Частный пансионат имени Э. Камски

В частном пансионате имени Элайджи Камски, на удивление, очень приятно находиться. В каком-то смысле это даже можно назвать волшебным местом. Нет, в самом деле, без каких-либо шуток. Иногда достаточно просто прогуляться по территории, чтобы понять, насколько обстановка, окружающая вас, благотворна. Чёткие и аккуратные дорожки из светлого камня, точёными линиями рассекающие сочную и аккуратно подстриженную траву. Несколько корпусов здания окутаны ласковой и мягкой зеленью пышных елей, что возвышаются на этих территориях уже чуть ли не две сотни лет. Изумрудные, величественные, они обнимают углы многочисленных корпусов, пряча в своих ветвях крышу от горячих солнечных лучей. По дворам и разного рода площадкам плавно течёт сладкий запах жасмина, что буйно произрастает на прилегающей плантации. Жасминовый чай, настойчиво обволакивающий снами юных воспитанников — одна из приятных мелочей, своеобразных «фишек» пансионата. А таких, если хотите знать, просто невероятное множество. Свежее молоко каждое утро, как обыкновенное, так и соевое, комфортные, просторные и всегда хорошо проветриваемые классы, блестящий преподавательский состав. И, разумеется, невероятно харизматичный и медийный директор — Элайджа Камски, признанный психологический новатор, которым восхищается чуть ли не мировое сообщество. Можно понять, почему это место считается чем-то настолько престижным, чтобы запихать туда как трудных, так и просто ненужных. Ведь даже цены на устройство туда были удивительно демократичными — похоже, что директор и правда не пожалел денег на это и впредь жалеть не собирается. Впрочем, так ли это странно, учитывая, сколько он зашибает со своим-то именем? — …славящийся инновационными методами воспитания и обучения даже самых трудных детей, пансионат имени Камски ждёт вас. Он обеспечит вашему ребёнку разностороннее образование, отличный отдых и привьёт уважение к вам и общественному порядку. — Заткнись, Маркус. Молча что ли читать разучился? Я музыку слушать пытаюсь, и в твоих интересах заткнуться и не мешать мне, ублюдок мелкий. Пожалуй, единственное хорошее, что могла сохранить в себе эта поездка — музыка на кассетах, которые отец предпочитал любому радио. Шоколадного цвета автомобиль, что одним своим видом напоминал о старой доброй Америке 50-х, плавно и спокойно рассекал пустую и идеально ровную трассу, что с каждым километром всё глубже и глубже забиралась в хвойный лес. Изумрудная сень прятала в себе место, о котором Маркус Манфред пока что имел представление только из брошюр, что им выдали при въезде на территорию. Надо сказать, что участок Камски и правда отхватил немаленький, более того, очень знатно поросший лесами двух разных видов. Северная его четверть, собственно, принадлежала территории непосредственно пансионата — пять белоснежных корпусов, оцепленных кольцом леса, кажется, даже сверкали в солнечных лучах, если тем доводилось прорваться сквозь не самую приятную погоду. Ещё севернее красовалась жасминовая плантация, также принадлежащая директору, и специально высаженные сады. Остальная же территория, аккуратно ограждённая металлическим резным забором с единственным автомобильным въездом, являла собой огромную хвойную рощу, в которой, кажется, даже водилось несколько видов диких животных. Не иначе как природный заповедник. Скромный пригородный район Ларч Крик мостился неподалёку, ведя свою размеренную жизнь, а редко разбросанные поблизости одиночные домики разного рода отшельников лишь добавляли местности какую-то странную сонливую идилличность. Всё здесь протекало спокойно и мягко, без лишнего стресса и напряжения. Наверное, было отличной идеей расположить здесь пансионат. — Ты навещал отца, Лео? — Маркус смог спокойно молчать где-то около десяти минут прежде, чем задал наиболее насущный для себя вопрос. — С чего бы тебе волноваться, а? Не делай вид, что тебе не всё равно, он оказался в больнице из-за тебя, мелкий паршивец. Если бы ты не затеял драку, этого бы не случилось. — Так навещал ты его или нет? — Маркус не успокоится, пока не узнает ответ на вопрос. Такова его натура. Ничего с этим не поделаешь, ему просто нужно знать главное. — Заткнись. Нормально всё. Выправится, если не беспокоить. И если перестанет постоянно о тебе справляться. Охереть, и ты ещё спрашиваешь? Вот кто тебя просил драться? Хотя, тебе же хуже, поганец, наконец-то ты свалишь с глаз моих долой. Это Лео. Ему 21 год, и, как считал Маркус, именно он и стал причиной того, что всё рухнуло практически за пару дней. Всё, что воздвигалось и росло вокруг 13-ти