Через программу к чувствам

Темнота опустилась на Детройт, мягко укрывая собой засыпающий город.

***

Я только что достала из пышущей жаром духовки готовую, румяную пиццу, которая аппетитно пахла всеми ее ингредиентами: от мелко порезанного кориандра до расплавленного сыра, щедро политого сверху ароматным чесночным соусом. Довольная результатом, и в предвкушении папиного одобрения, я положила черные прихватки в выдвижной ящик столика, на котором дымилось горячее угощение, и поспешила уйти из кухни, дабы не поддастся на соблазнительные ароматы. Пройдя в гостиную, я взглядом пробежалась по царящему в ней порядку, и, не зная, чем заняться, просто начала бесцельно бродить по комнате, с каждым шагом приближаясь к ряду стоящих книжных шкафов. Папа с Маркусом четыре часа назад уехали на гостевой прием, и я осталась дома ждать их возвращения. Немного убралась на кухне, расставив инвентарь и продукты в холодильнике в удобном порядке, и приготовила пиццу, как обещала сегодня за завтраком. В перерыве переодела домашнее платье, в котором немного покружилась перед зеркалом, наблюдая, как красиво переливаются золотистые узоры на мягкой изумрудной ткани. Переплела хвост на большой бант из волос, который возвышался на голове как королевская диадема и, одновременно с этим, придавал моему лицу умиленно-детские черты. И надела новые тапочки, в которых, недолго думая, пробежалась по ковровым коридорам. Вот это - другое дело. Удовлетворенная сегодняшними покупками и временными всполохами привычной непосредственности, я вышла в освещенный фонарями сад и пол часа просидела там, в небольшой беседке, вдыхая по-вечернему прохладный воздух и разглядывая, рассыпанные по всей поверхности темно-синего неба, разноцветные искрящиеся звезды. Сейчас, под негромкий шум идущего телевизора, я, шелестела рандомно перевернувшимися страницами, внимательно прочитывая несколько изречений первой попавшейся книги в красном переплете. «Махатма Ганди. Философия сатьяграха». Не найдя чего-то, что могло бы затронуть мое любопытство, я уже хотела было положить новенькую книгу обратно, пока вдруг случайно не скользнула взглядом по единственной фразе, расположенной посередине чистой, белой страницы, которую, видимо, когда-то открывали, судя по слегка переломанному корешку: «Око за око – и мир ослепнет» Задумавшись над интерпретацией исторического закона Хаммурапи, я невольно перенесла смысл написанных слов на знакомые события нынешней жизни и мировой истории. К счастью, в наше время ничего не происходит. Жизнь идет без войн, разрушений, революций. Мир научился жить цивилизованно, иногда принимая через силу необходимые решения для поддержания мирной обстановки, которые едва удовлетворяли идеалам и позициям неприятельских сторон. Тем ни менее, в нем было тихо и более-менее спокойно, не давая событиям впадать из крайности в крайность. И я очень надеюсь, что так будет всегда. Как когда-то говорил Цицерон: «Худой мир лучше доброй войны». Я медленно закрыла книгу и вернула ее на пустующее место между двумя соседними книжками. …Раньше я очень любила читать папе, когда он рисовал картины. Он всегда внимательно слушал, не отрываясь от творческого процесса, и иногда даже задавал вопросы, как я отношусь к каким-либо недавно прочитанным событиям, после чего я задумчиво рассуждала о том, что думаю и как бы сама поступила на месте героев. Когда я стала старше среднего школьного возраста, совсем перестала брать книги в руки, будучи занятой осложненной программой обучения и меняющимися с взрослением интересами. Мне было ближе творчество, выраженное в рисовании. В начинающейся юности - как раз в ту замечательную пору, когда мы только начинаем искать себя и свое призвание, заниматься саморазвитием и самосовершенствоваться, формируя грани взрослеющей личности - я подходила к папе, и мы оба садились в его мастерской, в которой он мне показывал правильные построения, сочетания красок и цветов, разнообразные техники и красивые переходы, при этом рисуя на бумаге и холстах, изредка поглядывая на, внимательно следящую за его отработанными движениями и словами, меня, и часто отходил от учебной теории к душевным разговорам, отвечая на мои вопросы, и часто хваля меня за то, что они были мудры. Я, сама того не ведая, накладывала на них философские оттенки. И мне особенно нравились эти моменты, когда, порисовав, мы с папой расслабленно пили чай в его мастерской, ведя негромкую беседу, и наблюдали за царящей жизнью в цветущем саду. …Он научил меня видеть красоту во всем. А когда-то я училась петь, добровольно ходя к преподавателям музыки. Выходило