Через программу к чувствам

В жизни каждого происходят счастливые события. Иногда, забредая на шахматную доску и перепрыгивая со светлых на темные клетки, мы делаем несколько одинаковых ходов. Белые квадратики подряд, как принято в жизненном своде правил, чередуют тепло, счастливые улыбки, исполнения заветных желаний. А иногда на судьбу накладывается черная тропинка из ходов, и как бы человек не лавировал, несчастно попадает под ее удары. Как правило, они бьют печалью, разочарованиями, и нередко добивают огорчением. Счастливое событие кажется более счастливым и ценным тому человеку, который прошел этот путь. Словно шаг навстречу пробивающемуся рассвету после мрачного заточения в ночной темноте. Любая мелочь сладостно подкрепит душу после тяжелого падения. Любое действие откроет глаза на иное переосмысление прошедших событий. В конце концов, даже мимолетное счастье поможет отвлечься. Стефания, лучистым взглядом провожала легкое движение рук отца, слабо сжавшее ее ладони. В небольшую комнату проникали дневные лучи Солнца, скользя по деревянным, лакированным половицам, каменному камину, с которого свисали зеленые побеги декоративного плюща, мягкому макету белоснежной совы, поселившейся в заглавии синей, узорчатой стены, и просторной кровати, на которой спокойно располагался Карл. Девушка была наполовину счастлива. С недавних пор у нее все считалось половинным. Папа очнулся, но он по-прежнему лежал в кровати, прицепленный пикающими датчиками. По коридорам особняка мог пройтись андроид, но за дверью комнат слышались шаги, не принадлежащие Маркусу. Небольшое множество мыслей роились в воспоминаниях, и, навевая на едва взбодрившийся образ отчаянную грусть, застилали глаза слезной пеленой. Словно давали выбор на тоненькой границе сознания: либо отпущение с тяжелым сердцем, либо осознание с легкой россыпью капель, стекающих по щекам. Стефания мнимо опустила полог противоречий, внимательно вслушиваясь в размеренный тембр папиного голоса. - …Никто не мог предугадать. Человек может думать, что он могуч, - снисходительный смешок, - но он никогда не ожидает, что его может подвести собственное тело. Карл слабой рукой легонько поглаживал Стефанию по голове, разбавляя глубинное повествование тихим, редким смехом, расслабляющим притихшую девушку. Она, поудобнее устроившись на краю кровати, аккуратно опустила голову на грудь отца и неперебивающе внимала его словам. Ее поддетый задумчивостью взор был направлен на застекленный, подаренный портрет, поставленный на ближайшую дубовую тумбочку. Глядя в старательно выведенное простым карандашом лицо Лео, она неопределенно хмурилась, краешком сознания раздумывая о его «подбитом» состоянии и дальнейшем отношении к своей семье. Вернется ли он? Будет ли плакать, стоя на коленях в коридоре, как в недавнем сне? Или продолжит свое темное дело, изредка заставая ее дома? Одно было очевидно: он встанет на ноги. А дальше – как лягут карты. Тем временем, Карл молчал. Дав себе поразмыслить в безмолвной тишине, он, в конце концов, нежно заправил мягкую каштановую прядь за ухо дочери. - …Ты его любила? Стефания отвлеклась от разглядывания ею нарисованного портрета и вопросительно отвела взгляд в сторону: «Он о Лео?» Столь незаметная, пробежавшая по словам тоска относилась к иному человеку. Стефания закусила губу, сообразив о ком спросил отец, и поразмыслила над неудобным вопросом. Одно дело, когда ты открываешь правду самому себе в глубинных размышлениях, другое, когда впервые произносишь это вслух. Сам вопрос был подан маневренным пониманием и скромным интересом мудро предположившего