летнего мальчугана, свалилось куда-то в мрачную бездну вместе с большим домом, наполненным солнцем и высокими мыслями, запахом масла, тихими разговорами каждый вечер. До смуглой физиономии Маркуса Манфреда с трудом добиралась мысль о том, что всего этого больше не будет. Разговор прервался, позволив Лео снова начать следить за дорогой, а мальчишке с заднего сидения — углубиться в свои мысли. Только негромкая клавишная музыка, записанная их общим отцом на кассеты, осторожно и мягко нарушала тишину, словно опасаясь кому-то навредить. Не та мировая классика, которую все знают, а совершенно чужие, никому не известные мелодии, для понимания которых не достаточно первых нескольких нот, чтобы узнать и перестать обращать внимание. Интересно, согласится ли Лео отдать эти кассеты? Вряд ли они понадобятся ему самому, с учётом того, что он сделает с отцовской студией. Вернее, собирается сделать. Маркус не говорил с ним об этом, но случай, из-за которого всё рухнуло во мрак, слишком очевидно это доказывает. Их отец, Карл Манфред, именитый художник, содержащий двух сыновей в одиночестве, несколько дней назад получил инфаркт, и теперь оказался в больнице на неопределённый срок. А всё потому, что Лео не был в состоянии заработать деньги сам, решив пойти самым подлым путём — втихомолку продать отцовские картины. Лео являлся в общий дом где-то раз в полгода, нарушая стоящую там солнечно-бархатную идиллию. Для Маркуса его появление всегда было чем-то вроде грозовой тучи, да что толку, если отец очень любит старшего, несмотря на все его загоны и пакостные привычки? Маркус понимал и не роптал вплоть до последней выходки. Не получив очередную спонсорскую подачку, Лео вломился в дом и был застукан за хищением картин с поличным. Младший же сын, хоть и отлично воспитанный, не выдержал и сорвался, вмешавшись в перепалку отца и брата и закатив драку с последним. Сейчас, сидя на заднем сидении машины Карла, он винил себя за это. Должно быть, и правда не стоило быть таким грубым и вступать в стычку, но если некоторые люди просто не понимают иначе? Если глупая и нерешаемая несправедливость ситуации душит за горло? Отец не мог вмешаться по своей инвалидности, а наброситься на этого наркомана с кулаками, пока он, включив в себе чуть ли не Гамлета, распинался психопатической речью о том, что его в этом доме никогда не любили — легче лёгкого. Потому что Маркус знал, что его брат жалок. Знал, что наркозависимость заставит тебя говорить и делать что угодно. И знал, что Карл Манфред способен дать столько всего, столько знаний, столько тепла и понимания формул окружающего мира, что старшему братцу и не снилось. Просто потому что Лео не хотел слушать, не хотел понимать и вникать. Инфаркт сгрёб отца в охапку, когда он оказался бессилен прервать драку, а подвешенный язык Лео практически мгновенно сделал из Маркуса «неуравновешенного» и «неадекватного» ребёнка, который просто искал повод для насилия. К отцу младшего перестали допускать под предлогом, собственно, именно этой самой неуравновешенности, после чего Лео принял быстрое и, как ему тогда показалось, самое вменяемое решение — частный пансионат имени Камски. Место, где исправляют таких, как он. — Так нечестно. Тебе самому-то не стыдно? Знаешь ведь, что сам виноват. Если бы ты не подсел на эту свою ерунду — этого бы не случилось. Я не хотел драться, Лео. — Знаешь, что было бы честно? Если бы ты не родился, — отрезал брат и больше ничего не ответил. В машине снова наступила молчаливая пауза, нарушаемая лишь музыкой. Очень скоро Маркус потерял счёт пролетающей за окошком местности и даже не заметил, как машина, окутанная мрачным молчанием, миновала одурманивающий своим запахом заповедный еловый лес и начала послушно сбавлять скорость — близилась цель путешествия. Место, куда Лео запихал своего брата под предлогом невменяемости, было покрыто пеленой хвои и странной, молчаливой загадкой. Кроме того, что было написано красивым ровным шрифтом в гладкой матовой брошюре, Маркус ничего не знал об этом месте. То ли это школа, то ли исправительный центр, то ли и вовсе какое-то подобие лечебницы? Ничего не было известно, кроме с ума сойти какой положительной репутации директора. Ничего, ровным счётом. Солнечные лучи лениво пробирались сквозь иглы деревьев и касались стёкол машины, а на подходе к воротам уже стояли как минимум две мужские фигуры. Его ждали, буквально с порога, хотя Маркусу, честно сказать, показалось странным, что каждого учащегося здесь встречают подобным образом. — Собирай свою сумку и вылезай из машины, — Лео старался как можно меньше