неплохо, но всегда начиная изученную песню, я скупилась на то, чтобы она «шла от сердца», как говорили мои учителя. В этом была незащищенная искренность, моя душа, которую я не хотела открывать слушателям наизнанку. Поэтому, со временем, я начала понимать, что исполнение песен – это не мое. Постепенно моя деятельность перешла в игру на клавишных музыкальных инструментах. Тогда я первое время с удовольствием изучала нотную грамоту, но начала скучать, когда мы с репетитором долго отрабатывали классические композиции. Не желая обижать преподавателя, я некоторое время ходила «из-под палки» на его уроки и, в конце концов, решившись, окончательно покинула эту сферу творчества. Вспомнив прошедшие годы, я загорелась одной мыслью, и держа ее в голове, тихо подбежала по мягкому ковру к, стоящему у декоративной, винтовой лестницы, пианино. Неторопливо усевшись на пуфик, я медленно провела пальцем по лакированным черно-белым клавишам инструмента, с наслаждением погружаясь во взлетающие вверх ноты. Проиграв первые аккорды «Собачьего вальса», я остановилась, выбирая из памяти полную композицию иного классического произведения. В виду моей неусидчивости на уроках, в ней присутствовали пустующие пробелы, и музыка являлась в сознании неполным, подзабытым воспоминанием. Словно заполненная книжная полка, с которой взяли пару томов, но не вернули на место. Однако, одна композиция навсегда осталась в моей памяти. Слабо барабаня по клавишам пианино, я ухватилась за яркое воспоминание детства, которое со временем ни за что бы и никогда не угасло. Чувствуя в груди радостное волнение, я трепетно начала надавливать подушечками пальцев на поддающиеся гладкие клавиши. Закрыв глаза, я полностью придалась своему исполнению и красивым, плавно взлетающим и опускающимся нотам, среди которых я слышала тихий голос мамы, доносящийся до меня из далекого детства. - …Стефания, нет, нет… Ну кто же так стучит по музыкальным инструментам? В ее голосе прозвучали нотки доброго упрека, а во взгляде карих глаз плясали ответные искорки на мои шутливые действия. Я никак не хотела садиться за пианино. Папа, в это время, направлялся в свою мастерскую, и внезапно обнял меня сзади, весело потормошив, и, наклонившись, поцеловал маму. Со всей любовью и нежностью, которую всегда испытывал к ней. Я на это демонстративно скривилась, на что родители легко рассмеялись и крепко меня обняли. Широко улыбаясь, я приоткрыла глаза и снова, погружаясь в рябящую гладь воспоминаний, продолжала играть на пианино. - …Когда ты начинаешь петь, играть или рисовать, нужно отдавать себя всю без остатка. Делать это с любовью. Ни от одного человека не укроется фальшивая нотка или простой, ничего в себе не содержащий, мазок среди красочного пространства всей картины. Этому нужно учиться, и, даже не имея особого таланта, можно делиться своей любовью через творчество. Я смотрела на ее пальцы, плавно переходящие с одной клавиши на другую, стараясь не упускать ни единого маминого слова. - Ты знаешь нотную грамоту и рисуешь так же, как отец… Это то, что будет тебе помогать в дальнейшем. Но самое главное – не это. В тебе светлая душа с открытым сердцем. Не закрывай ее от других. …Никогда. Я медленно подходила к концу, ощущая на своих щеках бегущие ручейки слез, оставляющие тоскливое «послевкусие» моментных воспоминаний, и сыграв последний аккорд «Лунной сонаты», вытерла их своим запястьем, немного подсушив нежелаемую влагу. Я не желала, чтобы папа увидел меня такой: не хочу его расстраивать. И Маркус. После нахлынувших эмоций в нашу первую встречу и ночного, неудавшегося похода, можно было неправильно меня понять и принимать все оставшееся время за того, кем я на самом деле не являюсь. Никто не отменял памяти и возможного складывающегося мнения у андроида. И тут я мысленно запнулась. Он имеет собственное мнение? Нахмурившись, поспешно встряхнула головой, чтобы не занимать ее дальнейшими размышлениями и догадками насчет наличия духовности у андроидов, при том, что я прекрасно понимала, даже с узкой просвещённостью в этой сфере, что той нет и в помине. Как бы не хотелось им присваивать человеческие повадки, все равно они оставались машинами. Но… Я думаю, мне еще выпадет возможность разувериться или убедиться в своих догадках. Легонько захлопнув крышку пианино, и проведя рукой по ее гладкой черной поверхности, я прошла в мастерскую, где было все приготовлено, и выключила в ней свет. То будет сюрприз. И, едва присев на красный диванчик, я услышала громкий дверной звонок. «Пришли»: мгновенно пронеслось в моей голове, и я с нетерпением вскочила встречать своих гостей.

