Через программу к чувствам

Рассвет. *** Второй рассвет для рано вставшей Стефании, которая недавно поднялась под приятную, настроенную на планшете, мелодию будильника, прозвучавшего раньше, чем бы зашел к ней Маркус. Она решила немного его обхитрить, чтобы успеть до завтрака самостоятельно встать и привести себя в порядок, даже не убедившись, что жители дома еще не проснулись и незаметно пробежав по коридору к далекой двери. Сейчас девушка расслабленно принимала ванну на втором этаже. Звуки плескавшейся воды мелодично отражались от бирюзовых прозрачных плиток, которыми были выложены все стены, разделенной на два помещения, ванной. Она была достаточно просторной, и ее пространство еще визуально расширяли искусно подобранные плитки, которые отсвечивали множеством зеленых и голубых оттенков под светом, встроенных в поверхность потолка, водонепроницаемых плафонов. Можно было назвать это помещение произведением искусства. В первую свою часть, оно вмещало в себя углубленный бассейн с синим дном, благодаря которому он казался морской темнеющей бездной на фоне светлых бирюзовых стен. Стефания ассоциировала эти два различия, как границу между небом и океаном. И в детстве ей приходилось преодолевать свое же устрашение, подкрепленное картинками разыгравшейся фантазии, прежде чем нырнуть в глубину безмолвной водной глади. На самом дне, взглянув наверх, можно было увидеть теплые, неразборчивые лучики света, проникающие через толщь воды и бегающие по темно-синему дну, часто отражаясь бликами на стенах. Порой, чтобы увидеть что-то сказочное, нужно себя преодолевать. Именно с такими мыслями Стефания медленно плыла ко дну, удерживая в легких запасенный кислород, и на несколько мгновений усаживалась на гладкую пленку дна, глядя наверх. Полы ванной были устланы специальным голубым покрытием, имеющим тепловую функцию нагрева, и они со временем не отсыревали при случайном попадании воды, оставаясь такого же пастельного голубого цвета. Как и в любой комнате или коридоре особняка, здесь были повешены картины, которые отличались морской тематикой: красивый вид на пляж, где когда-то отдыхала семья Манфредов, когда они все еще были вместе. Кое-где красовались известные копии картин Айвазовского «Девятый вал» и «Буря на Ледовитом океане», глядя в которые можно было мысленно погрузиться в бушующие волны океана. Эти картины были дорогими, поэтому мама Стефании предусмотрительно заказала на них застекленные рамы, чтобы яркий свет и возможные брызги воды не оказали неприятных последствий для картин. Во второй части помещения располагалась сама ванна в отдельной комнате. В нее вела темно-синяя дверь, разделяющая ее с бассейном. По интерьеру и дизайнерскому решению комната была одной «композиции» с общим обликом всего помещения, и отличалась только пристроенной к плиточной стене бирюзовой ванной, закрытой перегородкой от посторонних глаз, и идущими вдоль одной стены туалетными кабинками, как было раньше заведено в приличных гостевых заведениях. Вдоль противоположной стены тянулось зеркало, обрамленное витражной рамой, и рядом с ним стояли автоматические раковины, между которыми стояли синие шкафчики. Там обычно хранились чистые полотенца, разнообразные мыла и гигиенические принадлежности с порошками для большой стиральной машины, располагавшейся рядом с заширменной ванной. Закончив водные процедуры, Стефания накинула на подсыхающее тело легкий шелковый халат, который на свету отливал позолотой на фоне розовеющей ткани, и тщательно вытерев темные, временно уменьшенные в своем объеме из-за воды, волосы, заплела их в нетугой хвост, давая им свободно высушиться. После этого девушка нанесла все увлажняющие крема, пахнущие ягодами из своих тюбиков, и поглядела на себя в зеркальное отражение. Карие глаза казались расплавленным шоколадом на фоне светлой, румяной кожи, и выглядели отдохнувшими после раннего пробуждения. Стефания повертела головой, наслаждаясь привлекательными чертами лица. Плавно проведя рукой по влажному пробору волос, она что-то высматривала в проницательном взгляде карих глаз. Но не найдя в них ответов на молчаливые вопросы, касающихся прибытия и обдумывающего сравнения с прошедшими годами жизни в чужом городе, Стефания моргнула и отвлеченно поправила шелковую ткань на плечах. Вдоволь налюбовавшись собой и немного засмотревшись на витражные разноцветные стекляшки зеркальной рамы, девушка отрыла принесенную объемную косметичку, которая в свое время была очень модной из-за меняющегося цвета передвигаемых пайеток, и начала делать макияж, приводя себя в должный порядок. Стефания получала особое удовольствие от данной процедуры и относила ее к одному из тончайших проявлений всеобъемлющего творчества, поэтому, не спеша, она аккуратно наносила декоративную косметику на свое, разрумянившееся после принятия ванны, лицо, и после каждого этапа оглядывала под разным углом падающего света. Спустя некоторое время, окончив делать макияж, Стефания, не особо заботясь о соблюдении порядка в своей косметичке, просто сгребла в нее рукой все, расставленные на поверхности шкафчика, баночки и тюбики, и, с удивлением, провела ладонью по практически сухим волосам. «Это как же я долго красилась…»: с этой мыслью, девушка распустила вьющиеся, подсушенные локоны и оставила косметичку на раковине. Легкой походкой покинув ванну, она решила первой разбудить своего папу.

