Частный пансионат имени Э. Камски

Одним из прекрасных и очень полезных свойств Коннора Стерна было то, как быстро он начинает соображать, находясь в непонятной для себя, а то и вовсе экстренной ситуации. Когда кто-то устраивает дебош в столовой и начинает швыряться едой, а ему следует узнать, кто именно. Или когда, к примеру, нужно ответить на вопрос преподавателя как можно быстрее, чтобы доказать свою пригодность раньше, чем другие. Или как это случилось сегодня — когда мистер Рид трясёт тебя за плечи и велит подниматься куда-то посреди ночи. Хотелось бы, конечно, уточнить у него, что именно происходит, но фраза «Поднимайся на крышу, мелочь, там проблемы» оказалась тем максимумом, которым хотел поделиться мистер Рид прежде, чем исчезнуть в дверном проёме мрачным и слегка сутулым силуэтом. Что ж, это звучало довольно исчерпывающе, и Коннор поспешил, почти автоматически переодевшись в школьную форму и бережно прикрыв дверь спальни. Не следовало, должно быть, афишировать свой подъём среди соседей по комнате. Мистеру Риду это не понравится. Никому это не понравится. Коннору Стерну было двенадцать. Стукнуло совсем недавно. К своим годам, кажется, этот мальчик умел делать всё, что от него требуется. Даже сам господин директор подтверждал это, заключив с ним негласный договор о взаимопомощи. Коннор расскажет об этой своеобразной сделке немного позже, сейчас у него нет на это времени, ведь приказов старших надо слушаться. И прийти на крышу тогда, когда тебе сказали прийти на крышу. Единственное, что пока следует знать об этом — то, что если с рядовым учеником возникают проблемы, всегда зовут Коннора Стерна. Этот мальчик не иначе как самородок среди угля, и уже многих учащихся он отговорил от необдуманных слов и поступков, уже многим объяснил, почему надо делать то, что велят, и уже многих несогласных отправил в кабинет директора. Он умница. Он просто прекрасный мальчик, как оказалось, ещё и наделённый сверхправами за собственную исключительность. Коннора Стерна не накажут, если застукают в коридоре ночью. Не ударят линейкой по пальцам, если заметят за отлыниванием от работы, ведь если он отлынивает — то наверняка по уважительной причине. Если посреди коридора, полностью выпачканного краской и лаком для дерева стоит перепачканный в той же степени Коннор Стерн — он совершенно точно не виноват в том, что случилось. А даже если и виноват, то какая разница, ведь он же прекрасный мальчик! Возможно, именно поэтому ничего из вышеназванного на самом деле с ним не происходит. Коннор вряд ли захочет когда-нибудь разрушить доверительные отношения с директором. Коннор Стерн хороший мальчик. Похоже, снаружи сегодня совершенно чудовищный ливень. Вряд ли Мичиган вообще помнит такие ливни за последние несколько лет. Где-то там, далеко, за мощными стенами пансионата, мокрые и холодные порывы ветра терзали чёрный еловый лес, словно пытаясь выкорчевать его и унести куда-нибудь далеко-далеко. Ливень врезался в крышу, словно сошедший с ума ворон, пытаясь попасть внутрь сквозь толстые стёкла окон, добраться до сладко спящих воспитанников и разорвать их барабанные перепонки. Вот только белоснежные стены корпуса крепки, как никакие другие, а дети внутри приятно посапывают в свои подушки, не имея даже близкого понятия о том, что творится на крыше. А посмотреть здесь, честно признаться, было на что. Коннор убедился в этом, поднявшись по стальным скобам лестницы и аккуратно встав между несколькими взрослыми. Заведующий учебной частью Перкинс, инспектор Рид, несколько перепуганных учительниц в одних только ночных сорочках. Все они светили фонариками, суетились и переговаривались, акцентируя внимания на источнике сегодняшней «проблемы». На поводе, ради которого Коннора так поспешно растолкали и подняли на ноги. На самом краю крыши стояла фигурка, примерно его возраста, не старше и не младше. Более того, при свете фонариков Коннор практически сразу узнал того, кто находится напротив. Даниэль Пэйл, когда-то его сосед по комнате, совсем недавно переведённый в Северный корпус. Надо сказать, что выглядел он совершенно чудовищно, даже для себя. Коннор давно не видел его после того, как Даниэль отправился туда отбывать очередное наказание за свой конфликт с кем-то из преподавателей. Кажется, его не было в общих спальнях почти месяц, бесследно, как будто никогда и не появлялся, а