***

Карл со Стефанией сидели за вечерним ужином, разговаривая о прошедшем мероприятии. - К моему удивлению, это был не гостевой прием, а якобы незапланированный Джоном фуршет, - Карл разрезал ножом второй кусок пиццы, пришпоривая ее вилкой к серебристой тарелке, и решив не вдаваться в подробности прошедшего вечера, попросил Маркуса налить коньяк в гравированную прозрачную рюмку, стоящую неподалеку от него. Стефания неодобрительно проводила взглядом махинации выполняющего указания андроида, подметив, как он резким отработанным движением руки открутил блестящую крышку. Видимо, папа частенько обращался к нему с этой просьбой. Отец мягко смеялся, весело поглядывая на старательно отводящую взгляд кареглазую девушку, которая в недовольстве не заметила, как прикусила нижнюю губу. Решив не растягивать ее немые мучения, он залпом выпил искрящуюся бордовыми оттенками жидкость, и забавно скривился от ее горечи. Стефания, в это время, доедала свою порцию, не глядя, по понятным причинам на папу, но, не донеся вилку до рта с наколотым кусочком пиццы, вдруг прыснула, краем глаза увидев его реакцию. - Чем дороже коньяк, тем он горше, - поучительским тоном констатировал отец. В тишине, прерываемой позвякиванием столовых приборов, они пару минут наслаждались заканчивающимся ужином, и, вытерев рот мягкой салфеткой, Карл похвалил дочь, за определенно удавшееся произведение кулинарного искусства. Отодвинув свой стул, она подошла и с нежностью обняла его за шею. - Ты не сильно скучала? – озабоченным тоном спросил отец. - Да, папуля, - Стефания мягко отстранилась и встала напротив папиного места за столом, легонько оперевшись костяшками пальцев на твердую поверхность, - Я немного прошлась по нашему саду, кое-где прибралась… По мелочам. Но все равно успела сильно соскучиться, - ее лицо приятно преобразилось, когда она скромно улыбнулась, излучая своим теплым взглядом любовь, обращенную папе. Старик склонил голову набок, изучая задумчивым взглядом повзрослевшую дочь. И через некоторое время, он произнес: - Так много любви, - глубокая пауза, - так мало времени. И знаешь… Больше всего, я хочу провести его с тобой, Стефания, - он немного помолчал, глядя в угасающие радостные огоньки в глазах дочери, - Сама понимаешь… Ведь это намного лучше, чем выслушивать лестные комментарии каждого новоиспеченного «почитателя» при моем появлении на публичных фуршетах. Ну не люблю я их. Ни угодливых льстецов, ни все эти мероприятия, - рассуждающе-отвлеченным тоном закончил отец, смешно поморщившись и недовольно хлопнув ладонью по подлокотнику инвалидного кресла. Стефания, с легким смешком, понимающе покачала головой, проведя рукой по выбившимся из приглаженного банта волосам, заправляя их за ухо. И вдруг с хитрым выражением лица, обратилась к папе, забавно присев: - Папа. Я предлагаю тебе пройтись в мастерскую. - А она разве не заперта? – Карл заглянул за стоящую напротив него дочь на удлиненные, встроенные над дверью, темнеющие окна, и непонимающе взглянул на Стефанию. - Пап, она открыта. Тебе нужно кое-что увидеть, - девушка настойчиво поманила озадаченного отца рукой, сделав шаг по направлению к черной двери. Она не могла скрыть предвкушающей довольной улыбки, и сделав второй шаг назад, нечаянно натолкнулась на Маркуса, который чуть покачнулся, явно не ожидая, что девушка не обернется. Он виновато вытянул руки в немом жесте, отступив в сторону, и, выпрямившись, встал по правую сторону от телевизора. Стефания, с трудом оторвав взгляд от его непривычно естественных махинаций, по-детски умоляющим тоном снова обратилась к отцу, - Пааап, ну давай. Повернув голову, Карл с загадочной улыбкой выехал из-за стола, после чего к нему спешно подошел Маркус, взявшийся за ручки кресла и покативший его за Стефанией. - Что ты там