***

Девушка тихо подошла к комнате Карла. Когда перед ней автоматически открылась дверь, она обвела взглядом пустующую застеленную кровать, и развевающуюся на легком ветерке светлую штору, наполовину занавешивающую открытое окно. Озадаченно моргнув и постояв на месте, кареглазая девушка отступила на шаг от закрывшейся двери и отправилась на первый этаж, где уже ждали ее прихода.

***

Я запахнула поплотнее халат и на ходу завязала пояс на небольшой шелковый бант, чтобы ткань не расходилась в разные стороны. Неужели, они уже встали? …Тогда почему меня не разбудил Маркус как вчера? Возможно, это папа его попросил не будить. Если это так, то я очень благодарна. Удалось отоспаться, и я вполне довольна нынешним пробуждением. Сейчас, главное, мне их найти. Я спустилась с лестницы и подумала, что они могут быть в гостиной. Если нет – в мастерской. А может быть, они и вовсе ушли на утреннюю прогулку. Папа в детстве, в особенные солнечные дни, поднимал меня очень рано, после чего мы в саду любили сидеть и наблюдать за, меняющимся за каждую минуту, рассветом. Обычно было прохладно, и я укутывалась легким пледом в своем кресле, чувствуя, как постепенно уходит сон, сменяющийся на заинтересованные вопросы, которые я задавала, задумчиво глядя на розоватую кромку неба, очерчивающую желтые оттенки облаков над встающим Солнцем. Спустя некоторое время, мама приходила к нам, неся в руках приготовленный завтрак на серебряном подносе, и садилась рядом с нами на ближайшее креслице, после чего мы вели долгие семейные разговоры за утренним чаем. Я прошла по главному коридору, и тряхнув головой, чтобы волосы не закрывали мне обзор своей завесой легких локонов, удивленно застыла в дверном проеме, вглядываясь в спину незнакомого человека. Он низко склонился над столом, не давая разглядеть, чем он занимался. Услышав мои затихшие шаги, незнакомец быстро провел рукой по столу, и обернулся, не сразу сконцентрировав внимание карих глаз на мне. Моргнув, я неверующе уставилась на пришедшего гостя. Лео. Он изменился... Передо мной стоял 28-летний брат, одетый по своему излюбленному уличному стилю – черная, расстегнутая кожанка, накинутая поверх полосатой коричневой футболки, из-под которой выглядывал широкий ремень с поблескивающей серебряной пряжкой, и серые джинсы, заправленные в, пользующиеся большой популярностью среди молодежи, темные оксфорды с удлиненным кверху язычком. Его темные волосы были гладко зачесаны назад, знакомо отдавая своей пышностью, и немногой всхохленностью с боков. Черты лица, спустя пять лет приобрели привлекательную зрелость, выказывающуюся в легкой темнеющей щетине на едва видимой части подбородка, и в грубо очерченных скулах. Под глазами были заложены тени от возможного недосыпа, а сами глаза поблескивали ярким отражением лучей Солнца, освещающих большую часть гостиной. Я открыла рот от удивления, и не двигаясь, разглядывала знакомого человека. Внутри бушевало море, разделенное волнами на два лагеря: поселившуюся в сердце обиду, равнодушно глядящую в прошлое и на стоящего неподалеку брата, не давая мне сделать шаг навстречу, и настоящая сестринская любовь, которая с замиранием того же сердца, была готова сорваться с места и заключить в объятия после долгой разлуки. Лео шевельнулся по направлению ко мне, а я уже, пересекши разделяющее нас расстояние в пару шагов, кинулась к нему, обвив руками спину, приятно ощущая под пальцами холодящую кожу черной куртки. До шеи мне уже было не дотянуться, и я зарылась своим лицом в его футболку, вдыхая знакомый и такой родной запах. Спустя несколько мгновений, я почувствовала тяжесть его ладоней на своих плечах, плавно перешедшую на лопатки, прикрытых легкой шелковой тканью, и как руки сильно прижали к своему владельцу, зажимая меня в ответных объятиях. Через пару секунд, я, не размыкая рук, слегка отстранилась