Дикая любовь

Джереми: Все тайное всегда становится явным. Так сказано в Писании, а значит, это так и есть. Но даже если вы не верите в Библию, весь исторический опыт человечества, да и простой житейский опыт обычного человека это высказывание подтверждает. А значит, лгать, скрывать что-то, притворяться - просто не имеет смысла. Я всегда знал, что это так. И все же вступил на скользкий путь притворства. Но у меня не было выбора… Ах, да бросьте. Каждый лжец вам скажет именно это. Но у меня и в самом деле не было. Как мальчику из набожной методисткой семьи вслух признаться в том, что он влюблен… в другого мальчика? И почему мне не повезло совсем чуть-чуть, и я не был прихожанином реформатской церкви, они вполне лояльно к такому относятся! Зато если бы я был католиком, я бы точно знал, что попаду в Ад. Католикам категорически нельзя влюбляться в парней. Вообще-то методистам тоже нельзя. Просто у нас это не так работает. А на самом деле у нас с этим гораздо строже. Мама, хоть и учила меня, что все религии надо уважать, иногда говорила, что католики ненастоящие христиане. Они слишком легкомысленно ко всему относятся. У них есть исповедь, отпущение грехов и другие странные вещи. А если ты настоящий верующий, то нельзя - значит нельзя, а плохо - значит плохо. Ведь и в Библии сказано: «Да будет слово ваше да – да, нет – нет. Все прочее о лукавого». Лет до четырнадцати мне было легко справляться с этим. Не случалось ничего такого, чего я не мог бы преодолеть. А потом случилось ЭТО и… Наверное, мне все же повезло, что я не католик. Все дело в том, что мы больше, чем они, верим в Предопределение. Не в то, что если быть хорошим и выполнять все заповеди и правила, попадешь в Рай. А в то, что если верить в Бога и его Святую Волю, принимать все, что он ниспошлет тебе, именно так можно достичь Рая. Если Господу было угодно сделать меня таким, каков я есть, значит, у Него на это были причины, и не мне рассуждать, почему это так. В наши дни среди подростков немодно быть религиозным и, тем более, вслух говорить об этом. Сейчас модно быть атеистом и технарем. Но мне-то чего терять? Мне никогда особо не грозило быть модным и популярным. Я был толстым мальчиком с фермы в Теннесси, младшим из шести детей. Какие у меня вообще были шансы попасть в кино и стать хоть кем-то? И какое еще можно было найти объяснение тому, что это случилось, кроме Руки Господа? Я именно так и говорил во всех интервью, и мне было безразлично, что об этом думают. Потому что я говорил правду. Всегда. Ну, то есть, раньше. *** На самом деле, не такой уж я был невезучий. В чем-то мне даже больше повезло, чем моим сверстникам, пытающимся пробиться в кино. Именно благодаря моей комплекции, как это ни парадоксально прозвучит. Такому, как я, в определенном смысле проще, чем худым симпатичным мальчикам и, тем более, девочкам. Поэтому красивым и успешным с виду деткам я не завидовал. Понимал, что им не так уж легко пробиться. Уж точно не легче, чем мне. Давайте, объясню, как это работает. В кино всегда найдутся роли для симпатичных мальчиков и девочек, но проблема в том, что желающих среди таких мальчиков и девочек найдется еще больше. Есть из кого выбрать, даже слишком. А толстенькие неказистые дети вроде меня не так уж рвутся сниматься в кино... И вообще быть на виду. А роли для них все равно находятся. Как и для других не очень симпатичных деток, каких-нибудь кривых или горбатых… Такие роли все равно есть. Конечно, никто не говорит прямо, что для съемок нужны толстые или горбатые дети… По киношному это называется типаж. И если ты не просто симпатичный ребенок, а определенный типаж, твои шансы на успех резко возрастают. В общем то, что в большинстве случаев недостаток, здесь работает как достоинство. В конечном