теперь подобное? В этот раз его поведение грозило фатальным риском. Непоправимым, мягко говоря. Даниэля трясло, это было заметно даже отсюда. Глаза застилала пелена из капель дождя и его собственных слёз, а круги под ними внушали тихий ужас, настолько чётко они были прорисованы на светлом лице. Пшеничные, неровно постриженные волосы прибились к черепу, за который Даниэль отчаянно хватался, словно пытаясь проснуться от кошмарного сна. Коннор Стерн был хорошим мальчиком и отлично понимал, зачем его позвали. — Даниэль! Ты меня слышишь? Это я, Коннор! Ты ведь помнишь меня, да? Первая попытка сделать шаг вперёд, первое крохотное движение. Возможно, в своей истерике Даниэль этого не заметит. Подумав так, Коннор оказался весьма и весьма самонадеянным, потому что тот заметил. Более того, поспешил среагировать, сделав ещё один крохотный шажок к краю и громко вскрикнув сквозь дождь. — Не приближайся, слышишь! НЕ СМЕЙ! Не подходи, ни ты, ни кто-то из них! Просто не приближайтесь, мать вашу! Стоять! Когда Даниэль заговорил, ситуация мгновенно стала хуже в несколько раз. Голос соседа по комнате, который всегда был слегка дрожащим, но вменяемым, теперь сквозил жуткой, нездоровой истерикой, паникой и ненавистью. Коннор не мог припомнить кого-то, кто говорил бы на его глазах хоть сколько-нибудь похоже. Это внушало лёгкий ужас. — Хорошо. Видишь? Я стою на месте, я не двигаюсь, и они все не двигаются. Даниэль, я пришёл поговорить с тобой. Пожалуйста, послушай! Ты знаешь, что это ничего не решит? Все проходят через наказания, если заслуживают этого, но… — Нет никаких «но»! И никогда не будет! Мы здесь никому не нужны, тебе ясно? Мама привезла сюда нас с братом, а потом бросила! Мы все сгниём здесь, Коннор, навсегда заткнёмся в одиночках и подвалах! Никого из нас отсюда не заберут, пока мы не сломаемся! Ты врёшь, директор врёт, учителя врут! Неважно, кто — вы все ВРЁТЕ! — Ты попал в одиночную камеру из-за ссоры с мистером Пирсоном, Даниэль. Я обещаю, я сделаю всё возможное, чтобы подобного с тобой больше не произошло. Я поговорю с директором, ты знаешь, он меня послушает, он всегда прислушивается ко мне. Я защищу тебя, Даниэль. — Ты-то? В самом деле? — мальчишка на краю крыши ненадолго притих, затравленно глядя на каждого из взрослых, находящихся на крыше, — Ааааа, как же бесит ваш чёртов свет! Исчезните! Пусть они все исчезнут, Коннор! Пусть погасят фонарики, пусть откроют ворота! Я сбегу в лес, как можно дальше, насовсем! ПУСТЬ ОНИ ИСЧЕЗНУТ! Коннор Стерн поспешно покосился назад, успев к тому времени приблизиться почти на половину расстояния до потенциального самоубийцы. Скользкая от ливня крыша отвратительно елозила под аккуратными школьными туфлями. Получив молчаливый просящий взгляд карих глаз лучшего ученика, взрослые поочерёдно потушили фонарики. — Пансионат не может отпустить тебя, Даниэль. Понимаешь, в чём дело? Мама отвезла тебя сюда как раз для того, чтобы подобного больше не происходило. И она обязательно заберёт тебя, когда тебе станет легче. Хочешь, мы с тобой позвоним ей сегодня же? Хочешь услышать мамин голос? — Х-хочу, — неуверенно согласился Даниэль, ссутуливаясь и словно желая спрятать взгляд, — Я очень хочу, но она не возьмёт трубку. Она не станет слушать. Она бросила нас с братом здесь, как ты не понимаешь? Я слышал, как она говорила с директором. Мы с братом застрянем тут навсегда, я снова окажусь в одиночке, снова попаду к директору, снова придётся бить девчонку! НЕТ! Я НЕ ХОЧУ! Она никогда не вернётся, и наше «перевоспитание» здесь никому не нужно! Я…Коннор, я даже не знаю, доживу ли до совершеннолетия! Что будет, если я отойду от крыши? Ветер, что до этого, казалось, находился где-то поодаль, терзая ёлки, вёртко проникал под школьную форму и вгрызался в тело наживую. Холодно, мокро, жутко и совершенно беспомощно. Страшно было представить, как себя сейчас чувствует Даниэль, вот Коннор и не представлял. Эмоции всегда делают слабее, так его учил не только директор, но ещё и собственная мама — Аманда Стерн. Они затуманивают разум, который, между прочим, является главным чудом человеческого существа, мешают его работе, мешают смотреть трезво на слова и поступки. И Коннор не думал о том, что творится с тем, другим. С мальчишкой на коньке крыши, чьи босые ноги тревожно скользили по мокрому бетону. Мокрая синяя пижама прилипла к телу, Даниэль