Банановый крольчонок

      — Эй! Как там мой любимый тонсен поживает? — в трубке раздался радостный голос, от которого Чонгук поморщился. Гук знал, что Хосок никогда не звонит ему просто так. Как правило пишет бессмысленные сообщения в какао, но не более того. А раз позвонил, значит, что-то будет. Плакали его планы провести вечер в тишине, с компанией какого-нибудь сериала и нескольких чашек чая.       — Да, хён? Что на этот раз случилось?       — Гуки, не поверишь, я такое обалденное место нашёл! Мы просто обязаны туда сходить!!!       — А почему именно я?       — Потому что я уже подъезжаю к твоему дому. К слову, — Чонгук был уверен, что парень на том конце провода прямо сейчас улыбается во все 32, — У тебя пять минут. Время пошло.       Гук обреченно вздохнул, повесив трубку. Хосок всегда так с ним. Пользуется тем, что старше и тащит по своим делам, прикрываясь классическим составить компанию. Кадрить омег, или может казино, или может совиное анти-кафе. А кому после всего вытаскивать задницу этого энерджайзера из всякой фигни, в которую тот умудряется залезть? Правильно, его любимому тонсену, то есть ему, Чонгуку. Не то чтобы это было прям совсем утомительно, да, это было невероятно утомительно, порядком раздражало. Но Гук известен своими железными нервами, поэтому каждый раз лишь пожимал плечами, хватал своего хёна за шкирку и волок домой.       Пять минут не так уж и много, чтобы привести себя в порядок, думает Чонгук. Какие-то самые обычные потертые временем джинсы и какая-то огромная толстовка пастельного цвета, невероятно уютная, а потому и любимая. Финальный штрих — взлохматить волосы, а потом спрятать их за капюшоном. Готово.       Под окнами раздались пронзительные завывания – звуки бибикания автомобиля. Значит, Хосок уже тут. Что же…       — Только бы вернуться сегодня домой живым и невредимым, - прошептал Гук, выходя из дома и натыкаясь на озорной взгляд хёна, максимально пафосно восседающего за водительским сидением. Младший не помнил, когда Хосок успел получить права, и вообще, как ему их выдали, но стоило в жизни парня появиться автомобилю, пусть и подержанному, тот чаще стал звать Чонгука на всевозможные мероприятия. Гук часто проклинал тот день, когда Хо прилетел к нему домой с криками о том, что купил себе машину. Потому что теперь за ним всегда заезжают, и без права отказаться отвозят куда-то непонятно куда, а потом выкручивайся как хочешь.       — Привет, хён.       — Гуки, не тормози, залезай, — парень помахал в сторону сидения рядом с водительским, и младший послушно сел, пристегивая ремень безопасности. С этим хёном это было просто необходимо.       Хосок одарил младшего заботливым взглядом, а после чего нажал на газ.       — Знаешь, не думаю, что на этот раз ты угадал со стилем одежды, — со стороны Хосока это звучало как своеобразная шпилька, мол, я уже знаю что ты афигеешь, когда мы приедем на место, и ты будешь чувствовать себя неуютно, но я, как хороший хён, ничем тебе не помогу, потому что мне нравится над тобой издеваться.       Чонгук обратил внимание на внешний вид Хо — вместо привычных спортивок, на парне красовались аккуратно выглаженные брюки. Вместо растянутой футболки — светлая рубашка, а на плечи наброшен пиджак. Хо будто бы всем своим видом кричал, что он чертов интеллигент, даже эти идеально уложенные волосы. А если принюхаться, то можно сделать вывод, что парень даже одеколона не пожалел в попытках усилить свой и без того мощный альфийский запах.       Гук посмотрел куда-то в ноги, отмечая для себя, что его потертые кеды определенно не так уж плохи, но с лакированными туфлями Хо они, конечно, не сравнятся. Хотя бы потому, что стоили раз в десять дешевле. И куплены были не в хорошем магазине, а где-то на рынке, потому что там дешево.       