задумала? – с хитрецой прищурился отец. - Папа, тебе понравится, вот увидишь! Когда они миновали порог мастерской, спокойное лицо Карла удивленно вытянулось, заставив Стефанию восторженно захлопать в ладоши, под пристальным взглядом андроида. Она чувствовала его на себе, но, будучи наполненной волнительной радостью, забывчиво игнорировала, мгновенно переключаясь на проясняющееся лицо папы. - Милая… это что же?... - Папа, это тебе от меня, - указав двумя руками на стоящие,на металлическом столике посередине мастерской, упакованные подарки, она счастливо улыбнулась и добавила, - От всего сердца. Маркус подкатил по-детски удивленного старика, ради улыбки которого Стефания с душой подходила к подаркам, потому что она знала, как папа их любит. Андроид, с легкой улыбкой на губах, следил за открывающим подарки папой, который аккуратно поддевал пальцем блестящую фольгу и громко шурша, снимал ее и клал на пол рядом с собой, обращаясь заинтересованным взглядом к подарку. Стефания сложила руки за спиной, и встав рядом, наклонилась, разглядывая подарок вместе с ним. В первом свертке оказалась книга, которую девушка заказывала у одного известного издательства. В ней были собраны все фотографии картин Карла Манфреда, а рядом с ними были подписаны им же сказанные когда-то слова, которые относились либо к творчеству, либо к семье. Стефания их помнила, и особенно теплые и личные она оставила на последних страницах, где были вклеены ее фотографии с родителями и Лео. Папа внимательно просмотрел каждую страницу, улыбаясь туманным воспоминаниям и покачивая головой, когда прочитывал свои же слова. Закончив ее рассматривать, он поцеловал дочь в щеку, и крепко держа книгу в обеих руках, сказал: - Это самый лучший подарок, который мне когда-либо делали… Ценность воспоминаний, чувствуются любовь и душа на каждой странице. Молодец, Стефания. Мне очень приятно, - лицо дочери озарилось улыбкой на спокойный тон отца с проскальзывающими нотками мудрой похвалы, что означало ее по-удавшемуся подобранный подарок, и она подхватила оставшийся в фольге объемный бумажный сверток. Он состоял из сложенных бумажек в состаренном декоративном стиле; памятных записок, в которых красивым почерком были выведены известные цитаты классиков и списки того, что любил папа – за всю жизнь Стефания запомнила много его предпочтений; из вырезанных акварельных птиц и растений, которые она детально прорисовала, вдыхая в них жизнь и природные краски; из засушенных гербариев небольших растений, которые у основания приплющенного стебелька были закреплены узорчатой сургучной печатью; из сборных маленьких фотографий, украшенных под стиль бумаги декоративным скотчем и переливающимися на цвету неброскими стразами. Вся эта подборка была обвязана прозрачной, бежевой ленточкой, и едва умещалась в одной руке из-за небольшой толщины. Стефания любила заниматься подобными творениями, и, с особой любовью и старанием, составила папе такой творческий подарок, - Ооох… Это ты сама сделала? - Конечно, пап, можешь посмотреть его, - Стефания зарделась под восторженным взглядом отца, который с гордостью произнес: - У меня, оказывается, появляются достойные творческие конкуренты. Радует, что это моя дочь. Мягко рассмеявшись, они рассмотрели содержимое свертка, откладывая позолоченные разноформенные скрепки, сцепляющие отдельные листки, и папа, искренне поблагодарив дочь, медленно подъехал с другой стороны стола, где покоилась большая коробка с последним подарком. Стефания выпрямилась и мимолетно взглянула на Маркуса, который изучал взглядом хаотично разложенные на столе бумажки и закрытую книгу в красочной обложке. - Можешь рассмотреть поближе, - она тепло улыбнулась и глазами указала на открытые подарки, чуть скованно предлагая андроиду посмотреть на них. Маркус