закрыл лицо руками, громко рыдая. Такое бывает. Случается с теми, кто не может держать себя в узде и соблюдать простые правила. Такое бывает с детьми из Северного корпуса, с так называемыми «девиантами». Это слово подобрал для подобных детей сам директор. Непослушные, бестолковые, неспособные усвоить простейшие вещи, и порой ввергающие в панику всех остальных. Так делать нельзя, и Даниэль, кажется, отлично понимал, что его за это накажут. Вероятнее всего, теперь будет сложно отделаться простой изоляцией. — Тебя накажут, Даниэль. Но я сделаю всё, чтобы карательная мера была смягчена для тебя. Я поговорю с директором, поверь мне, меня послушают. Ты исправишься, и вы с братом будете счастливы. Ты ведь помнишь о своём брате, верно? Разве не хочешь помочь ему? — Я г-говорил с ним, — Пэйл чуть ли не стучал зубами от холода, а речь прерывалась крупной дрожью по всему телу. Он всхлипывал, но дождь топил в себе любые следы рыданий, — Он знает. Знает, что я сделаю. Знает, что хочу уйти отсюда! Единственное, чего мне жаль, так это бросать здесь его! Ну ничего, ничего, куча кретинов, однажды он сделает то, чего не смог я! Он не заслужил оставаться в таком месте! И он не станет бить девчонку! Расстояние постепенно сокращалось, вокруг, кажется, притихло всё, кроме безумного, почти адского ливня и двух детских голосов. Преподавательский состав беспомощно замер там, около входа на крышу. Лесные ели мучительно, плаксиво трещали, будто моля о спасении. Почти точно так же, как это делал Даниэль. Он плакал, он был готов рвать на себе волосы от ненависти, страха и беспомощности. Тех, кто срывается с модели поведения, отправляют в Северный корпус и перевоспитывают с помощью особенной части метода. Коннор не знал, что там происходит, не знал, как это работает. Знал только то, что из корпуса девиантов выходят либо шёлковыми, либо никакими другими. В этом и есть волшебство воспитания по методологии Камски. Тонкости её никому не известны, а ни один родитель, сдавший своего ребёнка в это место, до сих пор не жаловался. Ведь никому не было ведомо, что творится за стенами корпуса девиантов, никто не знает, через что проходят такие, как Даниэль. Сорвавшись с программы, он был немедленно отправлен за эти молчаливые белые стены, пробыв там с месяц. А теперь происходит то, что происходит, и, кажется, мало-помалу девиант успокаивается. Быть может, Даниэль всё ещё держал тонкие пальцы на лице, подрагивал и горбился, панически дрожа от каждого порыва ветра, но расстояние всё сокращалось и сокращалось. Ведь именно потому преподаватели и решили позвать Коннора Стерна, не так ли? Коннор Стерн хороший мальчик, который убедит даже этого маленького поганца-девианта не прыгать с крыши, это ли не талант? Ради такого можно и разбудить среди ночи, хотя здоровый сон — одна из основ этого места. — Ну-ну, Даниэль. Смотри, я почти подошёл, ты не против? Давай я возьму тебя за руку, и мы аккуратно отойдём от края. Не бойся. Мы вместе пойдём к директору, я обязательно вступлюсь за тебя. Помогу тебе смягчить ситуацию, — Коннор Стерн был прекрасно осведомлён о том, что выгораживать каким-либо образом девиантов категорически нельзя. А также знал, что ему нужно всегда говорить правду. Впрочем, как и то, что за маленькую ложь среди правды его не только не накажут, но ещё и поощрят. Коннор хороший мальчик. Даниэль молчал, метая в своего оппонента почти безумные взгляды осатанелых голубых глаз. Он никак не мог перестать плакать сквозь пальцы и трястись так, словно его ожидает чуть не концлагерь. Рука Коннора медленно и плавно тянулась к нему в желании рукопожатия. В эти мгновения, как казалось, замерло всё вокруг — еловый лес, утомлённый ветром, преподаватели, сам ливень, оставляющий на щеках прозрачные, невидимые разводы. — Скажи мне, Коннор, — внезапно Даниэль поднял взгляд и даже попытался выпрямить спину, — Скажи мне кое-что важное. Ты…знаешь, что происходит в корпусе девиантов? Молчание, кажется, нависло сейчас над ними двумя грозовым облаком, что готовилось разразиться. Похоже, что Даниэль вкладывал в будущий ответ слишком многое, но что именно? Почему? Чего именно он хочет услышать от примерного ученика и гордости пансионата? Коннор Стерн, к сожалению, не имел об этом ни малейшего понятия. А потому, не отыскав для себя иного выбора, ответил честно. Ведь он обязан всегда говорить