разговаривать с братом, и это было очень хорошо видно. Маркус редко винил его в этих распрях, всё-таки единственное общее, что у них было — это отец. Разные жизни, разные матери. Больше их не объединяло ровным счётом ничего, и теперь Лео всеми силами хотел избавиться от нежелательного существа поблизости. Более того, ещё и оборвал ему отношения с отцом рассказами о невменяемости. А как иначе объяснить, за какие грехи на тебя напал мальчишка? Не рассказывать же о своей попытке украсть картины отца. Солнце мягко прошлось закатными лучами по смуглой коже Маркуса Манфреда, словно приветливо встречая и стараясь не обращать внимания на то, как поспешно он запихивает в свой рюкзак несколько аудиокассет. Вокруг усыпляюще шумели деревья, а откуда-то издали слышались детские голоса. Словно кто-то играет на площадке неподалёку в футбол. Лео практически сразу ушёл к двум силуэтам поблизости, чьи черты старательно прятало солнце, и начал разговор о чём-то. Лёгкий, едва ли заметный ветер скользил между деревьев, принося странный жасминовый запах, который, кажется, был здесь повсюду. Помнится, в брошюре упоминались какие-то плантации, сделанные специально под пансионат. Наверное, дело в них, раз такой дурманящий запах обвил всю территорию. — Маркус! Подойди сюда, пожалуйста. Голос, который его подозвал, был мгновенно узнаваем. Бархатистый, спокойный и умеренный, с лёгкими пытливыми нотками, он нередко звучал из телевизоров, рассказывая со спокойным видом о поведенческой психологии детей. Правда, папа почему-то всегда при виде него переключал канал. Директор Камски, никаких сомнений. Статный и не слишком высокий, он прятал руки в карманах идеально выглаженных чёрных брюк. Летняя хлопковая рубашка небесно-голубого цвета поигрывала с ветром, а спокойный и мягкий взгляд голубых глаз обводил Маркуса по каждой линии тела и лица. Аккуратно выбритые виски и идеально чистые волосы, слегка сморенный погодой вид и приятная улыбка — Маркус не особо отдавал себе отчёт в том, что встретился не иначе как с медийной звездой. — Здравствуй, Маркус. Меня зовут Элайджа Камски, я директор пансионата и общий отец всех его учащихся, — директор протянул руку, вытащив её из кармана, в ожидании рукопожатия, — Надеюсь, мы с тобой хорошо поладим. — Добрый вечер, сэр. Маркус слегка склонил голову в знак уважения и пожал тёплую руку Камски, ничуть не нервничая. Уж он-то знает, как надо правильно себя вести. Знает, что можно делать, а что нельзя, более того, его неуравновешенность — лишь выдумка. Вряд ли какие-то проблемы смогут испортить его пребывание здесь. В конце концов, когда отец поправится, он точно наведёт порядок и достанет его отсюда, вернув в классическую школу, где у него были и друзья, и знакомый продавец из магазина красок, и даже его любимое место в сквере поблизости. Вряд ли он здесь по-настоящему надолго. — Мне нравятся твои манеры, Маркус, с тобой приятно общаться. Но сейчас мне с твоим братом надо уладить кое-какие формальности, связанные с твоим переводом. Будь так добр, отправляйся в пансионат. Мистер Перкинс, наш завуч, покажет тебе, что и как у нас устроено, а вещи доставят в твою будущую комнату. Хорошо? — Я понял, сэр, — Маркус только сейчас присмотрелся ко второй фигуре, внимание к которой безбожно выкрал директор. Тот, кого назвали «мистер Перкинс», до этого молчащий мужчина средних лет в чёрном костюме с галстуком, дав молчаливый указ идти за собой, чрезмерно быстро миновал ворота. Маркус догадывался, что с братом увидеться больше не выйдет. Скорее всего, тот подпишет всё необходимое и смотается отсюда так скоро, как только колёса позволяют. Невооружённым глазом было заметно, насколько ему было здесь не по себе. Не знающий Лео человек сказал бы, что у того начинается ломка, но Маркус отлично видел, что тот встревожен. Не нравилось ему здесь, очень не нравилось. Честно сказать, пансионат выглядел и правда прекрасно, купаясь в закатных лучах солнца и розовея от них, будто бы спелый персик. Пять матовых белых корпусов, окутанные жасминовой дымкой и шумом елей, отдалённо напоминали собой цветок, если смотреть сверху. Четыре из них располагались по сторонам света, играя с геометрическими формами. Причудливые, странные, словно вылепленные каким-то скульптором вручную, без единого прямого угла. Где-то округлённые, где-то будто изогнутые. Камски явно большой поклонник нестандартной архитектуры. Центральный же корпус, что находился на пересечении их всех, являл собой идеально выверенный цилиндр, высокую башню, в которой, следовало понимать, как раз гнездился основной деловой центр. — Там