человека. Стенающаяся душа отторгала очевидный ответ, как это обычно бывает, когда на кону решение искренности. Хотя… что ей было терять? У Стефании остался только отец. Кто, как не он, может разделить ее горечь потери? Искренняя любовь смыла колебания перед тихим ответом: - Да. Очень. Карл тягостно вздохнул, продолжая медленно гладить каштановые волосы, запутавшие в прядках бликующие лучи дневного Солнца. - Понимаю, - заботливая поддержка утонула в размышляющей паузе, - Маркус успел стать членом семьи. А ведь только недавно я осознал, что он был мне сыном. И все же, упоминание о чем-то в прошедшем времени, влечет за собой определенное, подсознательное огорчение. Часто поморгав глазами, Стефания начала тяжело дышать. Папа не мог видеть ее слез, но мог услышать. Вспомнив рекомендацию доктора, Стефания затихла и втихомолку ловила слова, подающиеся откуда-то сверху и откладывающиеся на освещенное, гладкое покрывало. - Питер не такой, - с едва заметной лихвой заметил отец, - Мне помнится, и Маркус был таким же... Да. Различие было явным. Маркус постепенно делал шаги, скрепя мнимыми стекляшками треснувшей программы. Когда Питер самозабвенно выстраивает проекции умозаключений. Сдавленно кашлянув, Карл поудобнее устроился на подушке и начал неспешно перебирать слова, вдумчиво поглядывая в сторону открытого окна с развевающимися занавесками: - Когда мне его подарил Элайджа, я был совершенно недоволен новоиспеченным помощником. К слову, первые недели я этого и скрывать не боялся. И как Камски узнал, что Мэгз прекращает у нас работать, до сих пор для меня остается загадкой. Хотя то, как своевременно он предложил свою помощь, можно по сей день оценивать по достоинству. И вот представь: в нашем доме объявляется некий андроид. Где это видано: сделанный по специальному заказу! Единственный в своей линейке андроид, – художник восторженно рассек воздух рукой, - Знаешь… Это было до того необыкновенно понимать, что рядом с тобой находится искусственный интеллект, плод людского прогресса с видом настоящего человека, - да. Стефании однажды тоже предоставлялась возможность столкнуться с подобным неприятием и легким всплеском восхищения. Она приглушенно посмеялась, и, уютно поежившись в теплых лучах, продолжала слушать рассказ папы, - Вначале, как я говорил, не питал приязненных чувств. Но потом, видя равнодушие машины, мудрые глаза которой не могли не обладать задатками чего-то… возвышенного, решил постепенно рассказывать Маркусу о внешнем мире. Он слушал внимательно, не перебивая. Через какое-то время начал задавать вопросы. И я с радостью ему отвечал. Прошло еще больше времени, и я замечал, что Маркус стал более оживленным, и начал делать то, чего раньше не совершал. Пусть это было ему трудно или иногда получалось неудачно, но он пытался делиться своим мнением. Делать рациональный выбор. Стараться понять, переосмыслить, - Карл в немом восхищении перевел дух. Показатели кардиомонитора запикали с чуть большой частотой, не обращая на себя людское внимание. Старый художник, пребывая в думах своих воспоминаний, машинально поглаживал гладкие волосы дочери, и, спустя мгновение, вынырнул из молчаливого состояния и с глубинным смыслом в завершение изрек, - Недавно, я подвел итог. Стефания, навострив уши, заинтересованно качнула головой. - Тот Маркус, неосознанно улыбающийся мне по утрам, послушно повинуясь и одновременно с этим находясь далеко от меня, остался в прошлом. Рядом с нами держался как раз тот Маркус, в котором я разглядел духовное начало. Он постепенно становился живым и смог стать нам дорогим человеком. Я