Погруженный в мысли о том, как же Хосоку наверное неудобно в обтягивающих штанах, а что ремень наверняка слишком сильно впивается в кожу на бедрах, Чонгук и не заметил, как машина остановилась.       — Ну, чего задумался? Мы на месте, — старший выпрыгнул из автомобиля, а после чего вытащив оттуда Гука, полетел внутрь сооружения, у которого они припарковались.       — Джаз-кафе, — прочитал Гук вывеску, с облегчением вздохнув. Все могло быть намного хуже, а это — цветочки на фоне того, куда Хо мог его притащить, — Как его угораздило вообще найти такое место? И с чего это вдруг он решил по культурным местам пошляться? — парень помотал головой, понимая, что ответы на эти вопросы он никогда не узнает. Да и не особо то хотелось.       Он снял капюшон с головы, разгладив волосы, надеясь, что хотя бы так он не будет нарушать идиллию, которую он и так, и так нарушит своей прекрасной толстовкой. Уже готовый встретить на себе косые взгляды, парнишка зашагал ко входу в здание, из которого доносились нежные звуки саксофона, куда буквально только что впорхнул его хён.       Перешагнув порог, Гук попал в небольшой зал. Мягкий свет от люстр распространялся по помещению, окрашивая всё в теплые тона, совсем не напрягая глаза, как это делали, скажем, уличные фонари. Неожиданно стало настолько тепло, что парень сначала решил, что стоит на обжигающем солнце, пусть оно и давно село за горизонтом. К удивлению паренька, никто не смотрел на него, на его неподобающий для данного заведения внешний вид. Наверно виной тому была прекрасная мелодия, которую наигрывал саксофонист, стоящий на сцене поодаль. Все внимание без каких-либо исключений было приковано к омеге, к такому красивому, старательно вытягивающему каждую ноту, что по коже пошли мурашки. Спертый воздух был пропитан чаем с корицей, и, кажется, с небольшой примесью миндаля. И тут сердце Гука пропустило серию ударов, чуть не взорвавшись где-то в груди.       Этот запах.       Определенно. Это оно.       В животе что-то стянуло, когда Чонгук понял, что не может отвести взгляда от загадочного саксофониста. Темные густые волосы спадали на лоб, из-под которых виднелась пара миндального цвета глаз. Аккуратный нос, губы, подбородок. Бежевая рубашка, заправленная в брюки, подчеркивающие бедра — не слишком худые, но и не слишком перекаченные. А пальцы, ловко скользящие по позолоченному инструменту? Гук был готов поклясться на месте, что заработает много денег и откроет галерею, посвященную этим тонким пальцам, потому что, чёрт возьми, они этого заслуживают. И вдобавок это все внешнее великолепие парня смешивалось с приторным запахом корицы. Запах кружил голову неимоверно, что Чонгуку не оставалось ничего, кроме как облокотиться о стену, чтобы не упасть на пол, или же не рвануть прямо сейчас к объекту этого самого аромата и уткнуться носом тому в шею, вдыхая полной грудью.       В голове всплывали воспоминания о том, как его друзья встречали своих истинных. Те рассказывали, что им хватало одного лишь взгляда, чтобы понять, что этот человек — тот самый. Чонгук этому не верил, постоянно отшучиваясь, но сейчас, он испытал это чувство на себе. Он чувствует как в груди что-то бешено бьется, как руки начинают дрожать, а перед глазами встает туман, сквозь который видно только его — прекрасного саксофониста, напоминающего скорее фарфоровую куклу, чем живого человека.       Гук с сожалением сглотнул, когда омега закончил играть и стал убирать свой инструмент. Эти миндальные глаза светятся от счастья, омега улыбается краешками губ, встречая у присутствующих отклик на свою музыку, что альфа забыл, как дышать, глядя на это всё. Хотя, даже если бы он вспомнил, что надо сделать вдох, он все равно задохнулся бы от пряного аромата корицы, что буквально пропитал это место, опутывая своими тяжелыми, но нереально теплыми цепями.       