прогулочная зона, игровые площадки и вообще всё для игр на улице. За территорию ни ногой, сам понимаешь, думаю. Ни в лес, никуда. Восточный корпус вон там, это спортивный комплекс с бассейном, учительские комнаты, столовая и кухня. Траву где попало топтать не советую, дорожки не для идиотов сделаны. Слушаешь? Кажется, Перкинс всем своим естеством хотел закончить этот экскурс поскорее и заняться какими-то иными делами. Впрочем, вряд ли его можно винить в этом, если он встречает новичков каждый раз, это довольно раздражающее занятие. — Вот этот корпус, Южный — он ученический. Думаю, объяснять не надо. Нумерация классов по этажам, там же кружки и секции. Если понадобится что-то взять из кладовки для уборки — ключ спрашивай вон в той сторожке, где самая большая ель. Советую много со сторожем не болтать, он тот ещё придурок. Куда и в какой кабинет ходить, обычно новичкам другие показывают. Поспрашивай соседа по комнате. А Западный корпус — жилой, разделён на мальчиков и девочек, разумеется. В нём тебе надо быть до восьми вечера, комендантский час, понимаешь ли. Отбой в девять вечера, подъём в девять утра. Динамики развешаны по всем коридорам, по ним срочные новости передаются. Слышишь динамик — уши развесил и впитывай, понял? Им по ерунде никто не пользуется. Понял меня? — Понял, мистер Перкинс. Послушайте, сэр, всё самое важное вы мне рассказали. Может быть, я попробую освоиться здесь сам? Вы ведь завуч, да и вряд ли вам нравится здесь со мной носиться. И без меня новичков много. Может, я как-нибудь разберусь? — он склонил голову набок, надеясь, что будет услышан. Маркус всё-таки личность. На некоторое время, буквально на пару секунд, Перкинс замолчал, оценивающе окинув взглядом мальчишку напротив. Аккуратно и коротко, почти ёжиком постриженная голова, гетерохромия, вид далеко не бестолковый, более того, даже осмысленный. Одет аккуратно, единственный минус — кроссовки, почему-то перепачканные в красках. Мало что здесь вязалось с его личным делом. Вот только Перкинс не был бы собой, если бы не исполнял работу максимально точно. Даже через не хочу. — А не ты ли у нас, Маркус, помечен как неуравновешенный? Я видел твоё личное дело. Как ты считаешь, что будет, если я оставлю тебя одного, а? Уж очень велик шанс, прости меня за мой язык, всё просрать, — Перкинс сплюнул это слово так, словно кусочек жареного до шкварок бекона вертелся у него на языке, мешая разговаривать, — За тобой будут следить. И не дай бог окажешься замешан хотя бы в одной драке. Отправишься в Северный. — А что за Северный Корпус? Вы упомянули все, кроме него, сэр. Что там находится? Маркус сощурил свои причудливые разные глаза, зелёный и голубой, словно ощутив острое чувство сомнения, что покалывает каждое здравомыслящее дитя где-то под сердцем. Он считал себя здравомыслящим и не особенно любящим драки, если только это не вмешательство в чужие конфликты. Навряд ли мистеру Перкинсу найдётся в чём его упрекнуть. Нужно всего лишь побыть обычным школьником какое-то время. Пока отец не поправится и не заберёт его, подав апелляцию. Маркус не сомневался. — О Северном тебе расскажет директор. Это его забота, не моя. Уверен, когда твой брат уедет, вы поговорите об этом поподробнее. Он всегда опрашивает новичков. Идём, Маркус, у нас не так много времени. И прекрати со мной торговаться. Быть может, это и нечестно, но на данный момент мало что можно с этим поделать. Перкинс собрал руки в замок за спиной и направился дальше по одной из белокаменных дорожек, даже не дожидаясь новичка. Экскурс ещё совсем не окончен, ещё столько всего предстоит увидеть. И Маркус послушался. Он ведь всё-таки хорошо воспитан. Прошло ещё около часа прежде, чем ставшая за это время невыносимой беседа с Перкинсом наконец кончилась. С каждой новой минутой Маркус мало-помалу осознавал, как же сильно ему неприятен этот мужчина, насколько уже подташнивает от этого смольно-чёрного костюма, в котором непонятно как ему не жарко, от голоса, от выражений и от презрительного взгляда. То ли Перкинс не выспался сегодня, то ли он всегда такой — но напряжение, что нарастало с каждым новым вопросом ученика, было трудно не заметить. На своё несчастье, Маркус очень любил задавать вопросы, на которые взрослые, как правило, не любят отвечать. О том, почему пансионату не хватает каменного забора, и территория на километр вокруг огорожена ещё и плотной колючей проволокой. О том, что находится в Северном корпусе и почему говорить об этом следует только с директором. О том, откуда с Восточной стороны участка взялось столько кошек, которые шляются за пределами