итоге, если я действительно решу стать актером, настоящим актером, думаю, мне это удастся сделать, даже не будучи стройным. Есть же толстые актеры и при этом довольно известные, Джек Блэк, например, или великолепнейший Джон Гудмэн. Так что при желании и упорстве можно достичь всего… И, в общем-то, во взрослом кино работают те же правила. Роли толстых героев все равно будут и немало. А вот конкуренция между толстых актеров в десятки раз меньше, чем между красивыми и накаченными. В общем, может, я и не был первым красавчиком и суперпопулярным, зато для меня нашлась своя ниша в киноиндустрии. В суперзвезды я не рвался, но просто иногда сниматься в кино… Почему бы и нет?.. *** Почему-то мы редко отчетливо помним самые важные моменты в жизни. Наверно, потому, что не всегда знаем, что именно этот момент будет самым важным, и его нужно будет запомнить. И реже всего мы помним первые встречи с самыми важными для нас людьми. Вот с вашими лучшим другом или подругой, вы помните, как в первый раз встретились? Не в общем, что вы сидели за одной партой в школе, или, что ваши родители дружили, а самую-самую первую встречу? На самом деле даже будущие супруги не так уж часто помнят свою самую первую встречу. Потому что любовь с первого взгляда, что бы мне ни говорили, бывает очень-очень редко, если вообще бывает. Потому что любовь просто так не возникает. Вот почему я не помню, не могу вспомнить, свою первую встречу с Уайаттом Олеффом. С самым важным для меня человеком. Помню только, что это произошло на съемках. Уайатт как раз и был из таких красивых обаятельных мальчиков, о которых я уже говорил. Пусть он был очень привлекательным и талантливым, но таких в Голливуде сколько угодно, и они мне, честно говоря, все казались на одно лицо. Я как-то не думал сначала, что мы можем с ним подружиться. Нет, я совсем не был одиноким ребенком без друзей, как Бен из «Оно», друзья у меня были, и очень хорошие. Больше среди обычных школьников, но я думал, что так и должно быть. Дружить надо с теми, с кем живешь рядом, а не с теми, с кем встречаешься недолго на съемках. Я довольно хорошо лажу с людьми, в том числе и с ровесниками, но не очень быстро схожусь с ними тесно. Раве что с теми, кто сам этого захочет, а таких желающих не так много находится. С Уайаттом мы поладили. Он и в самом деле оказался милым общительным ребенком, с которым приятно поболтать. В детстве не так уж много надо, чтобы было хорошо вдвоем. Достаточно обоим любить баскетбол и мороженое в вафельных стаканчиках. Впрочем, съемки в этом фильме длились не так долго, чтобы мы успели как-то сблизиться или даже узнать друг друга получше. У меня о нем сложилось приятное впечатление и только. Я был почти уверен, что больше никогда его не увижу. И даже не вспомнил о нем ни разу до нашей следующей встречи. На съемках «Оно». Роль Бена стала для меня первой по-настоящему серьезной работой. На самом-то деле, чтобы как следует проникнуться персонажем и серьезно подойти к вхождению в образ, стоило бы, конечно, наверно, прочесть книгу… Но я так и не смог заставить себя это сделать. Однако мне все равно казалось, что у меня с моим героем масса общего, и я просто был создан для этой роли. И нет, дело совсем не в том, что мы оба пончики. Было много других моментов. Например, моего старшего брата действительно зовут Бен. И он, в отличие от меня, книгу прочитал. И рассказал мне о моем Бене много интересного. Например, что он, как и я, никогда не ругался. Вернее, он один-единственный раз написал плохое слово маленькими буквами, но никогда не произносил таких слов вслух. Я таких слов даже про себя не произносил. Мама всегда говорила, что это без разницы: как бы ты их ни шептал, Бог-то все равно слышит. Но на самую удивительную