направил на нее взгляд, мерцающих на свету, зеленых глаз, и помедлив, подошел к столу и аккуратно взял в крупные ладони нарисованную синицу, которая славно смотрелась на фоне остальной бумаги. Он долго изучал ее взглядом, иногда поворачивая под другим углом (она отливала золотыми блестками на концах своих крыльев) и Стефания, улыбнувшись, что ее творчество еще заинтересовало другого, по ее мнению, ценителя красоты, подошла к уже снявшему зеленую обертку Карлу, который осторожно отклеивал, закрепляющий створки картонной коробки, серый скотч. Справившись, Карл достал из нее позолоченную раму, из которой на него глядел знакомый художник, обнимающий с одной стороны улыбающуюся девушку, а с другой - подбоченившегося парня, который с характерной ему ухмылкой, обнимал седоволосого мужчину. На этом портрете все были счастливы. Карл долго всматривался в лица своих детей, которые имели в себе узнаваемые черты среди многочисленных по-мастерски нанесенных штрихов, и спустя минуту коротко, но метко произнес: - Вся в меня. Стефания, радуясь, что ее сюрприз удался, заливисто рассмеялась. Папа уже было потянул руку к ее макушке, чтобы благодарно похолить, но увидев красивую прическу дочери, взял в свою ладонь ее лицо, мягко прильнувшее щекой навстречу слабой руке. - Да… Ученик превзошел своего учителя, - значимо растягивая слова, Карл обратился к слушающей дочери, - Ради этого порой… - Карл обдумывающе поглядел в сторону, давая небольшую паузу, - и стоит жить на этом свете. Чтобы собственное чадо воплощало продолжение жизни своих родителей – это дорогого стоит. Ты меня обрадовала не только своим приездом, но и тем, что сегодня я в очередной раз убедился, что ты у нас с мамой выросла замечательным человеком. Пока в твоем сердце живут доброта и любовь, жизнь вокруг тебя никогда не угаснет. Стефания, прислушавшись, моргнула и легонько отстранившись от папиной ладони, положила голову ему на грудь, присев на корточки и опершись руками на подлокотник инвалидного кресла. Карл приобнял дочь, чуть придвинувшись к ней, и так они просидели долгое время, проникаясь затихшей атмосферой вокруг них. Тем временем, андроид тихо собирал все бумажки и рисунки и перевязал их ленточкой, возвращая подарку его первоначальный вид. Затем он аккуратно пролистал страницы книги, разглядывая знакомые лица и картины, часть которых располагалась совсем недалеко, и легонько ее захлопнув, положил рядом с черно-белым портретом в застекленной раме. Сложа руки за спиной, он спокойно принялся разделять молчание двух людей, безэмоционально оглядывая мастерскую. Вот теперь, тот самый наблюдательный проходимец, не сомневаясь бы, произнес: «Они определенно счастливы» и, не нарушая успокоившейся, плавно погруженной в темноту таинственных сумерек, жизни вокруг, прощально бы улыбнулся и тихо отправился в путь - в сторону давно зашедшего Солнца. Спустя прошедшие несколько минут, девушка шевельнулась, и Маркус перевел на людей взгляд, после чего, под свечение голубого диода, принялся неспеша собирать скомканные блестящие упаковки, одиноко лежащие на полу. Стефания сладко зевнула, с заманчивым предложением отправиться спать, и под согласный кивок отца, помогла ему доехать до комнаты. На прикроватную тумбочку положила подарки, и с теплыми словами «Я тебя люблю», прощально чмокнула его в щеку, оставив отца на попечение пришедшему за ними андроиду. Ей были дороги такие моменты. И после трехлетнего отсутствия она особенно задорожила ими. Девушка, выйдя из папиной комнаты, прошла пару метров по направлению к ванне, которую она хотела принять после долгого, эмоционально насыщенного дня, и остановилась, развернувшись в другую сторону. Погодя пару секунд, она, загорелась одной идеей и, удерживая ее в голове, помчалась в свою комнату за любимыми красками.

