Частный пансионат имени Э. Камски

— Итак, давай попробуем начать сначала. Хорошо? Назови своё имя, и мы начнём. Директор Камски нажал на кнопку записи на своём ручном диктофоне и неслышно кивнул воспитаннице, показывая, что можно начинать. Смешное маленькое устройство, она такое, кажется, только в кино и видела. Обычно на такое либо записывается зловещий план преступника, либо какая-нибудь семейная лирика главного героя. Впрочем, директор Камски не представлялся ей ни в одной из этих ролей. Он скорее походил на мягкого и доброго мецената, который, когда-то столкнувшись с жестокостью, всю свою жизнь посвятил борьбе с ней. Да, именно так. Пожалуй, с такой его ролью она могла быть согласна. Тем более, аккуратная еловая аллея, по которой они неторопливо прогуливались, всеми своими мягкими хвойными лапами агитировала к этому. Директор Камски никогда не любил шаблонные, напряжённые разговоры в кабинете — эта модель общения подходила только определённым ученикам. А потому обстановка, в которой поведётся беседа в следующий раз, могла стать довольно непредсказуемым явлением. Как, например, кто-то поговаривал о встрече в пансионатском бассейне или, например, на плантации жасмина поблизости. О совместной игре в баскетбол или бадминтон, а может даже за рисованием. Она негромко чихнула в кулак и начала разговор, что так давно от неё требовалось. — Моё имя Кэра Уильямс. Простите, кажется, снова придётся перезаписать. — Нет-нет, Кэра, так даже лучше. Будь здорова, дорогая. Теперь расскажи, как ты оказалась в пансионате. Рассказывай то, что считаешь нужным, а наиболее личное можешь опустить. Мало на своём 14-ти летнем веку Кэра видела людей, подобных Камски. Более того, кажется, она не видела таких вообще. Тёплый и мягкий, спокойно и без лишней нетерпеливости относящийся к ней. Аккуратный в прикосновениях, не держащий её за ребёнка, и даже с детьми говорящий так, словно находится с ними на одном уровне. Вот только при всём этом блистательном наборе качеств Кэра не смогла бы назвать его «отцом» всех местных детишек, как сам он любил говаривать. Скорее, очень уж расчудесный ментор, причудливый и странный, забравший их в этот маленький еловый уголок и надёжно спрятавший от мира. — Мне нечего скрывать от вас, директор Камски. Я жила в Детройте, вместе с родителями и младшей сестрой Алисой. Она тоже здесь, в пансионате. Когда мама оставила нашу семью, мне было десять, и мы остались втроём. Было тяжело, но я думала, что выберемся. А наш папа, Тодд Уильямс, после ухода мамы очень уж быстро опустился и сел на наркотики. И после очередной его выходки мы, говоря простым языком, сбежали. Провели на улице несколько дней, не знали, куда деваться. И только потом обратились в полицию и органы опеки. Судебные процессы тянутся до сих пор, отец пытается отобрать у мамы права на нас, считая, что никто ничего не докажет. Мы жили в детском доме где-то около двух лет, а потом, когда ваш пансионат пустил по приютам розыгрыш путёвки сюда, мы с сестрой тоже решили попытать счастья. А через неделю вы приехали на машине и сказали, что забираете нас. И вот, мы обе здесь, далеко-далеко от всего. Нам повезло оказаться здесь, да. Очень повезло. Алисе скоро станет совсем спокойно. Кэра рассказывала эти вещи спокойно и уверенно, словно те совсем не делали ей больно и не пилили сердце ржавой пилой воспоминаний. Словно не её бил отец за попытки прекратить третирование младшей сестры. Словно не она прорыдала насквозь всю подушку, осознавая, что мама больше не вернётся, и об этом придётся сказать Алисе. Словно не она отыскала в ванной комнате пакетик с наркотой, и не её отец душил за это, вжав в стенку, словно пластиковую куклу. Словно не она вылезала вместе с Алисой через окно под дождь, ища в себе силы не поскользнуться и не свернуть шею. И словно не у неё до сих пор тряслись руки, когда голова сама собой вспоминала каждый из прожитых в том доме дней. Это было подобно технической справке. Наизусть пересказанному паспорту или истории болезни. Почти привычка, которую принято повторять на его диктофон время от времени. Кэра не старалась, рассказывая эту историю снова, добавив щепотку новых подробностей. Она не очень часто откровенничала с кем бы то ни было, кроме младшей сестры, но столь странный и спокойный разговор просто вынуждал добавлять к костяку истории мелкие, неизвестные до этого детали. Вроде того, как в их вторую встречу Кэра объяснила причину ухода матери из семьи. Или о том, как отец довёл Алису до сотрясения мозга, и какое-то время она была потеряна в пространстве. Так что словам, сказанным на диктофон, она уже практически