подробность в книге, касающуюся моего героя, я сначала даже не обратил внимания, зато потом все время вспоминал об этом. Не знаю, заметили ли вы, но в самом начале фильма, когда главные герои идут по школьному коридору, Стэн выходит из другого класса, не из того, что остальные трое. В книге этому есть объяснение: Стэн в детстве много болел, поэтому учился на класс младше. Правда, Уайатт в его роли совсем не выглядел хилым или болезненным... Но это не главное. Главное, что когда Стэн и Бен в книге впервые встречаются, они узнают друг друга, оказывается, что они уже были знакомы в детстве, даже учились когда-то в одном классе. Со мной и Уайаттом произошло то же самое. Мы ведь уже снимались вместе до «Оно». И встретившись, узнали друг друга. Вернее, это он узнал меня первым. И… Мне еще никто так не радовался. На самом деле, как я понял позже, Уайатт тоже не совсем уютно себя чувствовал в компании совсем незнакомых людей, поэтому, когда увидел на съемках кого-то, кого он уже знал, для него это стало по-настоящему приятным сюрпризом. Уайатт к тому моменту был уже не то что бы звездой, но и не совсем уж неизвестным мальчиком из кино вроде меня. На самом деле у него к началу съемок «Оно» была самая впечатляющая фильмография из всех детей, кто там снимался. И пусть роли у него до этого были не очень большие, зато некоторые фильмы и сериалы, где он засветился, были очень даже на слуху. Сняться в крошечном эпизоде в очень известном фильме по голливудским меркам котируется выше, чем сняться даже в главной роли в фильме, который никто не смотрел. У Джейдена к моменту съемок в «Оно» уже были главные роли. А теперь поднимите руки те, кто смотрел эти фильмы. Или хотя бы скажите, как они назывались. Нет, нет, фанатов просьба не беспокоиться. В общем Уайатт к моменту нашей второй встречи уже мог считаться вполне профессиональным актером. А я не только на фоне Уайатта, но и на фоне остальных своих коллег-сверстников был начинающим. Но нашей дружбе на тот момент это нисколько не помешало. Дети вообще проще к такому относятся, чем взрослые. Те первые несколько дней мы с Уайаттом были лучшими друзьями. Как будто мы были старыми знакомыми в классе, где одни только новички. Мы не то что сторонились или отгораживались от других, просто держались рядом. Уайатт чаще всего обращался ко мне, делился впечатлениями, иногда просто мне улыбался, как давнему другу… В общем давал понять, что относится ко мне по-особенному. А я… Кажется, те первые дни вообще больше никого другого не видел. Перед его обаянием уже тогда было сложно устоять. Я прекрасно понимал, что это все ненадолго. Что как только он освоится и потеснее сойдется с остальными ребятами, я отойду на второй план. Со мной не может быть так же легко и весело, как с другими. Так оно и случилось, но я был к этому готов, поэтому не особо расстроился. В конце концов, я остался одним из компании, мог себя считать одним из его друзей, пусть и не самым лучшим. Это меня вполне устраивало. И все же воспоминания о тех первых днях, когда мы вдвоем были так особенно близки, долго меня не отпускали. Кроме того, нас связывало еще то обстоятельство, что мы оба имели отношение к кино-вселенной Marvel. Уайатт был многим известен как маленький Звездный Лорд из «Стражей Галактики», а я, ну… Я снимался в первом «Человеке-муравье». Хотя могу поспорить, что вы меня там не помните. И вообще это все такая ерунда и мелочи, что даже во внимание принимать не стоит. И все же мне почему-то кажется, что это все не просто совпадения. Что нас с ним что-то связывало с самого начала. *** Пусть я не запомнил, когда я впервые увидел Уайатта, но точно знаю, когда я влюбился в него. И это был один-единственный раз, когда я все-таки выдал себя. Но тот раз не считается, потому