***

Я, поставив перед собой чистый холст на деревянный мольберт и принеся увесистые коробочки с акриловыми красками, которые разложила на столе, медленно вырисовываю детали пейзажа. Под впечатлением, под пришедшим долгожданным ощущением, что я наконец дома, начинаю с нашего сада. Уже представляю, как буду делать наброски в своем скетчбуке, которые в большей своей части будут любимыми домашними местами и зарисовками некоторых, прошедших за два дня, моментов. Набираю красную акриловую краску на кончик деревянной кисти и наношу ей маленькие крапинки среди зеленых листьев кустарников – ягоды колючего барбариса. В это время, прокручиваю в голове приятную мысль: Как же я угадала с подарком. Отец не любит бесполезных мелочей, в качестве которых я могла бы с легкостью привезти проецированные брелоки, светящиеся статуэтки или легкий шарф, который папе наверняка бы понравился, но после трёхгодового отъезда – это был бы не тот подарок. Зная, что он с детства ценил мой стремящийся труд к высотам, которых достиг он сам, и как искренне радовался моим творческим начинаниям, я решила сделать подарок своими руками. И нетерпеливое ожидание вручения подарка вместе с кропотливой работой над ним оправдали себя в полной мере. Он был так счастлив… И я хочу делать больше для папы. Намного больше. Плавно перехожу к теплым оттенкам зеленого цвета, нанося на нижнюю часть холста маленькие травинки газона, после чего создаю каждой тень с помощью более темного цвета. Мне не хватает краски и я, отложив художественную палитру на ближайший столик, тянусь за небольшим алюминиевым тюбиком. Нечаянно задев подсвечивающийся карандаш, я не успеваю его поймать, и он укатывается в сторону занавешенных штор. С досадливым вздохом свешиваю голову, и пару секунд постояв в неудобной позе, откладываю кисть с неиспользованным тюбиком, чтобы достать карандаш из-под тяжелых штор. На ходу отмечаю свою неаккуратность как проявление клонящего сна, и встряхнув головой, на которой уже не было милого банта, замененного для удобства на небольшой заколотый пучок, нагибаюсь и приподнимаю край шторы. Из всех возможных вариантов, карандаш выбрал траекторию, ведущую прямо во встроенную в пол вентиляцию. Вот досада. Достать его, конечно, можно, и я, встав на колени, усердно пытаюсь схватить его кончиками пальцев через неподатливые пластмассовые пластинки. Понимая, что это бесполезно, я начинаю их нагло отодвигать, напрочь позабыв, что могу сломать под большим напором. Но пластмасса оказалась крепкой и такой же неподатливой. Отдуваясь, и чувствуя неприятную, давящую боль в коленях, я не вытерпливаю и, поднявшись, махаю рукой на досадную вентиляцию. В конце концов, это небольшая потеря, да и у папы наверняка найдутся похожие карандаши. С мыслью, что мне сейчас нужно дорисовать несколько травинок газона, я разворачиваюсь и резко натыкаюсь на внимательный взгляд зеленых глаз. Спустя секунду, я, отойдя от мимолетного испуга, шумно, облегченно вздыхаю и прохожу мимо стоящего Маркуса. - Маркус, что же ты так пугаешь? – бросаю на него короткий взгляд, легко улыбаясь, чтобы это не сочлось за серьезный упрек. Остановившееся на несколько секунд сердце твердит об обратном, но мягкий характер переводит все в шутку. - Я не хотел тебя напугать, - он оправдывающе вскидывает крепкие руки в успокоительном жесте, округляя свои большие, зеленые глаза, что невольно мне напомнило какого-то умиляющего зверька. Я хихикаю своему сравнению, и взяв в руки палитру и тонкую кисть, через плечо кидаю собеседнику: - Ничего, Маркус. Я пошутила. Продолжая наносить тени на многочисленные травинки, решаю завести разговор с пришедшим наблюдателем. Не оборачиваясь, чуть заторможено спрашиваю, с головой уходя в творческий процесс: - Папа уже спит? - Да, Карл отдыхает в своей комнате. - А сколько… который сейчас час? - Сейчас двадцать три часа. - Поздновато. Но обычно именно в это время… хочется рисовать, - сделав последний мазок, перехожу к кустарниковой листве. - Иногда Карлу тоже нравится заниматься творчеством в вечернее время. Давление в это время нормализуется, и люди более склонны к работоспособности, - я замечаю, как он улыбается краешком губ, и как с некой увлеченностью преображается его голос: с поспешной расстановкой и с едва уловимым придыханием он на мгновение не стал казаться машиной. Стоит отметить, что даже