правду, за редким исключением. — Не знаю, Даниэль. Я не знаю. Облако, нависшее над ними, рухнуло на детей всей своей свинцовой массой. Тучи над головами разразились оглушающим громом, из-за которого все поспешно зажали уши, а Даниэль, крепко вцепившись в руку Коннора, резко подался назад. Его лицо сквозило удушающим, мучительным, рвущим на куски отчаянием, от которого не было иного выхода, кроме как прыжок. Коннор вцепился в мокрый бетонный край крыши чуть ли не на уровне рефлекса, а дрожащие пальцы Даниэля, чересчур влажные от ливня, соскользнули с чужой ладони. Коннор Стерн отчётливо запомнил лицо мальчишки с пшеничными волосами, что так стремительно летел на встречу с Создателем, далеко вниз, туда, где пролегала прогулочная зона. Пустые глаза, почти слепые от страха и беспомощности перед миром. Одним своим взглядом Даниэль кричал всем высшим силам, умолял забрать его хоть куда-нибудь, но подальше отсюда. Это был взгляд ребёнка, знающего, что за ним никто не вернётся. Напуганного, измученного, проглоченного собственной панической атакой заживо. Он летел невероятно быстро, но в это же время медленно, словно само время немного затягивало момент столкновения. Тонкое тельце Даниэля Пэйла, набрав неплохую скорость с шесть жилых этажей, рухнуло на каменную скамейку, одну из многих, что были тут старательно вкопаны рабочими. Мраморная, белоснежная, искусно украшенная чёрными разводами, что только этому камню и свойственны. Позвоночник Даниэля сочно хрустнул, соприкоснувшись с каменной спинкой скамьи в совершенно разных плоскостях. Мальчишку буквально сломало пополам где-то там, внутри. Ноги лежали на сидении, а голова и торс свесились за пределы спинки. Должно быть, если бы не толстые стены с отличной изоляцией — этот хруст услышали бы все. Оставалось только надеяться, что умер Даниэль сразу, не успев понять, насколько это может быть больно. Коннор даже толком и не понял, как и кто конкретно вытащил его из жуткой ситуации между небом и землёй. Множество взрослых рук подхватили его, кто-то тепло обнял, словно стараясь спрятать от окончательно опустевшего взгляда мёртвого тела там, внизу. Дождь въедался куда-то под кожу, пропитывая холодом и мраком только что наступившей смерти. Знакомые руки директора, что к тому времени успел подняться на крышу, гладили его по голове, а носом Коннор Стерн зарылся именно в его спальный халат. Его прятали, чтобы ему не было страшно, вот только страха-то как такового и не было. Обида, быть может, горечь, чувство вины? — Ты не виноват, Коннор. Я знаю, ты сделал всё, что было в твоих силах. Голос директора Камски звучал где-то наверху, почти не перекрываемый ливнем, словно струи воды боялись его перебивать. Остальной состав припустил туда, вниз, очевидно, констатировать смерть и разбираться с переломленным напополам телом. Коннора трясло, хотя он толком не понимал, от чего. Вряд ли он полностью понимал то, что такое смерть, а уж тем более — самоубийство. Ведь Коннор редко задаёт взрослым лишние вопросы. Он знал о том, что человек умирает, разлагается и становится скелетом без всего. Но когда твой ровесник падает с крыши и ломает себя напополам с громким хрустом — это совсем другое. — Идём к тебе в комнату, Коннор. Тебе ни к чему больше быть здесь. У тебя ведь есть соседи по комнате? — директор мягко гладил его по голове, звуча по-настоящему встревоженно. — Теперь нет, мистер Камски. Директор ничего не ответил. Мальчишка хорошо почувствовал, как его руку, на которой всё ещё хранилось отпечатком касание Даниэля, обвили тёплые пальцы директора Камски. Очень скоро эти двое скрылись под крышей, окончательно спрятавшись от всех ужасов, что так старательно прячет в себе частный пансионат имени Камски. От всех бед, с которыми он не справляется. От Даниэля, от его пустого мёртвого взгляда и открытого, чёрного от крови рта. От его рыданий. От шума дождя, который всё ещё колотится в каждое окно, желая пробраться внутрь. От всего света. Коннора уложат спать, он уснёт, а на завтрашнее утро никому ничего не расскажет. Ученикам не положено знать о подобных вещах, ни к чему поднимать среди них панику. Даниэль Пэйл всего лишь сбежал. Бесследно пропал дождливой ночью в территории школы, ничего не сказав своему брату. Такую сказку было велено рассказывать Коннору Стерну. И он обязательно расскажет. Ведь Коннор Стерн хороший мальчик.