не придавала никакого значения. В отличие от Камски, который, кажется, впитывал каждое слово получше любого устройства. — Мне нравится слышать, как ты добавляешь новые детали. Помнится, в прошлый раз ты не говорила о том, что вы с сестрёнкой сбежали из отцовского дома. Сразу перешла к полиции. Была ли причина скрывать это? Ели вокруг мягко и податливо зашумели от прикосновения порыва ветра. Лёгкого, но весьма ощутимого, словно уносящего в своих прозрачных руках кусочки лета и хвойных иголок. Ласковый и спокойный август проходил здесь будто в райском уголке. Вдали от буйных ветров, шума автомобилей и голосов чужих людей. Камски осматривал её так, словно видел впервые и хотел выцепить каждую деталь из кроткой юной девушки напротив — неряшливо собранные в пучок русые волосы, потерянный, но тёплый при этом взгляд, новенькая белая форма с опрятной юбкой и фирменным значком учреждения. Чистенькие белоснежные плотные колготки, точно такие же туфельки с опрятным округлым носом. Серо-голубые глаза были уставшими и тусклыми, словно она самую малость не выспалась. Такое случалось, Кэра поступила сюда не так давно и время от времени просыпалась из-за ночных кошмаров. — Мы многое тогда пережили вместе. И меньше всего мне хотелось, чтобы вы начали расспрашивать об этом Алису. Она не говорит, про что вы беседуете с ней, и я волновалась. — Хочешь сказать, что теперь этот страх сошёл на нет? Отлично, просто замечательно! Я горжусь тобой, Кэра, — его глаза, бледно-голубые, словно ловящие внутрь себя клочки небес, приятно сощурились в улыбке. Камски слегка подался вперёд и, положив руку на её чуточку ломкое и угловатое плечо, скрытое под новенькой формой, продолжил, — Скажу по секрету. С Алисой я разговариваю почти о том же, что и с тобой. Всё-таки, несмотря на разницу в возрасте, вы несёте в себе очень много друг от друга. Именно потому наша с тобой ключевая цель — откровенность, разговор начистоту. Потому что вас обеих уж слишком сильно напугал внешний мир. И откровенность непременно получится, когда ты обживёшься здесь, а разговоры подобного рода станут привычкой. Ты здесь уже больше недели, пора сдвигаться с точки. За всё время, пока тянулась странная, утягивающая куда-то внутрь чашки с сахарным сиропом беседа, они ни разу не остановились. И правда, подумать только, уже больше недели прошло с того момента, как они с Алисой прибыли сюда. И день ото дня, что пансионат обнимал их белоснежными руками корпусов, становилось только лучше. Синяки под глазами куда-то пропали почти что полностью, а восстановление режима пошло на пользу обеим девочкам. Пусть время от времени она и просыпалась от дурных снов, но, кажется, в такой обстановке это был лишь вопрос времени. Утренний жасминовый чай, чистый воздух, что так несвойственен городу, и купающиеся в солнце здания и дорожки. Более того, оказавшись в обществе сверстников, Алиса заметно приободрилась, играя с теми в подвижные игры и занимаясь в одном классе, как нормальный ребёнок. Помнится, когда они жили там, снаружи, она не всегда могла прийти на занятия и много пропускала. Когда нужно было спрятать следы насилия на теле. Когда Кэра болела и не могла заниматься домашними делами в одиночку. Или когда у неё из носа шла кровь в уж слишком обильных количествах — это не было нормально и нередко влекло за собой слабость для Алисы, но точного диагноза так и не поставили. Впрочем, всё это там, в далёком холодном Детройте, который сейчас находится уж слишком далеко отсюда. Может быть, наконец настала пора расслабиться и поплыть по течению? Возможно оно и так, но что-то изнутри не переставало угнетать Кэру Уильямс. Один мёртвый груз на её чуть сутулых плечах всё-таки остался. — Директор Камски, у меня есть вопрос. Можно? Боюсь, что даже несколько. — Разумеется, спрашивай. Мы почти закончили, так что это даже к лучшему. Что тебя беспокоит? — Путёвка сюда, из-за которой мы с Алисой приехали. На какой она срок? Насколько долго мы пробудем здесь? И когда путёвка кончится, мы что, обратно в детский дом уедем? Неожиданно лицо мистера Камски помрачнело, брови едва заметно сдвинулись, а взгляд потяжелел буквально за полсекунды. Он отчего-то отвернулся, словно обдумывая сказанное ей, а после, мягко взяв воспитанницу за руку, ответил: — Вынужден огорчить тебя, Кэра. Боюсь, твой отец очень настойчив. Твой договор, согласно путёвке, продержит тебя здесь до конца учебного года, но потом, увы, вы будете вынуждены вернуться к нему. Я следил за процессом суда и должен сказать, что всё оборачивается неприятным образом. Думаю, ты знаешь, почему этот вопрос спорный — всё-таки твоя мама