Чай

Перед Юлей иногда как кадры вставали какие-то моменты: в них она помнила все в точности до положения кружек на столе. Вот она взбегает по лестнице мимо колясок, велосипедов, кадок с цветами: на последний этаж, к их голубой двери! Юля в таких отрывках видит себя со стороны. Плетеные сандалики с цветочками ей немного большие, поэтому они звонко отстукивают по ступенькам каждый ее шаг. Юля иногда хватается за перилами и подтягивается за них, как по спасательному канату. Ей хочется попасть домой быстрее, чтобы рассказать, пока все еще помнится ясно, что ей сказали в редакции. Ключ сначала падает, потом долго не хочет поворачиваться, потому что замок очень старый. Ей уже виделось, как Митя вскочит со стула, споткнувшись о провод и чуть сдвинув стол подбежит к ней, обнимет и будет говорить, какая же она у него умница. Путь от письменного стола до коридора займет у него не больше трех секунд, а потом они долго еще будут стоять в коридоре, и минут через десять переместятся на кухню, где можно будет сидеть и говорить, конечно же, глядя друг на друга. С порога, как школьница смущаясь, говорит: — Меня опубликуют. Юля стоит, опустив голову вниз и пряча улыбку, в предвкушении. Она сама была ужасно рада и не могла дождаться, чтобы Митя стал таким же счастливым. Это была и его работа тоже, так Юля считала. Она писала с мыслями о том, что сказал бы Митя и понравилось бы ему. Иногда спрашивала, что он думает о том или ином обороте: и к каждой Митиной правке прислушивалась. Но он отвечает только: «Рад» — и даже не встает. Когда Юля повторяет, он поворачивает к ней голову, кивает и добавляет: «Очень хорошо, правда». Юля проходит сразу в кухню, не заходя к Мите в комнату. Несмотря на жару, заваривает чай. Звонит Лене и Андрею — Митиным, а теперь и ее друзьям — и зовет отмечать: если Митя не в духе, это не повод ей тоже не радоваться! Сначала ей хотелось приготовить что-нибудь и позвать их домой. Она даже открывала холодильник, чтобы оценить набор продуктов. В холодильнике нашлись две бутылки: молоко и водка. Обе наполовину пустые. Были еще яблоки, почти пустая масленка и пачка творога. Со злостью Юля выплескивает чай из кружки в раковину, где посуда стояла еще с прошлого вечера. Передумав готовить, пишет: «Давайте на набережную» — и идет собираться. «Я гулять», — бросает Мите, зашнуровывая свои сандалики обратно. Она еще надеялась, что Митя спросит куда и тоже захочет пойти, но он просто согласился. Голубая дверь закрывается: и Юля даже не прощается. * — Соня, знала бы ты, как я устала… Иногда руки опускаются. — Ну так не мучай себя. Бросай. Соня сердито хмурилась, и Юле хотелось спрятаться от ее взгляда, словно она в чем-то провинилась, а ее ругают. — Не могу! То есть — не хочу. Я его люблю, я это давно говорила и сейчас точно так же могу повторить. И он меня любит, наверное, то есть я бы хотела, чтобы это было так. — Не знаю, Юль. Я его уже ненавижу за то, что он с тобой делает. Юля медленно по стеночке фужера наливала шампанское так, чтобы оно не пенилось. — Он ничего такого не делает. Он только иногда может про меня забывать, потому что у него в голове другое… — Юль… — Да я знаю, что это звучит глупее некуда! Но поделать с собой ничего не могу. — Не хочешь. — Да… Выйдем в магазин потом? Я бы купила чего-нибудь другого. — Юля! Сколько можно пить? Юля пожала плечами. — А я уже не знаю, как по-другому. Мне уж лучше пить, чем что-то другое с ним пробовать. Я же сама понимаю, что это затягивает. Но он так убедительно может говорить, что это ничего страшного… Сонина рука с громким хлопком ударилась о Юлино плечо. — Больно! — Сама себя слышишь, дура? — Но Соня! Я же все понимаю! Просто поделать ничего не могу… не хочу… зато знаю теперь механизм возникновения зависимостей. Соня, пожалуйста, мне очень нужно, прошу, выйдем в магазин? * Голова, наливаясь металлом, коснулась ухом подушки. Пузырьки сидра совершали путешествие от кончика носа до пяток, разливая по всему телу тягучую, липкую истому. Юля еще сидела в кресле с кружкой в руках. Прямо над креслом стоял торшер с зеленым абажуром: Юлина гордость, находка в антикварной лавке. «Пламя лампы светит сквозь зеленый цвет надежды», — сказала Юля, когда зажгла ее в первый раз и комната осветилась серо-зеленым, с грязным оттенком светом. «На надежду не похоже», — ответил он. Юля обиделась. Сказала, что он ничего не понимает. К свету постепенно привыкли. Юля даже читала и говорила, что ей все видно. Митя не мог работать в кресле и всегда сидел за столом, поэтому лампой не пользовался. Юля и сейчас сидела и читала что-то, положенное на планшет. Она грызла карандаш. Иногда карандаш опускался к бумаге и делал какие-то пометки. По движению руки Митя понимал: Юля зачеркивает или дописывает. Она никогда не показывала, и Митя даже не знал, что она тоже пишет, пока не увидел вот такой вот черновик на планшете. Митя с ней поговорил. Юля смущалась. Сказала, что боялась разочаровать его тем, как она пишет. Митя не был разочарован: текст был нормальный, неплохой, обычный. Да и чувства его к Юле держались на другом, вовсе не на ее творчестве. С того разговора Юля чаще делала что-то на глазах у Мити и иногда даже просила совета. Мите льстило, что ему доверяют такое. Но ему тоже нужно было писать. Он хотел писать. Он шел домой с полной головой мыслей. Какие-то слова уже даже выстроились в цепочки, их оставалось только записать. В памяти он записал несколько страниц в том виде, в каком они должны были бы появиться на бумаге. Сейчас голове было слишком тяжело подняться от подушки, а пальцы не слушались. Митя не чувствовал себя пьяным, но не мог сконцентрироваться хоть на чем-то. Цепочки слов ускользали от него, дразня знакомыми оборотами, но целиком — не поддавались. Не ложились на бумагу. Он обещал завтра проснуться с ясной головой — и писать, писать, писать… Юля подняла глаза от планшета. — Чего не спишь? Она казалась чем-то обиженной. Ее голос звучал как-то строго, будто Митя в чем-то провинился. — Сейчас буду, — ответил он раздраженно и перевернулся на другой бок. Лампа высвечивала цветочный узор на обоях. Блестели золотые нити в шторах. Митя мог бы пожаловаться, что свет ему мешает, и Юля бы легла спать или, скорее, ушла работать на кухню. Работать! Она называет писательство — работой. Она подолгу скурпулезно перечитывает тексты, выискивая в них шероховатости, а пишет одним заходом, не останавливаясь, как будто сразу же перекладывает свою мысль на бумагу и ничего не создает специально, не придумывает. Это не искусство, это ремесло. Не творчество — работа. — Спокойной ночи, — сказал Митя с насмешкой над Юлиными ночными сидениями. — Спокойно ночи, — сказала Юля вслед, что-то вычеркивая длинной, твердой линией.