участка. И, что самое раздражающее — почему Лео вообще разрешили устроить сюда младшего брата, даже при условии того, что к отцу допущен Маркус не был. Перкинс не хотел отвечать, отмахивался и уже чуть не огрызался на подопечного, понимая, что процесс будет не из лёгких. На его счастье, ознакомительное путешествие везде и всюду закончилось на третьем этаже Западного корпуса, в отделении мальчиков, точно в самом конце коридора. Изнутри здание было причудливо окрашено в тёмно-синие треугольники, хаотически разбросанные по чуть менее синей поверхности, а равномерный свет всё равно почему-то не давал темноватому пространству расшириться. Из динамиков, расставленных здесь для оповещений из кабинета Камски, раздавалась едва ли слышная клавишная мелодия. Впрочем, Перкинс уверил, что в комнатах её не слышно. — Твоя комната последняя. С тобой, как я уже говорил, будет жить сосед. Туда уже притащили твои вещи и твою новую форму. Завтра на занятия выйдешь в ней. Пароль от твоей комнаты — 1984. Известен только тебе и твоему соседу, остальным ученикам не говори и запомни побыстрее, чтобы не доставать каждого встречного. Всё, Маркус, на этом закончим. У меня ещё куча дел, а тебе пора на отбой, до него не так много времени осталось. Дуй в комнату и только попробуй начать выделываться. Я слежу. — Даже не было в мыслях, сэр. Спасибо вам за всё. И скажите пожалуйста, у меня больше не получится увидеть Лео? Не знаю, сказать ему что-нибудь. — Он уже покинул школу. Только по телефону теперь. Оставь меня в покое. Чёрные брюки, чёрная рубашка, чёрные туфли и чёрный галстук. Видимо, именно по всему этому вороньему наряду фигуру завуча узнавали километра за три и успевали попрятаться. Неприятный тип, подумалось Маркусу, но, быть может, ему только кажется. Он не так часто доверял собственному мнению, а если доверял — был достаточно хорошо воспитан, чтобы промолчать об этом. Может, это синдром профессора Снейпа или просто личный стиль. Один, девять, восемь, четыре — Маркус отбивает цифры на сенсорном кодовом замке и поспешно прячется в комнате, отгораживаясь от странной, усыпляющей внимание клавишной музыки. Он очень любит фортепиано, обучаясь игре на нём дома, но здесь оно звучало почему-то слишком отчуждённо. — Привет. Ты, наверное, мой сосед по комнате, Маркус. Меня предупредили о тебе. Юный Манфред даже не стал медлить прежде, чем обернуться от плотной тёмно-синей двери. Взгляд коротко пробежался по опрятной, вылизанной комнате с двумя кроватями по разные стороны, рабочим столом, шкафом и большим прозрачным окном, которое сейчас старательно пряталось под плотной шторой с чёрными треугольниками на ней. Ничего примечательного, кроме уже порядком доставшего запаха жасмина, что расползался тут, кажется, просто везде. Совсем другое, пожалуй, следовало сказать в тот момент, когда пытливый взгляд двух совершенно разных глаз коснулся источника голоса, такого отчуждённого и приятно заспанного. Мальчишка, на вид помладше Маркуса, но совсем немного. Быть может, лет одиннадцать или двенадцать. Причудливая форма лица, слегка заспанный взгляд бледно-голубых глаз — быть может, его и вовсе разбудили? Пшеничные волосы, однако, были аккуратно вычесаны, а значит, спать он ещё не ложился. Нежно-голубого цвета пижама, как и у всех здесь, собранные в замок пальцы и слегка отстранённый вид. Словно последние двадцать минут он пытался сосредоточиться на бесконечности Вселенной, а потом кто-то резко спросил его, будет ли он пить чай. Голос мальчишки был негромким, ровным и размеренным, с едва ли заметной сонливой надтреснутостью. — Я Саймон, Саймон Пэйл. Видимо, я прав, и мы теперь соседи. Что ж, добро пожаловать, раз такое дело. В шкафу твоя новая одежда, форма и пижама. Сейчас уже почти отбой, так что сам понимаешь, думаю, что нужнее. — Да, извини. Я что-то от этого запаха уже крышей еду, — шутливо отмахнулся Маркус, желая хоть немного разрядить обстановку. Трудно было во время экскурсии не заметить, что воспитанники здесь не совсем обыкновенные. Может, заторможенные слегка или слишком быстро повзрослевшие? Хотя, наверное, это просто причуда его воображения. Дверцы шкафа податливо открылись, предоставив взгляду два комплекта формы для мальчиков, ещё одну голубую пижаму, комплект учебников, которые он, видимо, должен будет взять с собой завтра, аккуратные туфли и его собственный потрёпанный рюкзак, изъятый местными работниками из машины отца. Форма являла собой интересный тёмно-серый костюм из пиджака с причудливым воротником-стойкой, брюк или летних шорт на выбор, в зависимости от сезона, белоснежных