что он был самым первым. Первым и последним. Первым моментом вообще, когда я ПОНЯЛ. Вот именно этот момент я как раз очень четко помню и буду помнить всю жизнь. Это произошло накануне какой-то церемонии, которых в тот период мы посещали так много, что я уже перестал интересоваться, как очередная из них называется. И не знаю, как остальные, а я все никак не мог привыкнуть, что я знаменитость, звезда, селебрити… То есть, даже не пытался привыкать, как-то не думал об этом. Это все как-то было слишком не про меня. Не для меня. Мне по-прежнему казалось, что я здесь лицо случайное. Просто прихожу на все эти мероприятия за компанию со всеми остальными, с настоящими звездами, такими, как Финн, Джек, Джейден… И Уайатт, конечно, вот он уж точно походил на звезду. На взрослую кинозвезду, я имею в виду, так профессионально он себя вел. Тоже, конечно, иногда дурачился и резвился, как положено подростку, но очень умеренно, в строго допустимых пределах. А в основном держал себя очень спокойно и с достоинством. Я даже робел от этой его взрослой серьезности и спокойной уверенности в себе. И завидовал тому, как он умеет держать себя на публике, как он выходит, улыбается, эффектно позирует перед камерами. Ни малейшего намека на подростковую неловкость, неуклюжесть, радостное смущение, которое подчас охватывало нас всех. Мы все, бывало, терялись, стеснялись, ерничали, говорили не то, что нужно... Но Уайатт был безупречен. Ни разу фоторепортерам, ведущим или журналистам не удавалось застать его врасплох, смутить или заставить ощутить неловкость, во всяком случае, показать это. А ведь он был младше почти нас всех! Младше меня! В тот день, перед самой церемоний, мы оказались с ним вдвоем в одной гримерке, куда не мог входить никто, кроме нас самих и наших родителей. До выхода на сцену нам оставалась пара минут, и наши мамы уже вышли, чтобы дать нам настроиться, и… в этот самый момент я понял, что забыл повязать галстук! Не успел попросить маму об этом. А сам я этого делать не умел. Наверно, у меня был такой растерянно-красноречивый вид с этим галстуком в руках, что Уайатт сразу все понял. Он вообще был не по возрасту проницательным. И это тоже. - Помочь? – спросил он участливо. - А ты умеешь? Как будто у нас были другие варианты! Идти искать маму, чтобы она завязала мне галстук, было бы уж совсем глупо. А просить кого-то еще я почему-то стеснялся. - Давай попробуем. Уайатт взял галстук и, накинув его мне на шею, начал какие-то манипуляции. Я впервые стоял к нему так близко и смотрел прямо в лицо. И мы впервые остались совсем наедине. И просто… Я не знаю. Как-то это случилось… Я просто смотрел на него и все. И это вдруг пришло. Потому что… Я не знаю почему. Потому что он был не такой, не как все обычные люди! Что-то с ним было не так! Таких лиц не бывает у тринадцатилетних! Таких глаз, такого взгляда из-под ресниц, такой линии губ, строгой и нежной одновременно, таких изящных, умных пальцев! В тот момент, в тот единственный раз я полностью потерял контроль над собой. Тогда я в первый и последний раз смотрел на него в упор таким взглядом, который нельзя было истолковать никак иначе. Если бы он тогда поднял глаза и посмотрел на мое лицо, совершенно пунцовое, в цвет галстуку, думаю, он бы понял. Но он смотрел только на галстук. - Вот так, - сказал он, закончив, и провел ладонями по моим плечам, по лацканам пиджака, словно его разглаживая. - Теперь совсем хорошо. Хотя тебе не нужен галстук, Джереми. Ты и так всегда выглядишь, как настоящий джентльмен. Потом он поднял на меня глаза, но я уже пришел в себя и смог внешне спокойно встретить его взгляд. С этого дня в общем-то… В общем-то между нами ничего не изменилось. Но для меня изменилось все. Я как-то сразу все понял и