Через программу к чувствам

Прошло двое суток, легонько перевалившихся на новый, солнечный день.

***

Нынешней ночью телевизионный эфир прервало экстренным выпуском новостей. Казалось, они зачастили. Но это было не так. Большую часть времени телевещания занимали иные программы, длительно томящие население Детройта рассудительными и успокоительными речами. Информационное руководство отводило пронзительно уставленные взгляды от реальной, несущей в себе угрозу, обстановки. В один момент, сдерживать напористый шквал, отчасти утаиваемых ради общественной безопасности, обстоятельств стало невозможно. Непосильно было укрывать события глобального характера. Тысячи андроидов шли маршем по городу. По словам темнокожего корреспондента, лидер девиантов, некий андроид Маркус, возглавлял марш. Все они, под неотрывно запечатляющими камерами операторов, размеренно шли в сторону утилизирующего лагеря, именуемого как Харт-Плаза. Увы, как бы рассудительность не сетовала на людские порядки, военные отряды не остались в стороне событий. Они окружили протестантов танковой техникой и направили в их лбы дула автоматов. Повторялся судьбоносный сценарий недавнего Марша. Только от нынешнего шествия его отличало благоразумное отступление, когда непробиваемые ряды перемен браво вышагивали вперед. К своей чести, общество было настроено миролюбиво. Но не на столько, чтобы проникнуться доверием к истинности намерений андроидов. Ему нужен был толчок к окончанию мнимой конфронтации. Маркус бесстрашно вел свой народ, интуитивно чувствуя близость гибельного исхода. Но пути назад не было. В буквальном смысле. Его отрезали военные, выставившие огораживающую стенку из своих отрядов и бронированной техники. Столько усилий, чтобы сдержать мирную толпу андроидов… Нерационально. Явственно ощущая революционный гнет наставленных оружий, Маркус в спокойствии и непоколебимости просил освободить всех андроидов из лагерей, прекратить агрессию против них. Доносил до упрямо желающих разогнать столпотворение, что они хотят мира. И преподнес две крайности для невольно прислушивающихся людей. - Мы не будем прибегать к насилию. Но мы не уйдем, пока вы не отпустите всех. После этих слов Харт-Плаза прогремела выстрелами десятка винтовок и окрасилась в снежно-голубые потеки убывающего тириума. На освещенное прожекторами полотно земли упало несколько андроидов. Замертво. Укороченное шествие остановило свой ход. Напряженно глядящие перед собой взгляды затемнил единый жест, как в домино: когда одна пластинка падает на ровно поставленную другую и происходит цепная реакция. После действия Маркуса, все девианты, без исключения, подняли к небу руки. Помимо удивленного поражения людских сердец, они преподнесли укоряющий вопрос: - Откроете огонь по безоружным демонстрантам? Это сказал Маркус. После повисшей паузы никто не стрелял. Долго продолжалось затишье. Девианты скопились в самостоятельно выстроенном из нагромождений квадратике баррикады, находящейся в опасной близости от военных отрядов. Внутри небольшого скопления велась какая-то деятельность, руководствующаяся надеждой на понимание и признание людей. Снаружи оттаивали жестко поставленные установки правительственных сил, и при своем же снисхождении высчитывали возможные последствия своего «мягкосердечия». Все было тихо до тех пор, пока судьба не отсчитала парочку обстоятельств и не подкинула в ноги противодеятелей одного человека. Им являлся агент ФБР, выманивший лидера девианта из ненадежной баррикады и после этого ведший с ним долгий, никому неизвестный разговор. Эфир снимал с высоты летающего вертолета и подавал прямой репортаж в руки своих зрителей. В его объективе виднелась освещенная прожекторами сторона Маркуса и, граничащая с той, затемненная с человеком. Их переговоры длились несколько минут. И если бы квадрат закрытой баррикады, полной девиантов, не взорвался от подкинутого коктейля Молотова, то можно было бы посчитать, что уверенный уход Маркуса сулил положительный исход беседы. ФБР вместе с военным подкреплением сделали свое грязное дело. Вооруженные ряды спецназа начали атаку на баррикаду, проигнорировав тот факт, что протест девиантов был мирный. Решили прекратить уличную демонстрацию силовыми методами. Неистово перебивая девиантный народ, служивые окропляли снег