носков, а также ярко-голубого галстука. Последней деталью оказалась треугольная нашивка такого же цвета с маркировкой пансионата — шестиугольник, из каждого угла которого вырывалась ещё одна линия. В пижаму Маркус поспешил переодеться, скрывшись за дверцей шкафа, а вот его любимый, побитый жизнью ранец, неожиданно вызвал вопросы. Юноша поспешно пошарил в нём руками и поднял на своего соседа подозрительный взгляд. — Саймон, — слегка подозрительный взгляд цветных глаз уставился на него, а тёмные и чересчур густые брови сдвинулись, — Здесь кое-чего не хватает. Ты не трогал мой рюкзак случайно, или это по пути кто-то потерял? — Ох, прости меня. Правда, я не хотел. Просто подумал, что это может быть важно. Понимаешь, некоторые вещи здесь запрещены, и твои кассеты — в их числе. Нельзя сюда таскать свою музыку. Они принесли твой рюкзак, и я утащил кассеты, пока никто не видит. А то они вечно вещи обыскивают, вдруг что неправильное привезёшь. — А что ещё запрещено? — надо признаться, даже мысль о том, что тут почему-то запретили свою музыку, показалась Маркусу какой-то больной. Кто вообще до этого додумался? — Из твоих вещей — больше ничего. Всё остальное они оставили. У меня вот при въезде забрали плеер и фонарик. Здесь просто положено только определённую музыку впитывать, чтобы влияла правильно. Так, как надо. Маркус поспешно забрался под одеяло, предварительно погасив свет в комнате и соприкоснувшись с хрустящими белоснежными простынями. Синие стены, синие одеяла, настолько сильно суженное пространство, что отец, наверное, посмеялся бы. Постель приятно пахла мятой, погружая в непонятный и сладкий транс. Завтра его первый учебный день, завтра он познакомится с кучей народу. И, честно сказать, если здесь все такие предприимчивые как Саймон, то бояться нечего. Тишина висела над кроватями некоторое время, где-то за оконным стеклом по идее должны были шуметь соловьи, но ни звука не было слышно за плотной шумоизоляцией. Очень скоро комната, впитав в себя ночную тьму, окрасилась в ласковые сине-зелёные тона, играя с пространством. Треугольники на шторах и обоях мало-помалу стали расплываться по какой-то причине. Может, просто мерещится? — Спасибо, Саймон. Это кассеты моего отца, не хотелось бы потерять их. Правда, спасибо. — Всё в порядке. Я спрятал их у тебя в матрасе, если что. Маркус, слушай, — негромко и довольно вкрадчиво заговорил новый товарищ, глядя в потолок. Будто бы уходя время от времени в свои рассуждения, — Ты не мог бы поболтать со мной немного? Если честно, мне тут довольно одиноко в последнее время. Моего соседа по комнате перевели месяц назад, а ко мне так никого и не приставили. Тоскливо делается, знаешь ли. — Ну давай. Надо, наверное, познакомиться нормально, — спать пока что не особенно хотелось, а потому Маркус, сев на кровати по-турецки, сосредоточил на соседе всё своё внимание. Всё-таки было бы неплохо заиметь друга в первый же день, да и Саймон был, честно говоря, более чем просто приятен, — Маркус Манфред. Тринадцать лет отроду, из Детройта. Меня сюда привёз старший брат, наплёл тут всем, что я психованный. Это неправда, если что, я просто с ним подрался, потому что он воровал папины картины. Мне сказали, что вряд ли я здесь надолго, и что отец начнёт разбирательство, как только выпишется из больницы. Так что я, наверное, скоро уеду отсюда. — Погоди-погоди. Манфред, картины, музыка, старший брат. Ты случайно не сын Карла Манфреда? — в голосе засквозило любопытство, и Саймон поспешно сел на кровати. Получив в ответ утвердительный кивок, он восхищённо выдохнул, качая белобрысой головой, — Вау. Мисс Чэнь нам сто раз про него рассказывала! Она у нас преподаёт всякие штуки, связанные с искусством, но в основном рисование и музыку. Всегда очень восхищалась им. Вот у неё волосы дыбом встанут, как она про тебя узнает! — похоже, что Саймона даже ненадолго встряхнуло от этой мысли, он хихикнул в кулак. — Не надо. Лучше бы ей как раз не знать и думать, что это совпадение. А то надумают ещё чего про отца плохого из-за меня. А я здесь по дурости, потому что он пока не может меня забрать. И объяснить моему брату Лео, что за ерунду он наделал. — Знаешь, не хочу тебя огорчать, но слишком скоро ты отсюда не уедешь, даже если твой отец справится с судом. Здесь контракт по содержанию заключается минимум на полгода. Тебя не могут забрать раньше чем через полгода, так уж заведено. Минимум — полгода, максимум — совершеннолетие, — Саймон развёл руками, не зная, как будет воспринята новость. Маркус же, издав слегка мрачный выдох, лёг обратно в постель. Полгода. Ну что