и поглядела в непривычно большие глаза Лео, который улыбался своей характерной ухмылкой: - Я скучала, - чуть упрекающим тоном я заявила брату, и шутливо пошерудила по его спине. - Аааа… сестренка, - он шкодливо потрепал меня по чистым волосам, которые после прикасания заполнили ближайший витающий воздух тонким ароматом шампуня. Лео широко и порывисто улыбнулся, после чего я предложила ему сесть на один из небольших красных диванчиков, стоящих напротив телевизора. - Ты как здесь…? – присаживаясь на мягкий диван, я с любопытством посмотрела на приехавшего брата, который бесцеремонно плюхнулся на другой край диванчика и по-хозяйски разложил руки вдоль спинки. - Да… Я тут проездом, можно сказать, - как-то неестественно улыбнувшись, Лео почесал затылок и обратился ко мне, - Ты-то как, сестренка? Отец сказал, что ты на три года уезжала… - Да, я вернулась три дня назад. Ты бы видел, как обрадовался папа, - я весело подняла уголки губ, и, взглянув на свои руки, решила более спокойно начать разговор, который должен был давно многое прояснить, - Лео… нам тебя не хватало. Он перевел взгляд в сторону, чуть левее от меня, и едва заметно поджал губы. - Папа рассказывал, что ты приезжаешь раз в месяц… Но… почему ты не приехал тогда? – я не стала растягивать и прямо задала тот самый вопрос, который непростительной ношей висел на душе. - Я… хотел. Правда хотел, - будто не в состоянии усидеть на месте, брат дергано поправил свою куртку, пряча свои глаза от моего требовательного взора, - Но, знаешь… - Лео запнулся. Я поняла, что он хотел сказать совсем другое. Разнящееся с этим непринужденным тоном, но что он не хотел говорить, - Занятость. Да, занятость. Мне тогда пришлось подрабатывать у знакомого… - Занятость? Какая может быть занятость, Лео, когда нашему папе была так необходима наша поддержка? – холодно пронзая взглядом брата, нервно прикусившего губу и поглядевшего в мою сторону, который понял, что его обман не удался, я крепко вцепилась ногтями в мягкую обивку дивана. - Послушай… - он начал примирительным тоном, - Если бы я мог, я бы приехал, верно? Но сейчас-то мы все вместе, - брат с упреком весомо покачал головой, - Я приезжаю к нему почаще… - За деньгами. Оборвала как отрезала. Жестко, но я понимала, если не прояснить ситуацию сейчас, то в дальнейшем начинать подобный разговор будет бесполезно. Лео шумно сглотнул, просто уставившись на меня невидящим взглядом. Я заметила, как он немного напрягся. - Это не значит, что я его не люблю. Твердым, не терпящим возражения полушепотом он произнес свою фразу, глядя на меня исподлобья. Из всего детства я усвоила такой урок: когда брат начинал злиться, его либо нужно было обнять, либо отступать к другой теме, едва в его голосе слышалась непоколебимая твердость. Оболтусом он был всегда, но, когда дело доходило до похожего состояния, любой знающий его человек мог сказать: «Он говорит правду. Не стоит настаивать на чем-то ином». Выбрав вторую тактику, я спокойно перекинула ногу на ногу, и скрепив на коленях руки «замочком», перевела разговор в другое русло: - Я приехала три дня назад. Уже освоилась, кое-где побывала, - кивая своим словам, я краем глаза видела медленно расслабляющегося и прислушивающегося брата, - В другом городе совершенно не так, как здесь. Мама правильно говорила, что лучше всего только дома, - с улыбкой продолжила, - в нашем саду походила, вчера даже свою пиццу папе приготовила… - Ооо, я помню твою - фирменную, - с гордостью возведя медленно переменившийся мечтательный взгляд к потолку, он на секунду направил его на меня и уточнил, - с пармезаном? - Конечно, с пармезаном, - я легко посмеялась, вспоминая, как брат рвался самым первым ухватить кусок пиццы с главного блюда на ужинном столе, соревнуясь с папой. Мама тогда хохотала, наблюдая за моими попытками вынести из гостиной остывающую