смирился. В том числе и с тем, что всю оставшуюся жизнь мне теперь придется притворяться. *** Строго говоря, моя роль в фильме была главнее, чем у Уайатта, и в первые дни после премьеры мой персонаж котировался достаточно высоко в разных фанатских рейтингах. Ну, не ниже четвертого места. Не ниже пятого уж точно. Из семи. Да ладно, персонаж Уайатта не котировался вообще никак! Серьезно, он был самым непопулярным. Сам Уайатт тогда с юмором к этому относился. Говорил, что он ничего другого и не ожидал: на еврейчика Стэнли всем как-то по фиг. И кстати, он сам всегда голосовал за меня. Так мило, мне было даже немного неловко за это… Но не очень долго. Потому что, угадайте, как много прошло времени для того, чтобы ситуация изменилось в точно противоположную сторону? Теперь у Уайатта появилось столько фанатов, что для него стало даже чересчур много. Все же по характеру он не из тех, кто ловит кайф от такого колоссального внимания, его это, скорее, утомляет. Ну, то есть, быть популярным, конечно, клево, но в определенных пределах. Если б меня так же доставали, как его, я б, наверно, спятил, а ведь у него еще далеко не самый тяжелый случай. Нет-нет, Уайатт был всегда поразительно корректен и доброжелателен по отношению к своим фанатам, но умел держать их на расстоянии. Тому, кто действительно хотел с ним подружиться, лучше было не провялить чрезмерного интереса к его актерской карьере. Уж это-то я точно знал. Я знал о нем все. Потому что я и был его самым большим фанатом. Потому и знал о нем даже то, чего он сам о себе не знал или не знал, что знает. Я знал, сколько ложек сахара он кладет в кофе и сколько кубиков льда в лимонад, какой у него любимый молочный коктейль и какой толщины должен быть хлеб в бутербродах. Знал, какие у него в детстве были любимые игрушки и мультфильмы, знал, какое у него счастливое число, знал, что он верит, будто наступать на трещины в асфальте к несчастью. Знал все его привычки: просеивать песок между пальцами ног на пляже, рисовать прутиком огненные узоры в воздухе, сидя у костра, прикусывать сразу обе губы, когда чем-то озабочен, размазывать пролитое молоко или сок по столу донышком стакана, за что ему постоянно доставалось от мамы и сестры... Знал, что руку для пожатия он подает ладонью вниз, как для поцелуя, и что очень любит класть голову на плечо тому, с кем сидит или стоит рядом. Знал, что его кожа и волосы на солнце пахнут горячим хлебом с корицей, знал, каким маслом для загара, шампунем и гелем для душа он пользуется… Последнее я знал совершенно точно, как и то, какая температура воды для душа кажется ему идеально подходящей, в зависимости от того, какая стоит погода. На самом деле только я и мог настроить для него идеальную температуру воды, он сам это говорил. Иногда, когда я оставался у него ночевать. А еще я умел взбивать в ванной роскошную пену всего из нескольких капель обычного геля для душа, и она получалось, как в кино или рекламе – огромное пушистое облако. Всего и нужно правильно установить напор воды. Если ты не ведешь какую-то особо яркую или экстремальную жизнь, когда ты не самый красивый, спортивный и популярный среди своих сверстников, когда тебе не достает в жизни ярких моментов, ты учишься превращать простые удовольствия в источник острых ощущений. Я уже в двенадцать лет мог устроить в обычной ванной настоящий спа-салон, и, наконец, нашелся человек, который сумел оценить мое умение по достоинству. Мне и самому нравилось полежать в ванне с пеной, но еще больше мне нравилось другое - включить душ так, чтобы он был не теплый и не холодный, а слегка прохладный, и просто лежать под ним, как под дождем, подставляя частым каплям то живот, то ноги. Под таким душем-дождем хорошо думается. И мечтается. После жаркого