рад, что он оставил в наших жизнях своеобразный отпечаток, и то, что мы ему дали, Маркус успел взаимно возвратить. Он подарил нам любовь, хотя сам об этом не догадывался. Прохладный ветерок, еще не согретый дневным теплом, мягко задел край плотной шторы и, невесомо отодвинув его, проник в светлую комнату. Пролетев пару метров, он подхватил несколько шоколадных прядок и разметал их по продолговатым складкам чернеющего покрывала, на прощание освежив повисшую тишину. Стефания, следя за течением рассказа, узнавала себя в своем отце. У нее все начиналось также. Неприятие. Смирение. Любопытство. Вместе с чередой отношений, бок о бок пришли и чувства. И любовь. - Бьюсь об заклад, из него бы вышел славный малый, - горько улыбнувшись, Карл отрешенно остановил, обесцвеченный старческими годами, взор бледно-голубых глаз на покачивающихся верхушках деревьев, что отражались в стеклянной створке открытого окна. За пару дней осень заволокла под купол летние, угасающие огоньки всей террасы Лафайет-авеню. Окунула в бордовые и желтые краски хрупкие листья подзамерших деревцев и пожухших кустарников. Медленно, но, верно, наступала зима. Стефания приподняла голову, с минуту, не чувствуя приятное прикасание посторонних пальцев к своим волосам, и внимательно посмотрела на задумавшегося отца. Они оба потеряли в пространстве черных клеточек шахматной доски дорогую и значимую часть своих сердец. Маркус, согласно теории души, не мог погибшим невидимо пребывать вместе с ними. Это и не успокаивало девушку. Он просто ушел. Из их жизни. - Папа? - Да? Тишина пощипывала темные глаза. Спокойствием веяли светло-голубые. - Мне так не хочется отпускать Маркуса, - шепот отчаяньем вознесся над, спрятавшей лицо в теплые складки покрывала, девушкой. - Знаю, милая, - Карл покрепче, насколько позволяли ослабевшие руки, обнял Стефанию, - Знаю. Тихие всхлипы длительные мгновения мучали девушку, пока она тихо не провела успокоительную черту: - Нам придется жить дальше. И… папа, мне… Каштановолосая голова легонько поднялась с груди. Стефания сомкнула губы. Ей осталось вслушиваться в неспешное сопение заснувшего папы. Утомленный всплеском эмоций и воспоминаний, он незаметно для себя погрузился в грезы, оставляя девушку наедине с собой. Она не была огорчена. Понимающе кивнув дремлющему папе, Стефания заботливо расправила собравшееся одеяло, и, прощально проведя рукой по нешевелящимся пальцам, встала со скрипнувшей от облегчения кровати. Спустя минуту в комнату зашел андроид, мерцнув голубым диодом в потемневшем коридоре и, подойдя к машинной установке, о назначении которой Стефания не знала, начал водить пальцем по экрану. Проследив за что-то печатающим Питером на проекции клавиш, девушка еще раз окинула взглядом светлое помещение, и, поправив плечики жемчужного свитера, неторопко направилась в ванную комнату.

***

Однако, как хорошо звучит факсимильная фраза: «Надо жить дальше» Словно итог горестных событий, печальным напоминанием осевших на человеческие плечи и изредка кружащих голову мелькающими картинками. Отпечаток происшествий и столь поднимающая дух фраза. Каким бы не был контраст, правда остается правдой: Жизнь всегда будет продолжаться. Всегда. Исключения шепчут о сводимых счетах. Громко воспевает претерпевший несчастье человек. И, несмотря на огорчение, всё продолжает идти по жизненному циклу. Так и Стефания. Как бы мысленно она не перерезала мнимую связь, протягивающуюся далеко-далеко, в сторону Стредфордской утилизирующей свалки, пушащиеся края ниток запутывали теплые видения, в последствии меняющихся на пустующую безысходность. Когда