пиццу, а я только успевала уворачиваться от цепляющих воздух рук отца и шлепать по прозорливым рукам, так и норовившим выхватить хотя бы маленький кусочек, брата. Можно было бы назвать это забавной семейной идиллией, однако, на тот момент, я негодовала, принимая все происходящее за что-то несущественное и назойливое. «Было да было»: сказала бы я, но, когда произошла череда жизненных обстоятельств, которые нас навсегда разлучили, я поняла, что не ценила в полной мере того, что имела. А в дальнейшем, если захочется восстановить мозаику, то мне не хватит разбитых кусочков. Какие-то исчезли навсегда. - Приезжай к нам чаще. Просто так, - спустя минуту, я, добавив теплых ноток голосу, попросила брата о больших встречах. Лео непонятно дернул головой, и улыбнувшись только губами, оставляя свой взгляд немного отрешенным, кивнул: - Хорошо. Я вздохнула, и молча разделяла тишину в гостиной, наслаждаясь присутствием родного человека. Значит, любит… Его сердце не зачерствело, как я думала раньше. Требовать внимание к себе – было бы высшей степенью эгоизма. Мне было достаточно услышать о папе, даже если Лео так и не объяснил, что его остановило приехать в тот роковой день. Он любил и любит до сих пор, что очень важно, даже если нет оправдания прошлым ошибкам. Знает ли это сам отец? Спустя некоторое время, брат, ранее расслабленно откинувшись на спинку дивана и просто глядя в потолок, склонил голову на бок, скользнув взглядом ниже моего лица. Из-за немного распустившегося пояса, который я совсем позабыла подтянуть после небольшого наклона во время разговора, открылся весьма непристойный вид на декольте, и я автоматически его запахнула. Мало ли на что бросится взгляд слушающего человека. - Может, чаю? – вежливо предложив, я приподнялась с дивана, ожидая услышать положительный ответ. - Нет, нет, - оглядывая меня, брат поспешно усадил назад, неслабо дернув меня за свободный шелковый рукав халата. Я со смешком плюхнулась на свое место, удивленно на него взглянув: - Знаешь, я бы не стала отказываться, зная, что сейчас принесут вкуснейшую пиццу. - Да ладно… с этой пиццей, - нерешительно посмеявшись на мою реплику, брат шипяще пропустил воздух сквозь зубы, готовясь мне что-то сказать, но я ему не дала: - Лео, я очень хочу, чтобы ты знал, - глубоко вздыхаю перед своей исповедью, и через несколько секунд, как по течению, слова сами полились рекой из души, - мы с папой тебя очень любим. Знаешь, когда ты съехал от нас… он не мог себе найти места. И я скучала вместе с ним. Как вспоминала наши походы в парк или… как мы устраивали на твоей кровати грандиозные бои подушками, помнишь?.. всегда задавалась вопросом: почему это прекратилось? Где ты? Тебя… не было рядом, а мне нужна была поддержка, - мой голос стал звонким предвестником грядущих слез, и, я, не глядя на брата, почувствовала, как он сел ближе. Я пыталась успокоиться, не желая плакать при только что приехавшем брате, и взяла его за руки. Колючий холодок пробежался по моей коже, но не убрав рук обратно, я положила голову на плечо Лео, и близко придвинулась. Мое сердце было готово выскочить из груди, и я постепенно успокаивала его ритм, тихо повторяя самой себе «Но он вернулся. Он вернулся…». Сидя с закрытыми глазами, я почувствовала его невесомое прикосновение, идущее от мочки уха до прикрытой халатом выпирающей ключицы, и буквально расплылась в объятьях Лео – другая рука, аккуратно освободившись от моих, крепко обняла со спины, мягко потирая плечо. Я положила свои руки на колени, уткнув лицо в его шею, и чувствуя острые иголочки едва заметной щетины, с приглушенным смешком потерлась о них лбом, вдыхая исходящий от одежды запах мяты и одеколона, который, к слову, мне никогда не нравился, но всегда ассоциировал с собой моего брата. …Теперь все будет по-другому. И в этом я не ошиблась. Рука Лео, до этого приятно