дня это было самое большое удовольствие. То есть до тех пор, пока я не открыл для себя ночевки в доме Уайатта во время своих визитов в Лос-Анджелес. Совершенно новое, завораживающее, пугающее удовольствие. Абсолютно полностью тайное. *** Не так уж и сложно остаться на ночь, если вы друзья. На самом деле главная сложность заключалась в том, как бы подгадать так, чтобы на ночь не остался еще кто-нибудь, кроме меня, а это было совсем не просто. Но иногда все же удавалось. Спали мы, разумеется, в одной комнате. И даже на одной кровати. Вернее, это он спал, а я бодрствовал, наблюдая за ним. Я мог провести так всю ночь и все утро, просто неотрывно глядя на его лицо, абсолютно безмятежное. Лик ангела на церковной фреске. Иногда во сне он хмурился, как будто ему снилось что-то тревожное, и на этот лик словно набегала тень. Тогда я отдвигался, боясь, что он вдруг проснется, хотя мне гораздо больше хотелось бы погладить его и упокоить. Но чаще он улыбался, продолжая ровно дышать. И тогда я отвечал на его улыбку, ощущая себя самым счастливым человеком на свете. В эти мгновения он принадлежал только мне. Это было все равно, что наблюдать за тем, как всходит солнце. Ты прекрасно знаешь, что оно все равно взойдет, что бы ни случилось, его малиновый диск поднимется над горизонтом, постепенно становясь золотым и нестерпимо сияющим. Но почему-то каждый раз, когда ты смотришь на это, хочется затаить дыхание, как будто неосторожным движением солнце можно спугнуть, и оно решит спрятаться обратно за горизонт. Но каждый раз оно все равно встает, ослепляя тебя своим величием. Наблюдая за спящим Уайаттом, я испытывал схожие чувства, с той лишь разницей, что на самом деле был риск его разбудить. Иногда, когда я был уверен, что он спит достаточно крепко, я мог себе позволить коснуться его руки. Погладить, даже слегка сжать его пальцы. Иногда он машинально пожимал мои в ответ. И это было самое большее, на что я осмеливался. Был в этих ночных бдениях и свой риск, бывали минуты, когда меня так неудержимо тянуло к нему, что я каждый раз боялся, что не удержусь. Совершу что-то недозволенное, что все погубит. Например, поцелую его. Бывали моменты, когда я почти решался это сделать. Когда мне казалось, что это совсем не страшно, он так глубоко спит, что даже не почувствует. А то, о чем он не узнает, ему не повредит. Если я совсем легонечко, невесомо коснусь его губ своими, какой в этом вред? Правда, кажется, такие вещи все-таки осуждаются. Украденный поцелуй это совсем не то же самое, что тайное пожатие руки. Руки мы и наяву часто пожимаем, а здесь совсем, совсем другое… Но я так и не решился на поцелуй вовсе не по этой причине. Во-первых, я боялся, что он все-таки проснется. И все будет кончено. Впрочем, я вряд ли узнаю, что именно тогда будет. Потому что я в этот момент сразу же умру. Однозначно. Провалюсь сквозь пол и землю прямо в Ад и буду поджариваться там до конца времен… Если, конечно, за время полета не сгорю в пепел от стыда. Во-вторых, если даже я его поцелую, и он не проснется, я все равно умру. Просто вознесусь на Небеса и все. *** В общем-то, это даже хорошо - быть реалистом. Трезво смотреть на вещи. Всегда твердо знать свое место и знать, на что я могу рассчитывать. Никогда не переходить границу. Ту тонкую, прозрачную, нерушимую грань, которую я сам провел, которая нас разделяет и будет разделять всегда, так прочно, что никто даже не заподозрит, что эта грань есть. И это хорошо. Пусть никто не узнает. Никогда. Пусть все идет, как идет. Только один раз я осмелился немного перейти эту грань… Вернее, подошел к ней вплотную. В тот день мы, как обычно, гуляли вместе, просто болтались по городу и болтали ни о чем. Я проводил его до автобусной остановки, и перед тем как уехать, он