она выслушала Карла и скинула тяжелый груз с души, облегчив свою ношу, начала ощущать прибывающие силы. Морально подтянувшаяся и более собранная, она, в отрешенном спокойствии, продолжала будничную жизнь. Приняла ванну, тихо водя пальцем по безмолвной глади бирюзовой, кристальной воды. Немного подкрасилась, став реже вглядываться в свои черты лица. Казалось впредь обыкновенным для любования. Переоделась в черное платье, в котором впервые перешла порог дома после трехлетнего отъезда, и заплела волосы в тугой хвост, немного поморщившись на болезненно натянутые резинкой волоски. Она начала завтракать в обеденное время. Подмечая сбившийся режим и побеспокоившись об индивидуальном рационе Карла, Стефания забывчиво кинула в сторону гостиную «Телевизор», который тут же показал меняющиеся кадры какой-то передачи, и медленно уселась за обеденный стол. Спустя какое-то время прострации, вошедший андроид развеял своим присутствием вдумчивые нотки, пляшущие в застывших глазах девушки, и та отвлеченно поглядела в лазоревые, стеклянные очи Питера. - Что Вы предпочтете на завтрак? – учтиво наклонившись к ней и безмятежно сцепив руки за спиной, Питер слегка склонил голову на бок. - Я? Ааа… – Стефания опомнилась, и, растерянно похлопав ресницами, озадаченно поджала губы. Впрочем-то, у нее и аппетита не было. Но что-то перекусить было надо, и, девушка, с легкой улыбкой, впервые озарившей ее лицо после ночных событий, свободно обратилась к выжидающему андроиду, - Да мне бы что-то нетяжелое. Можешь принести салат с кофе? – поспешно добавила, - Крепким? Питер услужливо кивнул и в скорейшем времени принес из кухни щедро приправленный салат на серебряном подносе. Поставив его перед Стефанией, любопытно оглядевшей наполненную тарель и поблескивающие рядом с ней столовые приборы, он принял благодарность и отошел на шаг назад к большому окну, выходящему на крайнюю часть осеннего сада. Девушка аккуратно подула на дымящийся напиток в горячей кружке, и осторожно отпила горчащую жидкость. В гостиной раздавалось только тихое потрескивание деревьев, нещадно вырубаемых браконьерами в незнакомом Стефании фильме, да постукивание звонких вилок о фарфор. Гостиная на несколько предзимних часов задержала яркий солнечный свет, разбрызганный по пушистому, белому ковру, гладкой крышке пианино и небольшой части помещения, в которой темнела одинокая, запертая дверь мастерской. Спустя некоторое время, Стефания, отчасти подкрепившись, отложила вилку в сторону и вопросительно повернулась головой к невозмутимому Питеру. «Стоит как над душой» - Питер, можешь чем-нибудь заняться, - неуверенно предложив игру на пианино, она с удивлением получила отрицательный ответ: - Я не могу выполнить приказ, не получив более точных указаний. Назовите композицию, которую нужно сыграть, - Стефания настолько удивилась, что улыбчиво закашлялась, сравнивая манеру Маркуса и Питера. Оказывается, первый был намного мягок, внимая неоднозначным, но простым просьбам. Питер же был беспристрастен и вел себя как настоящая машина. До небольшого смешка довел этот контраст, и девушка предложила на авось: - Хорошо. Можешь сыграть «Hold On»? Под испытующим взором карих глаз, индикатор налился желтыми оттенками и после раздумывающего мгновения вернулся в нормальное состояние. - Извините, но в моей базе данных этой композиции нет. Почему-то Стефания не изумилась этому ответу и снисходительно качнула головой. Она знала, что подаренный сборник был эксклюзивным, и, единственным в своем роде, творением неизвестного композитора – давнего друга Карла Манфреда. В душе незаметно