массирующая плечо, с силой придвинула меня еще ближе к своему владельцу, пока вторая выводила незатейливые узоры на чувствительных местах моей шеи, и будто по какому-то щелчку, она переместилась к кромке халата и слегка ее отодвинув, начала потирать основание груди. Я начала медленно отодвигаться. Мне это не нравится. Мое умиротворенное состояние окончательно улетучилось, когда Лео грубым рывком подтянул меня обратно. - Л-лео, ты чего? – с непонимающим смешком, я слабо, но настойчиво отодвинула его ладонь от халата, и Лео, нервно дернувшись, резко впился в мою шею горячими губами, медленно наседая, тем вдавливая меня в обивку дивана под тяжестью своего тела. Я ощутила, сдавливающие гортань, тиски накатывающейся паники, и мой голос отражал постепенное осознание происходящего, - Лео, п-перестань! Я с силой пыталась отпихнуть его от себя, и ерзая под ним, спускалась по диванной спинке, со страхом осознавая, что мое сопротивление гораздо уступает его настойчивому и пугающе-решительному настрою. Когда Лео наконец оторвался от моей шеи, оставив на ней горячие влажные дорожки поцелуев, наши взгляды столкнулись. В его глазах плескалась жестокость. И нездоровое желание. Это мне напомнило взгляд мужчины, напавшего в городе на Маркуса. Но это не было алкогольным опьянением. Застыв, я пригляделась внимательней: это не сами глаза были большими, а их широкие черные зрачки, окруженные тонкой нитью темной радужки. Сознание в гудящей тишине тихо выдало причину происходящего: Наркотики. Вот что он стряхнул со стола, когда я вошла. Лео грубо схватил меня за шею, сильно сдавливая ее и не давая мне глубоко вдохнуть и без того нехватающий кислород. Я отвела свое лицо, едва почувствовала его дыхание на своих губах, и ощутила, как бант на поясе настойчиво и окончательно развязывается. - Нет, Лео! Пожалуйста, - я начала бессильно рыдать, и в груди нарастало липкое чувство страха, не дающее мне собраться, - Лео, ты же мой брат… С ума сошел?! - я почувствовала, как меня начало лихорадить, и трясущимися руками пыталась оттолкнуть его, но с каждой слабеющей попыткой я обреченно понимала свою беспомощность. Он не дал мне спуститься по спинке дивана, рывком подтянув за шею на уровень лица, и по-гадски развязно начал говорить, заключая мои руки в одну свою, пресекая любые «неудобства». - Знаешь, могла бы сама сказать, что этого хочешь, - я проигнорировала надменный смешок, пытаясь предплечьями закрыть оголенный верх, - Ты же мечтала об этом, да? Ты говорила, что любишь меня? Так докажи. Я усиленно пыталась отодвинуться со словами «Лео, ты не в себе», которые, конечно, не возвели на него никакого эффекта, и, к моей большей неприятности, только подогрели желание. Он нагло поддакнул, и одним жаждущим движением лизнул мою щеку, после переведя свое внимание на шею. Я громко всхлипнула, неприязненно вытирая его слюну о свое плечо, еще прикрытое тканью халата, и с ужасом осознала, что мои руки настойчиво отнимают от груди. В этот момент я сказала весомое, но ослабшее «Я ненавижу тебя», и увидев лишь похабную ухмылку брата, отвернула голову в сторону. Это не означало, что нужно было сдаться. Я не переставала ерзать под больно давящей тяжестью его тела, и едва сделав последний рывок вперед, почувствовала, как меня толкают обратно на мягкую обивку дивана. Вот здесь-то я и поняла, что произойдет что-то безвыходно ужасное и мерзкое. Я не надеялась на чью-то помощь, горько понимая, что в доме мы одни. Паника, смешанная с ненавистью и одним, мелькающим из раза в раз, вопросом: «Неужели, он мне был когда-то родным братом?», выдавала только жалкие попытки остановить Лео, который, явно наслаждаясь своим превосходством, растягивал удовольствие и мое унижение, медленно перебегая взглядом от моего заплаканного лица к своей руке, которая невесомо дотрагивалась до набухшей, трясущейся от