других, ровно стоящих у стены. Я хохочу своим воспоминаниям и отвечаю: - Папа, это такой шедевр. А еще… я до сих пор люблю открывать новые краски. Все-то ты помнишь! Под мой восторженный возглас, отец с горделивым видом знатока, поднял в «веерном» жесте руку, "а-ля не пальцем деланные господа". Он часто отвечал этой фразой на похвалы знакомых людей, которые восхищались его картинами. Я выпрямляю спину, потому что мое тело уже начинало затекать от долгого сидения, и с ответной веселостью киваю: «Ага, пап». В это время, солнечные лучи уже полностью рассеяли серую завесу туч, отражаясь от рассыпанных на всей поверхности газона капель дождя. Можно было бы пройтись и разглядеть эту красоту, но я пока не хочу отсюда уходить. Спустя одну минуту тишины, сбоку послышался вздох: - Э-эх. Поедем, Маркус. Что-то хочется прилечь после дождя. - Хорошо, Карл. Я поворачиваю голову, ощутив прощальное трепление по своему плечу. Папа помахал мне рукой со словами: «Мастерская в твоем распоряжении». - Ладно. Спасибо, папа, - и с легким смешком провожу взглядом медленно удаляющуюся спину Маркуса, который тихонько катил коляску к двери. Как только она закрылась, я оказалась наедине с собой. Поверхностная веселость начала постепенно покидать мое настроение, заменяясь на, поджидающее одинокого момента, тягучее расстройство. Заполняя обреченную пустоту в груди, оно с определенной частотой посылало пролетающие в голове мысли. Все это временно… Это когда-нибудь случится… Лишь на немного откладывают мой уход… И мне снова больно.

***

В тихой мастерской, в которую издалека доносились веселые щебетания птиц, раздался громкий, порывистый всхлип, медленно переходящий в затихшие рыдания.