разлилось некоторое удовлетворение. Эта песня была дорогим воспоминанием, и не потерпела бы бездумного вторжения в свои покои. Стефания тряхнула головой и решила для себя: а почему бы не разговорить Питера? Если андроиды такие, то ей не хотелось иметь с ними дело. Но… ведь папе удалось одухотворить Маркуса. Может, не все потеряно? Есть лазейки, ведущие с стрункам спящих чувств и спрятанных эмоций? …Тепло сцепленные руки в ночной темноте. Внезапное воспоминание терпко осыпалось на порумянившиеся щеки, и в относительном спокойствии твердо закрепило в сознании: Маркус был необыкновенным андроидом. Никто не может являться в сравнении с ним. Стефания, в задумчивости замерев в полуобороте на мягком стуле, переключила внимание на Питера. Юноша в полном спокойствии смотрел перед собой и не реагировал на уткнувшийся в него посторонний взгляд. - Питер, - бирюзовые глаза колко, как показалось девушке, глянули из-под прикрытых век, - Что ты думаешь обо мне? «Эксперимент» Смелый, резкий и не по ситуации, как мог бы подумать любой человек, вопрос прозвучал в тихой гостиной. Бестактность прямо глядела в глаза любопытствующей наивности. - Моя программа не включает в себя размышления над субъектами и объектами окружающей среды, - с расстановкой отозвался Питер, неестественно поведя бровью. Сей жест был повторен Стефанией, и та, облокотившись локтем на столешницу, продолжила нащупывать выпирающие кирпичики в гладкой, неподдающейся стене. - Но ты же можешь описать окружающих людей по их указанию? Питер, аккомпанементно померцав голубым диодом, нашелся, пребыв в размышлениях пару секунд: - Да. В карих глазах загорелся любопытный, торжественный огонек. - Расскажи, что обо мне думаешь? - Моя программа не включает в себя размышления над субъектами и объектами окружающей среды, - судя по переменившемуся взгляду Стефании, бестолково повторил Питер. Машина машиной. - Ты уже это говорил, - краешком сознания понимая, что весь этот спектакль ведет «в никуда», и, что все-таки она поступает по-детски комично, пытаясь достучаться до рационального интеллекта с ограниченными возможностями, Стефания упрямо поджимает губы. Не реагируя на воцарившуюся тишину, она делает последнюю попытку, ощущая в кончиках пальцев нервное подрагивание, - Хорошо, Питер. Опиши меня. Питер с придирчивым, как показалось девушке, вниманием вперился в ее лицо мерзлым, размышляющим взглядом. Уж было ли программе известно, как от нее дотошно добиваются того описания, которое мог бы дать только самый заядлый человек? Будь то, «хорошие», «добрые» или «умные» свойства девушки, сидящей рядом. Конечно, нет. Тем временем, иннервация веселенько пробежалась по измучанным, неотдохнувшим от эмоциональных, краткосрочных колебаний, нервным окончаниям. - Ваш рост составляет один метр семьдесят сантиметров, телосложение эктоморфного типа, лицо имеет круглую форму, - Питер повел рукой в утверждающем жесте и размеренно отчеканивал слова программного сканера, - Радужки миндалевидных глаз имеют темно-коричневую пигментацию… - отрешенный взгляд тех самых глаз медленно и невидяще посмотрел на поредевшие заросли кустарников, тянущихся вдоль кирпичной перегородки. Стефания глубоко вобрала в легкие воздух, и, уже не вслушиваясь в описание признаков собственной внешности, глухо бьющее по ушам, осознанно претерпела безуспешность названного эксперимента. «Бесполезно оттаивать айсберг зажжённой спичкой» Иголочка раздражения легонько кольнула по нерву, и досадливо, но с чувством махнув рукой замолкнувшему андроиду, девушка коротко поблагодарила Питера за завтрак и пошла в мастерскую.