немых рыданий, груди. Лео наклонился к мой шее, обдав жарким теплом ее кожу, и вальяжно давая мне «насладиться» неприятной близостью, проводил тягучую влажную дорожку поцелуев. Я закрыла глаза, обреченно подергивая запястья рук в его тисках, и, когда он вдруг неожиданно укусил шею рядом с сонной артерией, я дернулась и воскликнула, широко распахнув глаза от резкой пульсирующей боли. …Маркус! Он находился в шаге от дверного проема гостиной, и непонимающе наблюдал за происходящим. Его индикатор медленно наливался желтым цветом, и озадаченное выражение лица выдавало глубокие мыслительные процессы. Я как никогда была рада видеть эти зеленые глаза. Я с надеждой в них заглянула, но та постепенно начала угасать, когда Маркус продолжал стоять на своем месте. Он просто смотрел. Я покачала головой, зажмурив глаза, из которых рекой лились обжигающие слезы, и обреченно всхлипнула, отворачивая голову от своего нареченного «помощника». Когда Лео переместил свою ладонь на грудь и жестко ее сдавил, ни жалея ни меня, ни своих сил, я издала вопль, склонившись головой за его плечи, и вдруг, захлебнувшись нахлынувшим воздухом от просияния, взглянула на знакомого андроида и из последних сил выкрикнула ему указание: - Маркус, сними его с меня! Желтый индикатор мелькнул красным цветом, отражаясь решительной, сознательной хладнокровностью на лице андроида, и он, сорвавшись с места, быстрой, твердой походкой пришел мне на помощь. Спустя секунду я почувствовала, как неведомой силой от меня «отлипла» обуза, больно сдавливающая и подминающая под собой, и бессильно упала на бок, немного отпружинив от мягкой обивки сидения. Волосы наполовину закрыли мое лицо, и я пыталась утихомирить головокружение, подавляя подкатывающуюся к горлу тошноту. Маркус крепко взял Лео за шиворот кожаной куртки и откинул того на ковер, в сторону главного выхода. Я закашлялась и убрала волосы с лица, садясь на краешек дивана. Обессиленно подняв голову, я посмотрела на протянутую руку андроида, и помедлив, благодарно за нее схватилась, почувствовав ее приятную прохладу, обвивающую мои дрожащие пальцы. Маркус помог мне подняться, и едва я сделала шаг, в глазах потемнело, и, чувствуя, как подкосились ноги от нахлынувшей слабости, я покачнулась, упав прямо в его выставленные руки. Оправившись, я аккуратно выпрямилась, и увидела, как Маркус озабоченно заглянул в мои глаза, которые у него самого лучились неподдельным теплом. Невольно сравнив их с жестоким взглядом развалившегося на полу брата, и почувствовав обращенную ко мне жалость, я зарыдала с большей силой, столь явно ощущая контраст и представляя, что было бы, если бы Маркус не зашел в гостиную. Я не расслышала его беспокойный вопрос, и освободившись от еще поддерживающих меня рук, поспешила покинуть эту комнату. Мне нечего было чувствовать, кроме жгучей в груди ненависти, разливающегося по напряженным стрункам нервов, облегчения и… унижения, острые иглы которого больно кололи по воспоминаниям и всем уязвимым местам, которые, я тотчас, закрыла от посторонних глаз, скорее запахнув халат и туго завязав узел на его поясе. В паре шагов от главного коридора, я на ходу, успокоительно втянула носом воздух, и как можно жестче, насколько позволял мне мой ослабший голос, процедила покачивающемуся Лео, который еле-еле встал с пола, и которому хорошенько приложилось по голове, несмотря на смягчающий удар ковер: - Чтоб тебя здесь больше не было. Я окинула его ненавистным взглядом и стремглав выбежала из гостиной, не дожидаясь, что он мне ответит. Краем глаза заметила, как тот болезненно схватился за голову. Вот и поделом. На бегу, беспрестанно вытирая рукой накатывающие слезы, я неприятно ощущала в душе клокочущую злобу, что смешалась с отвратительным предательством брата. Она стремительно превращала когда-то нежную любовь в жгучую и обидную ненависть.