небесно сверкающей кровью. И безжалостно придавливали его отпечатывающимися подошвами рифлёных ботинок. Когда их давление вознеслось до уничтожения всяческого сопротивления андроидов, защищающихся от нападений, пришло время развязки. Последних девиантов загнали в угол. Ничтожное количество самых отчаянных и исполненных надеждой на достижение цели оказалось прижатым к одному из военных фургонов. «Бронированные люди» стаей окружили оставшихся девиантов. Терять было нечего. Лишь единственный человек мог разгадать в скованном выражении лица Маркуса отчаянный страх перед смертью. Перед выбором. С силой приобретенного духа, не взирая на упирающиеся в свою сторону автоматы, Маркус медленно выступил вперед, оставляя позади себя сгрудившихся андроидов. И сделал еще несколько шагов навстречу вытянутым оружиям. - Спасибо, Майкл, у меня пока всё… П-погодите-ка, - ведущий прямой эфир с места событий, корреспондент помолчал, и резко обернувшись к камере, в удивлении заикнулся, указывая пальцем оператору вниз, - Ч-что-то происходит! А произошло вот что: Маркус начал петь. - Hold on just a little while longer... Мягко стеля тропку осознания к сердцам людей и президента. Хранил верность своему народу и продолжал петь последнюю песню, в надежде быть услышанным. И где-то в Детройте его единодушно подхватила девушка. Слова песни были им знакомы. Hold on just a little while longer… Hold on just a little while longer… Everything will be alright. Everything will be alright. Оружия военных опустились к ногам, когда второй, медлительный куплет начали петь, казалось, обреченные на верную смерть, андроиды. Десяток голосов слился в одном течении песни. И верно достигал смысловым контекстом внимающих людей. Fight on just a little while longer… Fight on just a little while longer… Pray on just a little while longer… Несколько девиантов и человек – единственные, кто пел в ту революционную ночь Детройта. Everything will be alright. И падал снег на проясняющиеся разумы. Everything will be… Маркус проникновенно и одиноко завершил песню последним, оставшимся за ним, словом: - A-a-alright… Печаль, впоследствии разбавленная удивленным корреспондентским «Невероятно, андроиды вдруг запели» и осмысленная вдруг принятыми переменами, с усилием толкнула приказ в военные массы. Не стрелять. В ночных обломках темноты сверкнула воспоенная надежда, повернувшись своими лучшими гранями радушия. Правительственные силы повернули спасительный корвет в сторону обреченной кучки девиантов и оставили их осмысливать подаренную свободу. В ту ночь всё было решено у лагерей Харт-Плаза. И непосредственно окроплено счастливыми слезами в доме Карла Манфреда.

***

- Шах. И мат. Карл, уже дважды одержав победу над дочерью в шахматной партии, расслабленной рукой непринужденно расставлял все сбитые фигурки, весело позвякивая ими в солнечной тишине. Гостиная впускала в себя краски светающего дня, что падали шафрановыми лучами на круглый столик, и мягко распространяла их вдоль дизайнерского интерьера. Приветливо согревая двух людей, находящихся напротив друг друга. Питер благосклонно позволил художнику разбавить постельный режим легким отвлечением. С условием недолгосрочности. Звонко и отрывисто посмеявшись, Стефания шутливо закрыла глаза руками: - Третий раз, пап, - с досадливой улыбкой девушка закатывала свободные рукава шелковой кофты, - Что же это такое? - Ты крайне внимательна к мелочам, Стефания, - Карл, легонько нависнув над клетчатой доской, медленно переставлял серебряные фигурки на свои позиции, - Но даже не видишь, когда тебе предоставляется удачный, бросающийся в глаза, ход, - назидательно молвил Карл, значительно кивая Стефании, — Вот ты и попалась в третий раз. - Да-а… - маломысленно протянула девушка, принимая улыбчивое замечание отца, - А, помнишь, мы ведь все когда-то любили играть в шахматы... - она оперлась локтем на подлокотник глубокого кресла и принялась вдумчиво глядеть в спутанный клубок глубинных воспоминаний. Обычно мама присоединялась к ее игре с братом, и подзывала папу, чтобы тот, как всегда, смешно и весело комментировал долгие размышления детей. Тогда Стефания частенько выигрывала у Лео, потому что он хохотал громче всех и из-за этого не мог сосредоточиться на игре. А после очередной победы отбивала «пять» незаметно протянутой руке Карла. - Дай Бог, чтобы вы с Маркусом и Лео в дальнейшем разыгрывали партии. О сообщении Лео Карл Манфред узнал на следующий день из уст своего новоиспеченного помощника. Слабое, но источающее тихое волнение, сердце наконец успокоилось. Умеренная новость канула в безмятежность. Лео впервые за всю жизнь сказал, что гордится тем, что он его сын. Карл, в силу или слабость подпирающихся старостью годов, сильно растрогался и все не переставал кивать головой, располагая мудрой мыслью: Лео перешел период всех своих вредных принципов и жизненных привычек. Он извинился, чего не делал никогда. И это значило, что скоро он вернется домой. Горстка, возникших за время разлуки, проблем, не была дороже этого заключения. Она растворилась в гуще событий, оставляя легкий осадок в памяти близких людей. Все возвращалось на круги своя. Стефания наслаждалась минутами покоя, вернувшими ее в те дни, когда она только перешагнула порог папиного дома. Еще более постаревший за время недуга художник сидел напротив нее и тоже размышлял о своем. Они довольно долгое время провели за завтраком, большую часть которого составлял восторженный и душевный рассказ Стефании, все еще находящейся под впечатлением девиантского марша. Она перелистывала все свои ранние вспоминания, имея возможность взахлеб выговариваться своему самому понимающему слушателю. От устных размышлений не утаилось обсуждение недавнего сообщения, которое так и не коснулось истинных причин извинения Лео. От Карла Манфреда эта деталь не укрылась, поскольку искренность сына разделилась на двоих получателей. И тот задал очевидный вопрос. Стефания, малоемко отреклась от правды, махнув на ту рукой, и сослалась на пылкость своего брата, который, по ее словам, немного погорячился и при первой встрече не пожелал обсуждать ее приезд, громко хлопнув дверью на прощанье. В каком-то роде это было оскорбительно. Но слишком мягко для действительности произошедшего. Такова была версия Стефании. Слышал бы ее Лео или Маркус. Но в этот день за утренним столом сидел только папа, который благосклонно поверил в довольно правдоподобную историю. В свое время, сын и от его речей закрывался дверью, держа в руке увесистую пачку купюр. Таким образом Стефания объяснилась перед отцом, и, не рассуждая более на эту тему, промолчала, заслышав «Ну... раз он раскаивается, значит, наш Лео возвращается к нам. Простим его?». По обыкновению, Карл мудро и просто делал очевидной их общую позицию. Но Стефания колебалась. Она не знала. Тогда ей было очень больно. Безвыходно и страшно. Отпечатки рук Лео продолжали неприятно жечь воспоминания. Опаливая с краев памятные события детства, и перекрывая дымом давнее видение их родственной близости. Усиленно отводя знакомые и, вместе с тем, чуждые картинки, Стефания весь оставшийся завтрак повествовала о новой грани открывшихся отношений между нею и Маркусом. Карл Манфред с интересом слушал свою дочь, с той самой улыбкой, с которой застал их играющимися на кухне, и в перерыве размышлений мягко подивился необыкновенности их союза. Стефания, застенчиво склабясь, кивала головой и неустанно дополняла восхищение папы. Все было хорошо. Манфреды вновь сидели вместе, словно время сделало семидневный шаг назад и незаметно вернуло их в момент длинных бесед и любования картинами. Только теперь локация была окрашена в гостиный свет и клетчатые фигуры, играючи передвигаемые человеческой рукой. Заместо разговора о успешном завершении прошедшей ночи, который мог бы вновь воспроизвестись, радуя близких пока не вернувшегося Маркуса светлыми словами, невидимый полог раскрыл иную грань забытого диалога. - ...