***

«Ну как так можно?» В мыслях укоряя непонятливого андроида, Стефания неспешно раскладывала, разбросанные по полу кисти на деревянной столешнице. В мастерской царил беспорядок, сразу бросающийся в поле зрения вошедшего человека. Полы штор были небрежно откинуты в стороны, открывая вид на приоткрытую створку стеклянной дверцы. Стефания развела руками тканевые полотна и, слегка толкнув прозрачную панель, дала проветриться душному помещению. Старательно отводя взгляд от промокшей, кровавой тряпицы, она брезгливо подхватила белый кончик двумя пальцами и как можно быстрее выбросила ту в мусорную коробку. Поежившись на сжимающие объятия залетевшего ветерка, девушка подняла глаза на мансарду и с грустным удивлением заметила, насколько осенняя прохлада преобразила их сад. Газонная трава, поблескивая остатками дождевых капель, заметно поредела, кое-где обнимая земляные проплешины. Небо было грифельных оттенков, освещенное тусклыми лучами ясного Солнца и украшенное, бегущими в одном направлении, пышными облаками. Деревца, огораживающие садовую площадь, печально покачивали сиеновыми верхушками, возвышаясь над близкой оградкой пожелтевших кустарников. И лишь мимолетная перекличка высоко летающих птиц доносилась до одиноко внимающей тишине Стефании. Осень медленно покидала Детройт, даря прощальную улыбку его обитателям, и приветственно протягивала руку приближающейся зиме. Стефания мысленно помахала золотому времени года, протяжно ведущего за собой забранные воспоминания минувших дней, и, проникнувшись легким, лирическим настроением, мягко вернулась к наведению порядка. Она прошлась по всей мастерской, заметая все следы жуткой ночи, и, по окончанию своих действий, плотно закрыла стеклянную дверцу мансарды. Не улетучивающаяся прохлада все еще стояла в помещении, и девушка, морозно поведя плечами, подошла к невысоким шкафчикам и вынула из безстворчатой полки велсофтовую ткань, которой обычно закрывали холст. Накинув материю на спину и завязав из концов плотный бантик, держащий ту на шее, Стефания медлительно прошлась к желтому, стальному подъемнику, спиной уютно ощущая согревающее тепло. Кровавых капель не было в действительности, но они виднелись опущенным вниз глазам. «Лео» Жалость тихонько встрепенулась в сердце, и тут же забралась в его глубины, напоминая о значимой обиде. Брат перешел черту, каким-то образом перечеркнув все теплые, совместные воспоминания. Вот так просто. За несколько длительных, стужащих кровь в жилах, мгновений. Некомфортно вздрогнув, Стефания подняла голову вверх. К картине. Аквамариновые краски по-прежнему лежали плотным слоем на безликом изображении. Чего-то не хватало. Какая-то деталь отпала от красочной мозаики, и пустующее место занимали бирюзовые потеки размашистых мазков. Тонкие брови сдвинулись над переносицей, подчеркивая залегшую между ними морщинку. Девушка озадаченно склонила голову на бок, непрерывно комкая пальцами белую манжету своего платья. Плотно сомкнутые губы, ширококрылый нос. Плавный изгиб шеи, черной краской переходящий в массивные плечи, и очерченный подбородок, утопающий в голубом растворе красок. Большая картина. И один изображенный человек. Спустя осмысляющие три минуты, Стефания с восхищенным удивлением и недоумением оттого, как раньше не догадалась до этой истины, признала в нем Маркуса. - Ну, точно! Конечно же! – подразумевающим ясность тоном воскликнула девушка, довольная приятным, неожиданным открытием и еще более восхищенная творением отца. До чего же восхитительно додумываться о принадлежности таинственного натурщика в довольно стилизованной картине. «Знал ли это сам Маркус?» Отходя от произведенного впечатления, Стефания перевела застывший взгляд в сторону сада. Печально подумав, что будь с ней рядом, он непременно бы порадовался. По-своему. Чуть сдержанно, благодаря своему постоянному спокойствию. И очень ценно, питая неподдельную любовь к Карлу. Почему-то Стефании это казалось столь явным, как бы на самом деле являлось действительностью. Что-то упрямо подталкивало девушку, невинно не верующую в то, что Маркус окончательно оставил их с папой, размышлять