другие андроиды отличались от него. Они были расчетливы и отдавали холодом, заставляющим строить между ними и людьми дистанционную стенку. По крайней мере, таковым сложилось мое впечатление после поездки в город. Но голубой светящийся индикатор не оставляет каких-либо сомнений в его истинной сущности, и я разворачиваюсь к картине, продолжая диалог: - А что он любит еще? Повисает небольшая обдумывающая пауза, после которой Маркус туманно произносит: - Карл любит многое. Он любит рассказывать о людях и о природе. Он говорит, что ему особенно нравятся дни, когда я не вкалываю фенитоин, и он любит определенные дни, когда ему не приходят приглашения на гостевые вечера, - я медленно оборачиваюсь, и вижу недалеко стоящего Маркуса, который задумчиво оглядывает картины в мастерской. Его диод изредка переливается желтым цветом, как бы сообщая о запущенном мыслительном процессе. - Как знакомо… - я шепчу, невидящим взором глядя на далекую, чуть освещенную картину, где едва проглядывалось человеческое лицо среди хаотично разбрызганных красок. Глубоко вздыхаю, и заметив недокрашенное пространство деревца, молча заполняю его изумрудным цветом. Спустя несколько минут, я отхожу от мольберта на пару шагов назад, и вопросительно гляжу на Маркуса: - Ну… как? Он оценивающе наклонил голову на бок, и чуть прищуренным взглядом исследовал картину, после чего спокойным тоном вынес свой вердикт: - Очень… правдоподобно. «Дает оценку»: в моей голове подчеркнулся один пункт, неизвестного мне самой, списка. Я довольно хмыкаю, и всматриваюсь в белое пространство над нарисованным садом. Можно его посчитать за пасмурное небо, но тогда в нем не будет хватать серости, или же видеть в нем яркий солнечный свет, заполоняющий все пространство над верхушками кустарников. Однако, возможность «домысления» меня не устраивает, и я хочу нарисовать вчерашний закат. «Который наблюдала перед тем, как подглядеть за ним и попасться на такой нелепости»: навязчивая мысль стремительно пронеслась в моей голове, которую я с такой же быстротой замяла в рой тех, которые забыла еще за завтраком. Я смотрю на Маркуса и на незаконченную картину. Почему-то мне очень хочется в чем-то убедиться. Вот только в чем, я не нахожусь ответить самой себе, и просто задаю вопрос, стоящему рядом андроиду: - Что бы ты изменил? Маркус пристально заглядывает мне в глаза, отчего я вопросительно поднимаю бровь, но не отвожу своего взгляда, и в ожидании ответа, по-деловому поджимаю губы. Он переводит взгляд, мерцающих на свету, зеленых глаз на опирающийся на мольберт холст, и погодя некоторое время, кивая самому себе, предлагает, как-то естественно качнувшись на носочках: - Возможно, не хватает неба. Можно нарисовать утренний рассвет или сумерки на закате, - я согласно ему киваю, и мне становится вдруг очень интересно, откуда у машины такое одухотворенное видение природы и столь отработанные человеческие повадки. Может, его научил папа? Насчет движений я понимаю, что нет, но папа вполне мог приучать Маркуса, как когда-то меня научил видеть красоту и выражать ее в своем творчестве. Они три года были вместе: андроид составлял единственную компанию моему отцу, и я видела за последние два дня с моего приезда, как папа относится к Маркусу. Это было что-то большее, чем приятельство... Возможно, они как-то породнились, если у папы больше не было возможности общаться со мной и братом, и рядом помогал только этот андроид. Стыдливая иголочка больно кольнула по совести, потому что я, глубоко в душе, всегда понимала: от себя далеко не убежишь. И не всегда рабочее место должно быть в приоритете, как бы оно ни оправдывало занятости, за которой скрывался обыкновенный страх за отца после случившегося инсульта и, глубоко зарывшееся в сердце горе после гибели матери. Я могла бы остаться. И я горько принимаю эту правду, осознавая, что я поступила ничем не лучше своего брата. …Брат. А как Лео относится к Маркусу? Размышляя, долго стою на своем месте. Андроид все так же изучает взглядом нарисованный сад, а я искоса начинаю оглядывать его профиль. Недавно ушедшее неприятие постепенно сменилось на любопытство, и я наблюдаю за настоящим искусственным интеллектом, которому мне очень хочется присвоить какое-то свойство... И я вновь не понимаю какое. Возможно, он вышел бы за обычного симпатичного парня, если бы не явное доказательство