Мне будет пора. - спокойно сообщил Карл. Его поддетый теплом взгляд бродил по его же картинам, убранным в один ряд у книжных шкафов. Седоволосая голова невесомо качнулась под давлением мысли, останавливая мягкий взгляд на затуманенном, дочери. - Куда? – опомнившись, Стефания непонимающе задала вопрос. На который ей за недолгое время пришел ответ. Бессловный. Карл склонил голову на бок, имея на лице самое простодушное выражение. Видя поверхностное замешательство дочери, он осторожным движением подарил ей короткую подсказку. На его, слегка осунувшемся от последствий болезни, лице застыла старческая улыбка, отягощенная затаенным ответом. Стефания разгадала его в нехитром исполнении, но оставалась в неестественно неподвижном состоянии. Даже шоколадный взор остекленело глядел в противоположные глаза. «Опять» Ее выдал поникший выдох из легких, казалось, шумнее, чем следовало бы для наступившей тишины. Посеребренный взгляд понимающе блеснул в падающем свете из окна. Карл скрипнул коляской и поглядел в зимующий сад. Преобразившийся за время перемен. - Папа, - натянуто проронила Стефания, видя обращенный к ней отцовский взгляд. Карл Манфред спокойно принял удар немой просьбы и укора за повторяющуюся, знакомую сцену в мастерской. Уголки губ были неумолимо приподняты, - Мы уже говорили… Еще не скоро. Девушка требовательно поджала губы и была твердо намерена рассеять видение папы. Оно было слишком печальным и огорчающим, что отдаленно напоминало реальность. Розовых очков не было и в помине. Просто принимать эту реальность - было сродни больному порезу по заживающим ранам. - Не надо об этом думать. Пожалуйста. - Если бы об этом не думали люди, то они жили бы в удручающем гнете собственных огорчений. Каждый бы воспринимал свой уход со страхом, а когда приходило время ухода их близких, неожиданность застигала бы их врасплох, - тихо объяснял Карл, в подразумевающем жесте разведя ладони, - В естественном жизненном ходе нет ничего, что являлось бы однобоким событием. Где-то все-таки должно мелькать здравое осознание. Стефания молчала и, невольно вслушиваясь в размеренный тембр, тяжело поправила плечики своей кофты. Она знала, пусть и не признавала, что папа говорил правильно и дарил своими словами благоразумное успокоение. Которые она будет помнить всю жизнь. Но ей было не по себе от этого разговора. Внутри души засело тревожное нечто, и начало копошить ворох глубоко зарытых мыслей. Неприятным, колючим комом скребясь в подрагивающих легких. - Когда придет время, ты будешь знать, что я был счастлив. Я взял из этой жизни все, чего мог достичь. И, уверен, спокойно попрощаешься со мной. Ведь где-то там, - слабая рука указала наверх, к оконному небу, - я обрету свой покой, и даже, возможно, встречусь с твоей мамой… Ну-ну, Стефания… Под звук неожиданно вырвавшегося всхлипа, стальные спицы перекатываемых колес натужно заскрипели и подвезли инвалидное кресло к девушке, бессильно закрывшей ладонью глаза. Карл расстроенно погладил дочь по голове, что послушно уткнулась в бархатный шарф, и слушал ее приглушенные всхлипы. - Правильней лить слезы не тогда, когда они уже ничем не могут помочь. Тебе станет легче, когда ты их перестанешь укрывать в себе, - медленно проводя рукой по мягкой россыпи волос, таким образом, успокоительно поглаживая, не смогшую удержать поток обжигающих слез, Стефанию, Карл с любовью давал ей понять: он сейчас с ней, прямо здесь, в родной гостиной. Но придет время, и более ей не придется плакать, потому что впредь она будет готова к любому повороту судьбы. У него было слишком мало времени. Слишком мало, чтобы сходить с дочерью в городской парк. Чтобы встретить Лео и посмотреть, как он учится ладить с непременно вернувшимся Маркусом. И наконец, чтобы проснуться и увидеть летний рассвет, который сулил бы собой вдохновенное продолжение нарисованных картин. Мудрый художник дальновидно размышлял и излагал часть своих мыслей, выборочную часть оставляя себе и рассудительно не раня ими свою дочь. Он произносил негромко, но весомо. И делился житейской мудростью, готовой для простого восприятия грядущих событий. Как это было всегда. И определенно будет некоторое время. В растрепанных чувствах, Стефания всё представляла, как молодые мама с папой уходят в даль, держась за руки друг друга, и беззаботно наслаждаются своим единением. А она… она стоит у своего дома, не сводя глаз с закатного горизонта и двух удаляющихся силуэтов, ощущая себя бесконечно одинокой и опустошенной. Это видение отдавало горестным привкусом потери и, будучи наглядным сюжетом, нарисованным папиными словами в ее воображении, повторялось несколько раз, явственно притупляя ощущение родной руки на голове. Все это давило на безостановочно плачущую Стефанию. И, в довершение, предполагающе ставило на ступень более спокойного состояния души. Теперь она могла бы принять любой исход с достойным поведением, лишенного ненужной эмоциональности