Парень пришел в себя в тот момент, когда саксофонист плавной походкой, чертовски потрясающей походкой, соскользнул со сцены и направился в сторону служебных помещений. Надо было что-то делать. Надо. Но что? В любом случае, этого омегу упускать нельзя, ведь на нем буквально написано, что он чонгуковский, а, значит, почувствует то же самое, когда увидит его. Опять же, если верить всем тем фильмам и дорамам про альф-омег, что Гук смотрел вечерами.       Не помня, как он смог отлипнуть от стены и при этом не свалиться на пол, альфа покинул здание, не обращая внимание на Хосока, что-то вопящего ему вслед. Какое дело до него сейчас, если есть такой прекрасный саксофонист, который просто самое прекрасное существо на этой планете. Будто в тумане, Гук подбегает к расположенной рядом лавке с цветами, которая уже собирается закрываться, и, протянув горсть мелочи, того, что осталось от стипендии, получает аккуратную красную розу, думая про себя, что омеге должно понравиться. Так, он возвращается ко входу в кафе и ждёт. Просто ждёт. Он буквально чувствует корицу, что она ещё тут. И очень надеется на то, что саксофонист сейчас выйдет. Что он придёт, что их взгляды встретятся, и всё будет как в кино или в книге… Гук замерз, пальцы едва двигаются. Казалось бы, надо одеться теплее, знал ведь, что погодка так себе, но все равно, сейчас даже это кажется такой ерундой, ведь внутри всё пылает, переливается яркими красками, а в животе, будто в прямом смысле, кружится армия бабочек.       От мыслей его отвлекает запах корицы, ударивший в голову. Проходит несколько секунд, и он видит его. Такого красивого. Нереального. Просто. От макушки до пяток, хочется любоваться вечно. Хочется подойти, обнять, прижать как можно ближе, почувствовать, как бьется чужое сердце… Их взгляды пересекаются. Альфе кажется, что он тонет, падает на дно. На дно чайной реки, вдоль которой растут цветы корицы, а в стороне растет миндаль, наполняя приятным благовонием всё вокруг.       Гук хочет что-то сказать. Ему надо разломать на кусочки то напряжение, что повисло в воздухе. Но вместо этого выходит лишь неловкое:       — Эм… Это т-тебе, — он протягивает розу. Чёрт, вышло очень стыдно и неудобно. Чёрт. Чёрт.       Зато у саксофониста руки теплые. Очень теплые. Хочется задержать легкое прикосновение пальцев, остановить время, сплести руки вместе. И так надолго, желательно навсегда…       — Как тебя зовут? — интересуется омега.       — Чонгук, — выходит как-то слишком тихо, и поэтому альфа повторяет, — Чон Ч-чонгук, — голос от мороза снова задрожал.       В ответ саксофонист расплылся в квадратной улыбке, от чего Гук на секунду подумал, что умер и попал в рай, ведь перед ним стоял ангел. Самый настоящий.       — Знаешь что, Чонгук, что двигало тобой, пока ты стоял на улице и отмораживал себе булки? — спрашивает омега. В его голосе Чон чувствует и укор, и заботу, и необъятное тепло, пусть конечности уже давно онемели.       — Я…       — Мой дом тут неподалеку, пошли, — Гук не сразу понимает, что происходит. Его берут за руку, а тело словно пронзает тысячи разрядов электрического тока. Такая теплая рука. Те прекрасные пальцы держат его руку. Боже. Если у смерти есть имя, то его будут звать… А ну да, надо узнать как его зовут. Но язык не слушается, а мозг буквально отключился. В ушах лишь что-то громко стучит. Кажется, это сердце.       Моё?       Его?       Чонгук уверен, что пусть они только встретились, это биение — пение сердец в унисон, а тепло, разливающееся в груди, у них одно. На двоих.       И так будет всегда. Что бы ни случилось.