о нем, как о живом. Образ пристрелянного андроида не хотел вязаться с утопической реальностью. Словно Маркус мог зайти в дверь мастерской и, приветливо взглянув на Стефанию, подойти, неслышно ступая по серому полу. И протянуть ей одну из ракеток, сжатой в смуглой руке, с озорным, вторящим когда-то произнесенною ею фразе, предложением: - Поиграем? Девушка бы не растерялась, и знакомым бы движением напялила на его голову кепку, оставленную на дальнем конце стола, при этом не менее шаловливо улыбаясь: - Непременно поиграем, - наблюдая за крепкой рукой, поднимающей козырек кепки, девушка бы игриво добавила, - Если не будешь поддаваться. Малахитовые искорки нежно залегли бы на бархатистую гладь кофейного взора, и прохлада вновь настигла бы тепло, передавая из руки в руку поблескивающее древко предлагаемой ракетки. Видение отозвалось невыносимой тоской в девичьем сердце, и Стефания, вдруг всхлипнув, бессильно прижала ладонь к глазам, закрывая беззащитные слезы от окружающего мира. Проклиная людскую безрассудность и жестокость, девушка в отчаянии закусила алую губу, и тут же стала винить себя в том, что из-за неопределенности, ранее бушующей во влюбленном сердце, она не успела в последний день обнять Маркуса. Вовремя признаться в своей безотчетной любви, не взирая на цвет различия крови. И в конце концов, что не успела попрощаться с ним. По-настоящему, по-человечески. В исступлении нахлынувших эмоций, Стефания успокоительно вдыхала через нос воздух, надолго задерживая в дрожащих легких. «Единственное, что я могу сделать для него…» Карие, полные слез глаза невесомо пробежались по синему полотну незаконченной картины. «…Дорисовать портрет» Внутри подсказывала наставница-надежда, что это облегчит тяжесть потери. Растерев влагу по лицу, девушка с непоколебимой твердостью приблизилась к металлическому столику и начала неистово шерудить алюминиевые тюбики в акриловой коробке. Достав оттуда только три цвета, Стефания медленно перекатила их в руке, наблюдая за серебристыми переливами ворози металла. Спустя минуту созерцания, девушка сжала небольшие тубы в ладони, и подобрав, незаметно покоящуюся у ножки стола, пластмассовую кисточку, подошла к стальному подъемнику. В голове тлела одна цель, разгорающаяся с каждым шагом к ее достижению. Девушка мягко присела на глубокое кресло, и устроившись поудобнее, наставила палец на кнопку «Вверх». Желтый подъемник беззвучно поднял ее на необходимый уровень, контролируемый прикасанием пальчика к черной панели подлокотника, и с тихим щелчком остановился. Стефания разложила все художественные принадлежности на коленях, и меланхолично обвела нерешительным взглядом небесную часть полотна. Папа. Как же папа? Обидится ли? Дочь старого художника колебалась около двух минут. В конце концов, решив, что его творение, приукрашенное небольшой порцией детализма и любви, не станет хуже, и, что папа поймет, Стефания неспешно взялась за прохладный тюбик черной краски. Открутив рельефную крышечку, она аккуратно положила ее поверх небольшой груды принадлежностей, и начала выдавливать на плоскую кисть черную краску. Печальный цвет. Едва касаясь оголенными коленями шершавого полотна, девушка протянутой рукой начала выводить черты лица Маркуса, частенько возвращаясь к выдавливанию из примятого тюбика краски. Под черными мазками залегала тоненькая дорожка слез и душевных стенаний. Чтобы они не бросались в глаза, взмахивающая кисть накладывала второй слой темного акрила. Перелетая от одних частей к другим, слегка запятнанная рука отводилась в сторону, давая владелице убедиться в правильности рождающегося изображения. Тонкие линии в совокупности смотрелись множеством прорисованных волосков широких и густых бровей. Стефания держала в голове образ сосредоточенного Маркуса, и старательно передавала свойственную, и вместе с тем необыкновенную, его задумчивость. Знакомый разрез глаз с опущенными вниз уголками направлял взгляд куда-то в угол картины, неоднозначно вторя о глубинных раздумьях андроида. Стефания не стала выводить черной краской светодиодный кружок. Ей лишний, ненужный раз это напоминало о настоящей