ж, Лео наверняка установил куда больший срок, чтобы младший не мешал ему остаток времени, но всего лишь полугода хватит, чтобы отбить содержание. А потом он вернётся домой. Всего лишь полгода, Маркус. — Прости. Наверное, не надо было говорить, глупо это. Может и придумает твой отец чего-нибудь и достанет тебя отсюда, — Саймон, слегка пристыженный, спрятался в кровати, натянув одеяло до самого носа. — Всё нормально, не волнуйся. Это всё-таки не так много, всего лишь полгода. Если так надо — я возражать не стану, заодно может и научусь здесь чему. Отец всегда говорил, что без постоянной практики любой навык загнётся, надо будет заняться этим. Наверное, спать нам надо, вставать-то рано, — кровать податливо скрипнула, будто чувствуя, как её новый владелец ворочается, готовясь отбывать ко сну, — Доброй ночи, Саймон. До завтра. — Спокойной ночи, Маркус, — раздался негромкий ответ, после чего комнату в конце коридора поглотила стабильная и нерушимая тишина, разрезаемая лишь лёгким сопением новоприбывшего. Пожалуй, этот день чересчур затянулся. Впрочем, Маркус был пока что слишком наивен, чтобы полагать, что тишина продлится достаточно долго. Вряд ли в пансионате имени Камски она вообще когда-нибудь наступала по-настоящему. Вот и сегодняшняя ночь, что предсказуемо, не стала исключением. Что-то разбудило Маркуса Манфреда, что-то почти неслышное, но в рамках совершенно молчаливого помещения всё-таки уловимое. Что-то заставило открыть глаза, слегка их протереть и тут же осознать, что соседа по комнате просто нет. Дверь закрылась, выпустив его в коридор, что, наверное, было бы нормальным явлением среди ночи, если бы его пижама не лежала на постели. Саймон, похоже, переоделся в форму, а значит, собрался на улицу. Зачем? Почему? Куда вообще можно ходить в такое время? Все эти вопросы Маркус задавал себе, поспешно переодеваясь следом и надеясь, что тот не уйдёт слишком далеко. Комендантский час поставлен здесь очевидно неспроста, и уж тем более не просто так Саймон надумал его нарушить. Пальцы набрали заветные четыре цифры на кодовом замке так быстро, как только смогли, и почти сразу же Маркус выскользнул в коридор. Здесь, что удивительно, стало гораздо холоднее, чем было в последний раз, будто бы кто-то искусственно понизил температуру или по глупости неверно выкрутил термостат. Быстрые и почти панические шаги соседа по комнате раздавались на пожарной лестнице, ведущей вниз — замок на двери, ведущей туда, оказался сорван, а у Маркуса были все шансы успеть, и он припустил прочь, туда, по холодным ступеням, по молчаливым лестничным пролётам. В какой-то момент преследование очевидно было услышано, и Саймон перешёл на бег. Динамики угрожающе молчали, лишь шум школьных туфель раздавался в целом огромном корпусе. Лишь туфли и тяжкое дыхание уже сбивающегося с ног Саймона. Напуганное, трепетное, оно принадлежало человеку, уверенному, что его загоняют в угол. Маркус догнал его только в самом низу, когда тот, крепко сжав в пальцах большую металлическую арматуру, настойчиво вырывал с корнем замок вместе с цепью на ней. Кладовка с рабочими инструментами, откуда арматурина была благополучно подрезана, оказалась распахнута. Услышав шаги точно позади себя, Пэйл обернулся и на мгновение метнул в своего преследователя настолько жуткий взгляд, что сперва даже и не поверилось, что это всё ещё Саймон. Голубые глаза, буквально несколько часов назад такие ясные, небесные и излучающие спокойствие, теперь были наполнены просто животной паникой. Никогда в своей жизни Маркусу не доводилось видеть такое выражение лица. — Саймон, чёрт тебя возьми, ты что творишь? — Манфред схватил его за плечи, желая хоть чего-то добиться, но, кажется, выбрал не лучший подход. — Беги назад, дурак, скорее! — Саймон не говорил вслух, он практически шипел, будто боясь всё-таки быть услышанным здесь, — Тебя не должны тут видеть, если ты планируешь выбраться отсюда через полгода! Совсем уже что ли? Дуй назад! — Я не уйду, пока ты не объяснишься. На тебе лица нет, ты бледнее, чем наши простыни. Либо я остаюсь, либо возвращаемся мы оба, и ты объяснишь, что здесь происходит. Саймон, не пугай меня, пожалуйста. Ты жутко выглядишь и зачем-то ломаешь замок, хватит! Теряясь в собственном паническом удушье, Пэйл и вовсе перестал ему отвечать, отпуская арматуру. Кажется, ситуация становилась всё сложнее и сложнее на глазах, а дать новичку хотя бы какое-то объяснение он просто не мог. Нельзя было просто так описать всю ту клоаку причин и следствий, в которой он оказался в сегодняшнюю ночь. А уж тем более, когда на лестнице начинают