его настоящей природы – голубой индикатор на правом виске. Если судить объективно, то Маркусу были присущи многие мужские достоинства: подтянутая рельефность тела не была видна за скрывающей одеждой, но о ней можно было догадываться, глядя на атлетично сложенные мышцы рук, что выглядывали из закатанных рукавов; он был не смазлив, как я отметила в одну из первых наших встреч, но мужская красота проявлялась в его лице и взгляде, наделенном сознанием и притягивающим, смолистым эффектом – его хотелось больше узнать, поскольку ни один андроид, который повстречался нам в городе, не обладал такой одушевленностью в глазах. Маркус был немногословен, но что бы он ни сказал, уловилось бы даже неслышащим ухом, а располагающий, мягкий тембр заставлял интуитивно впитывать каждое им сказанное слово, которое, в свою очередь, было наполнено осмыслением и человеческим пониманием. Я, глубоко уйдя в размышления, и не смущаясь собственных мыслей, находя в них обыкновенную объективность, медленно выхожу из своего изучающего состояния, и, очнувшись, тихо подхожу к холсту. - Помоги дополнить картину, - не обдумав легко сорвавшуюся с губ фразу, после сказанного надеюсь, что он меня не расслышал, поскольку не хочу на него давить, ставя перед неопределенным выбором. Как я понимаю, это тяжело - принимать какое-либо собственное решение, касающееся даже творчества. Перед глазами промелькнули кадры прошедшего утра. Слышу остановившиеся шаги за спиной. Значит, услышал. - Что мне нарисовать? – невозмутимый голос раздался выше моей головы, и я, по-детски обрадовавшись, поспешно взяла палитру со столика и с улыбкой сунула ее в руки андроиду. - Постепенно накладывай сиреневые оттенки на мой фон, - я, по-деловому распорядившись, принимаюсь закрашивать темно-малиновой краской верхнюю, крайнюю часть холста. Немного выжидаю, когда Маркус плавно проведет кистью по моим мазкам светло-фиолетовым оттенком акриловой краски, и перехожу к более «тихим» тонам. Я, погрузившись в творчество, с каждой заменой на палитре краски, терпеливо наблюдала как Маркус, в свою очередь, хорошо передавал глубину неба, добавляя смягчающие светлые оттенки цветов, и про себя с удовлетворением отмечала, что эта картина выйдет очень хорошей. Постепенно мы, не проронив ни слова, сместились к верхушкам зеленеющих кустарников, где закат был более светлым по приближению к горизонту, чем остальное пространство темнеющего неба. Я отнимаю руку, заканчивая последним мазком, и вдруг, не заметив потянувшуюся кисть для завершения картины, но отлично видя бросающееся в глаза незакрашенное пятно среди множества листьев, вскидываю ее обратно. Наши руки соприкоснулись. Человеческое тепло и приятная прохлада искусственной кожи. Маркус безэмоционально одергивает руку, давая мне возможность закончить начатое, и я, смутившись прикосновения, быстро заполняю пустующий пробел меж кустарниковых листьев. После этого отхожу на пару шагов, глядя в спину андроида, дополняющего плавный переход между двумя закатными цветами, и дождавшись, когда он закончит и поравняется со мной, разглядываю получившуюся картину. Ничего лишнего. Только интерпретированная реальность, которую мне хотелось бы наблюдать в дальнейшем пребывании в доме. Наш сад на фоне, окрашенного в свои необычные краски, закатного неба. - Тебе нравится? - помедлив, вопрошаю у Маркуса, обращая к нему свой взгляд. - Да. Это лучшее, что можно наблюдать вечером в мастерской, - он поддался вперед со сложенными за спиной руками и улыбнулся одной из тех «говорящих» улыбок, что могла без всяких слов означать удовлетворительную оценку. Я ответно улыбаюсь, с неким смущением глядя в сторону, и вспоминаю о позднем времени, ночной темнотой проглядывающимся сквозь небольшую щель отодвинутых штор. Мне пора спать. Озвучиваю свою мысль андроиду, и шумно зевнув, вежливо прикрывая рот рукой, желаю ему «Спокойной ночи». Он мягко улыбается, и тепло вторит моим словам, после которых я улыбчиво отворачиваюсь и выхожу из мастерской, направляясь в свою комнату. Пока я шла размеренным шагом по темной лестнице и знакомым коридорам, в моей голове созрела мысль, к которой я медленно, но, верно, подходила за весь вечер. В этом я хотела убедиться. Закрыв за собой дверь комнаты, и приступая к небольшим, завершающим вечерним процедурам, я окончательно поняла: Маркус может быть живым.