природе Маркуса, к которому неудержимо влекло человеческое сердце, не воспринимающее разделяющих границ. Поэтому, она оставила верхний участок картины голубеть в размывах лазурной краски. Черная туба, опустошенная на добрую половину, спустя какое-то время лежала с закрученной крышечкой, рядом с другими принадлежностями. Стефания взяла малахитовый тюбик. Цвет всепоглощающего спокойствия. Пластмассовым кончиком кисти поддев темную прядь и заправив за ухо, девушка начала аккуратно заполнять пустующие радужки левого и правого глаза. Выделяя глубину, Стефания раз за разом проходилась по ободку лимба, водружая спокойную расчётливость на более темные оттенки зеленого цвета. Девушка, прерывисто водя кистью по изумрудным брызгам, с облегченным своеобразной профилактикой сердцем вспоминала, как Маркус впервые открыл ей дверь собственного дома. Немного посмеялась, снисходительно покачивая головой. За пять дней Маркус стал больше, чем просто сожитель. И как же мало времени они пробыли вместе. Последняя мысль осела на опущенных уголках губ, и Стефания безмолвно отвела взгляд от неудавшегося штриха, похлебочной, еловой краской, зашедшего за черный контур. Дрогнувшая рука не осмелилась до конца наполнить цветом радужку, и, немо опустившись на колени, схватила оставшийся цвет. На желтом тюбике поблескивали небрежно разбрызганные капли малинового акрила, и Стефания, тихонько оттерев его большим пальцем, щелкнула черной крышкой. На разноцветный, плоский пучок кисти равномерно легла солнечная краска. Жизнелюбивый цвет. Эта кисть подарила тепло знакомым глазам, наложив янтарные оттенки на зеленеющую роговицу. Тонкие лучики, приветливо выглядывающие из-под прикрытых век, тянулись от зрачка, и, запутываясь в неповторимом узоре, кончиками достигали темного лимба. Стефания неосознанно затаивала дыхание, наклоняясь ближе к картине. Бережно водя кистью по холсту, она находилась глубоко в себе, изредка выплескивая наружу любовь, которая обещала быть живой долгое и долгое время. Нотки жизни звучали в лимонных оттенках, плавно переходящие в спокойную зелень знакомых глаз, и возвышающиеся над печальной пустошью черной краски. Стефания, закончив кистью несколько штришков, боязно пожала плечами, убирая использованные художественные принадлежности на коленях. Она опасалась, что задумка выйдет ей боком. Ее меньше заботила профессиональная часть. Стефания хотела, чтобы на полотне картины, вложившей в себя думы двух творцов, был один и тот же человек. Сознание уверенно побрякивало: «Им и ранее был Маркус», и, из неоткуда взявшаяся, неуверенность подначивала «Картина, возможно, безвозвратно испорчена. Это был не он» Когда художник вкладывает душу в свое произведение, он делает его исключительным. Когда в том хранится исповедь другого художника, произведение становится в корне иным. В тяжелых раздумьях, Стефания коснулась ногами серого пола и встала с опущенного подъемника. Нарочито не глядя на синее полотно, девушка медленно разложила тюбики и кисть по местам на металлическом столе. Отойдя от него, она неспеша подкатила кресло, на котором пару дней назад сидела перед мансардой рядом с отцом, и развернув спинкой к мастерской, тихонько уселась. Когда посмелевший взор поднялся вверх, сомнения развеялись в одну секунду. Эта картина была дорисована. Облегченно переведя дух, Стефания откинулась на удобную спинку кресла, и принялась внимательно изучать портрет со стороны. На мастерскую падал взгляд отсутствующего андроида, и блеском живых глаз задумчиво глядел в темный прямоугольник дверного проема. Карие глаза отливали оттенком удовлетворения и, к незаметному счастью девушки, облегчению. Маркус погиб, но напоминание о нем останется жить в штрихах этой картины. Легкие, так и непрозвучавшие слова, легли на опущенные плечи, и сидели на них до самых сумерек. Время неумолимо текло сквозь руки дневного света, и на смену него посыпалась вечерняя темнота. В темной, неосвещенной сиянием декоративных плафонов, мастерской неподвижно сидела девушка. Она в задумчивости подперла запястьем подбородок и невидящим взглядом долго глядела на затененную картину.