раздаваться чужие шаги. И эти шаги, к сожалению, звучали для него уж слишком знакомо. Глаза Саймона мгновенно панически намокли, и тот, не сказав более ни единого слова, резко толкнул своего нового соседа по комнате в открытую настежь кладовку, накрепко закрыв там вплоть до того, как не уляжется опасность. Новенький не мог рисковать собой, даже толком не зная, что здесь происходит. Он прильнул к дверце шкафа, едва ли заметно шикнув на его обитателя — ни звука. Шаги на ступеньках всё приближались и приближались, а замок на двери отказывался поддаваться, как бы Саймон ни старался. — Саймон Пэйл, а я ведь как знал! — чужой, неизвестный до этого мужской голос огласил лестничную клетку так непривычно громко, что аж резануло по ушам. Решив всё-таки послушаться исполненных отчаяния советов товарища, Маркус притих в шкафу, пока не реагируя и делая вид, что здесь его нет. — Здравствуйте, мистер Рид, — в одно мгновение голос Саймона сел до полного шёпота, настолько сильно он отчаялся буквально за мгновение, услышав этот тембр. Некто под фамилией Рид оказался среднего роста мужчиной слегка за тридцать. Глухая чёрная водолазка, коричневый пиджак поверх неё и ни единого намёка на галстук. Похоже, что здесь это не самое официальное лицо, учитывая, что Камски довольно строго относится к соблюдению формы одежды. Небрежно зачёсанные назад тёмные волосы, грубая щетина, отчего-то жуткие круги под глазами и полный презрительного наслаждения взгляд. Казалось, что этим взглядом при желании можно загнать кого-нибудь глубоко в землю, настолько много в нём было превосходства. Хотя, казалось бы, над кем? Над учащимися? Ну до чего же низкая выходка. Это просто нечестно. — Как знал, как знал. Подошла и твоя очередь, мелкий засранец. Пора бы тебе узнать, что происходит с теми, кто не знает, зачем нужен комендантский час. А я всё ждал, когда же ты сорвёшься. У тебя на лице написано было, что вот-вот что-нибудь выкинешь. В точности как твой братец. По мере своей странной, наполненной невнятной грязью, речи, Рид приближался к Саймону всё ближе и ближе. В какой-то момент, вытащив из его дрожащих пальцев арматуру и отбросив на пол, он легонько, насмешливо шлёпнул мальчишку по щеке и проговорил, снизив голос чуть ли не до хриплого шёпота. — Тебе повезло, что сегодня моя смена, малыш Пэйл. Будет быстро и почти безболезненно. Дал мне руку и пошёл со мной, без глупостей. И в тот момент, когда он уже был готов крепко стиснуть пальцы Саймона, тот сделал резкий рывок и, подорвавшись к закрытому шкафу кладовой, оказался лицом вплотную к дверной щели. Похоже, он сымитировал попытку побега, чтобы сказать хоть что-нибудь. И, получив такую возможность, Саймон Пэйл прошептал новичку по ту сторону одними лишь белыми губами, почти бесшумно, чтобы Рид не понял чужого присутствия. — Найди «Иерихон». Музыка. Ищи музыку! — Ах ты мелкий мерзавец! Ну теперь-то я тебе устрою, можешь не сомневаться! Теперь никаких быстро и безболезненно, гниль вроде тебя не заслужила! Уж поверь, директор знает, что с тобой делать. Пора тебе в Северный корпус, Пэйл! Мистер Рид, схватив Саймона за волосы, вцепился второй рукой в его запястье и выкрутил мальчишескую руку за спину. В какой-то момент словно что-то внутри новичка обрушилось, когда он слышал, как товарища тащат вверх по лестнице, неизвестно куда, угрожая Северным корпусом. Когда до ушей донёсся отчётливый вскрик этого странного, но приятного голоса. Как же мерзко. Саймон не хотел, чтобы Маркус был замечен, а значит, рассчитывал на него в будущем. Значит, чего-то хотел, но чего? И что вообще он собирался затевать? Как это связано с музыкой, и что вообще такое «Иерихон»? Где его искать и для чего? Ответов не было, ни на один из вопросов. Мало-помалу всё вокруг притихло, в том числе шаги и брань мистера Рида. Кто он вообще такой, какое он имеет право? Почему-то Маркус довольно быстро понял, что задавать здесь такие вопросы нельзя. Он неслышно выдохнул воздух и вывалился из кладовки наружу вместе с несколькими инструментами. Надо было возвращаться в свою комнату и хотя бы попробовать разобраться, что и к чему вообще творится в этом чёртовом месте, что такое «Иерихон», и как спасти Саймона. Очень скоро он сделает это, как только переведёт дух. Всего-то полгода, Маркус, всего-то полгода. Вот только что здесь вообще творится, что теперь грозит Саймону, почему запрещена музыка, но не насилие над детьми? Всего-то полгода. Быть может, это и немного, на самом-то деле. Ведь время в частном пансионате Камски никогда не проходит бесследно. Всего-то полгода, Маркус. Всего лишь полгода.