сказал мне: - Знаешь, Джерри, мне еще ни с кем не было так клево, как с тобой. От таких слов, наверно, кто угодно взлетел бы до небес, но я слишком хорошо понимал, что это значит. Совсем не то, от чего стоит воспарить. Меня эти слова, наоборот, как будто наполнили добавочным весом и добавили устойчивости. И уверенности. Для него это, конечно, был просто порыв… Настроение. Он мог сказать мне это сегодня, а завтра кому-то еще. Не важно. Это был мой день. И можно было сделать то, на что я не решился бы ни в какой другой. Я прижал кончики пальцев к губам, а потом слегка коснулся ими его щеки. Это на самом деле ничего не значило. Так делала мама, когда я был маленький. Ну, вообще-то и до сих пор иногда… Каждый раз когда желала мне спокойной ночи. Она называла это «передать поцелуй от Бога». Уайатт улыбнулся мне в ответ спокойной понимающей улыбкой. Какой-то даже слишком понимающей. На секунду у меня сердце ушло в пятки, когда я подумал, что мог все испортить… Но, на мое счастье, подошел автобус, и он уехал. И не пришлось ничего объяснить и вообще говорить. А потом мы об этом никогда не упоминали. А для меня это стало самым счастливым воспоминанием в жизни, вошло в золотой фонд моей памяти. Я копил эти дни, проведенные рядом с ним. Часы. Минуты. Секунды. Хранил их в своей памяти, как в банке. Мне бы их хватило на всю оставшуюся жизнь. Даже если бы что-то случилось, и мы бы никогда больше не встретились, я бы смог жить на проценты с этих счастливых мгновений, воскрешая их в памяти снова и снова. И еще я мог мечтать. О том, о чем никто никогда не узнает. Когда я был рядом с Уайаттом, я как будто жил в двух измерениях. В одном происходило то, что на самом деле, в другом, в моем воображении, то, что могло бы происходить, если бы на моем месте был кто-то другой. И все бы было по-другому. И тогда можно было представить, что у нас настоящие свидания. Это было моей тайной жизнью, которой я жил в мечтах. Там каждое его слово, каждый его поступок или жест, каждую улыбку можно было истолковать по-другому. Можно было вообразить, хоть это и казалось невероятным, что он тоже влюблен в меня. И что мы – пара. Именно от того, что это было так невероятно, об этом так легко мечталось. Будь у меня хотя бы призрачный шанс, было бы труднее. Тогда бы я на самом деле думал, что это возможно. Прикидывал бы шансы, строил планы, и только зря изводился бы. А так все было совсем легко. Можно было просто быть его другом и мечтать при этом на всю катушку. Хотя, вообще-то, не только мечтать. При условии, что ты просто друг, можно было позволить себе кое-что еще. Можно было говорить о нем в лицо, что угодно, делать, какие угодно комплименты, рассказывать, как сильно я его люблю, и это стоило не больше, чем дружеские шутки. Можно было прикоснуться к нему, если очень хотелось: взъерошить волосы, ущипнуть за ушко, пощекотать подбородок, даже шутливо хлопнуть пониже спины. Можно было по-дружески обниматься и тискать друг друга. Во время интервью нам иногда приходилось устраиваться вшестером-всемером на крошечных диванчиках, так что приходилось сидеть буквально на коленях друг у друга. Правда, я ни за что не решился бы при всех сесть на колени к Уайатту, обычно садился на Джейдена или Финна. Так что подобное было в порядке вещей. Зато Уайатт сам иногда садился ко мне на колени или укладывался на плечо. Он даже любил меня обнимать, иногда он даже засыпал, обнимая меня, говорил, что я мягкий и уютный, как огромный плюшевый медведь, что со мной он чувствует себя в полной безопасности. Ну разве это было не мило с его стороны?.. Что я сам чувствовал в эти моменты - другой разговор. Вряд ли кто-то всерьез об этом задумывался. Разве у такого смешного пухляша, как я, могут быть настоящие чувства?..