и впечатления. Ей действительно стало легче, после нужного папиного монолога. И Стефания крепко обняла Карла, ощутив ответные малосильные объятия. - Прости. После того, как выпрямилась, она невесомо указала рукой на потемневший от влаги бордовый шарф. И виновато рассмеялась, все еще отвлеченно утирая слезы с лица. - Да Бог с ним, - Карл махнул рукой, и подмигнул приободрившейся девушке, - Я тут вот что подумал… А на четвертые разы случаются удачи? – хитро отведя многозначительный взгляд на шахматную доску, старик легко рассмеялся, прихлопнув себя по коленям. Девушка выдохнула, с мыслью о пережитом только что моменте, и облегченно хохотнула, подхватывая верное течение папиной мысли. Ей действительно хотелось отыграться. Только теперь она будет играть серебряными фигурками, потому что позолоченные трижды принесли ей на хвосте проигрыш. Предвкушающе потерев руки, разогревая их от охватившего в ознобе холодка, Стефания придвинулась к круглому столику. Карл подкатил свою коляску к противоположной стороне и поглядел, как девушка непринужденно перевернула клетчатую доску серебряными рядками к себе. - Теперь я буду играть белыми. - Отлично. Мои тогда черные. И в наладившейся атмосфере они начали играть гандикап. Кубической формы часы стояли неподалеку, не используемые в данном виде партии. А снаружи разбавляли зимнее молчание поющие птицы и изредка завывающий ветер, поднимающий ввысь и проносящий по образовавшимся сугробам клубы мельчайших, блестящих снежинок. - Зима так быстро пришла… - задумчиво перебрав варианты удобного хода, Карл плавным движением продвинул на клетку вперед круглоголовую пешку. - Да… Правда, сказочно..? На меня уже навевает новогоднее настроение, - медленно констатировала Стефания, попутно делая свободный ход. И, ожидая ответный, внимательно посмотрела на умиротворяющий, зимний вид сада, окаймленный оголенными деревьями за окном. - Хм… Отчасти празднично, отчасти холодно, - казалось, отрешенно молвил Карл, раздумывая над более удобной позицией для своего ферзя, - И ведь действительно волшебно, когда небо и Солнце кажутся летними, а, опустив взгляд, видишь, что вокруг распростирается белый, холодный снег. - Будто находишься на разграничении между зимой и летом, - непосредственно дополнила дочь, лицезрея возможную вариацию папиных ходов, не в ее пользу. - Ну да, - по обыкновению оправдывая предупредительную мысль Стефании, Карл одним легким движением коня сбил серебристую пешку. К вещему, удручающему вздоху своей оппонентки, - Питер передал, что вечером будет снег… Стефания, поправив волосы на один бок, задумчиво прослеживала шажки к возможной победе. Заманчиво сверкала ближайшая соперническая пешка. Осталось только к ней поступить и продолжать вести преимущество. - Скорее всего. За деревьями, вдалеке, вон какие тучи…

***

Вечерело. Раздался звонок, гулкое эхо которого донеслось через входную дверь до пришедшего гостя. Снежные хлопья проложили легкий слой белеющего полога вокруг затихшего пространства особняка. Небо спокойно серело, плотной завесой «лондонского небосвода» возвышаясь над Детройтом. Туман по-зимнему умиротворенно укутывал пустынные, занесенные снегом, улицы и дороги. Сквозь безмятежную глушь тишины проник ненавязчивый, приветливый скрип отворяющейся двери. Теплый пар одарил ближайшее пространство своими клубами из домашнего и уютного коридора. И в отточенном дверном проеме зябко подбоченилась девушка, безмолвно глядя на прибывшего гостя. Молодой человек преспокойно вглядывался в изучающий, лучащийся волшебным теплом взор темных глаз, стоя напротив их обладательницы. В зимнюю серость будни проникали светлые нотки воцарившегося мира. Покой разлился пенным взаимопониманием, и между застывшими людьми промелькнула искра очевидной узнаваемости и добро подшучивающих натур. Девушка, грея руки в карманах одеяния, загадочно улыбнулась, видя ответное отражение своих действий в пришедшем госте. Свободно поводив руками, заточёнными в глубоких выемках дорожного плаща, юноша шутливо осклабился и с приятной улыбкой сделал размеренный шаг по направлению к родному входу. Последовало невесомое объятие и, дружественно обнявшись плечи, пара безмолвно и счастливо покинула пустующую площадку. За ними беззвучно закрылась дверь. На Лафайет-авеню медленно шел снег.