обвинялась в убийстве ребёнка. — Она этого не делала, директор! Прошу, поверьте мне, не делала. Того ребёнка похитили у неё из рук, когда она работала нянечкой. Она семейный человек, второй раз замуж вышла, только-только стала жизнь строить. Директор Камски, вы ведь мне верите? — Тебе — верю, — он тяжело выдохнул, массируя пальцами коротко выбритые виски, словно у него разболелась голова от жасминового запаха, — Вот только мой голос в этом суде ничего не значит. Факт судебных тяжб, увы, присутствует, и они не могут этого не учесть, даже если она была отпущена. И ты отлично это понимаешь, Кэра. Когда этот учебный год кончится, вы, скорее всего, вернётесь к отцу. Следов хранения наркотиков у него не нашли, и он вышел чистым. Я ничего не могу сделать. Пауза, которую неловко нарушали только лишь нервно шумящие ели, тревожной тучей повисла над ними. Кэра опустила взгляд вниз, едва ли находя себе место. Это звучало так же несправедливо и нечестно, как и было на самом деле. Словно внутри рухнуло что-то очень важное, на чём она держалась всю эту неделю. На чувстве, что скоро, возможно, всё наладится. Но теперь всё вывернулось в отвратительную сторону — они закончат здесь год обучения и уедут обратно, в Детройт, в дом Уильямс, пропахший насквозь пивом и насилием. Новый поток ветра неожиданно показался Кэре слишком холодным. Внутри что-то погибло. — Прости меня, Кэра, но я ничем не смогу помочь, даже при условии, что мне хочется. Ты чудесная девушка, и меньше всего я бы хотел отправлять тебя обратно. Но у меня связаны руки. — Ничего, директор Камски, я понимаю, — она ответила негромко и кротко, старательно пряча взгляд. Сжала локти тонкими пальцами, сдвинула брови в тревоге. — Ты сказала, что у тебя есть ещё один вопрос. Какой же? Поддерживающая рука директора всё ещё лежала на её плече, ощущая, как то легонько подрагивает. Атмосфера вокруг них двоих изменилась чуть ли не физически, превратившись из спокойно-умиротворённой в смурную и тревожную. Всё-таки Кэра была подростком в самом прекрасном смысле этого слова. По ней было отлично заметно, как влияет на неё тот или иной жизненный фактор. Так они и стояли, друг напротив друга, позволяя такому неожиданному холодному ветру мерзко свистеть между иглами елей и схватывать кожу лёгкими волнами мурашек. Совсем скоро начнётся осень, а лето в этом году, пожалуй, было и впрямь слишком холодным. Скоро жасминовый чай окажется как никогда кстати. — Скажите, пожалуйста. Зачем вы записываете всё, что мы говорим? Зачем ведёте запись? Камски негромко рассмеялся, даже удивившись, что ей пришло подобное в голову. Он очень хорошо знал каждого из воспитанников, а потому новенькие со всеми своими личностными чертами и заморочками прямиком из внешнего мира всегда восхищали его. И Кэра была одной из таких, равно как и её младшая сестра. Алиса была совсем крошкой, ей едва ли исполнилось семь, но удивительный детский мир, красочно расцветший изнутри, уже вызывал восторг. — Зачем мне записи? Пойми, Кэра, мне необходимо фиксировать твой прогресс, день ото дня, потому я и записываю всё на диктофон, твоим голосом. Вот увидишь, буквально через месяц я покажу тебе одну из первых записей — и ты сама своих рассуждений не узнаешь. Что ж, Кэра, думаю, на сегодня мы с тобой закончим. У тебя ещё есть время на то, чтобы позавтракать и заняться чем-то, что тебе нравится. Ты хорошо проявила себя, милая, но, признаюсь, ты плохо выглядишь. Не выспалась? — участливый голос, такой спокойный, но при этом заинтересованный. Кэра до поры до времени вообще не имела понятия о том, что взрослые умеют так говорить. — Мне опять приснился дурной сон. Это не страшно, правда, я клянусь, просто никак не приду в себя. Я позавтракаю и вернусь к другим ученикам. — Ох, Кэра-Кэра-Кэра, — покачал он головой, мгновенно перечёркивая пастельным карандашом её потенциальные планы, — Сейчас ты пойдёшь в Восточный корпус, в столовую, выпьешь горячего молока, отправишься к себе в комнату и как следует выспишься. Тебе надо восстанавливать режим, а здоровый сон — основа основ в этом деле. Разобралась в инструкциях, а? Он вновь рассмеялся, превращая последнюю фразу в шутку, а Кэра в очередной раз почувствовала, как сердце будто обволакивает мёдом. Этот человек будто бы читал все её нынешние желания по бумажке. Стакан горячего молока и спать. Ничего, что сейчас уже утро. Луч раннего солнца мягко погладил её русые волосы, заставив их ласково мерцать, словно драгоценный металл толщиной с множество ниточек. — Я поняла. Мне сказать Алисе, чтобы она к вам подошла? — Не надо, я сам отыщу или вызову её, когда будет нужно. Пусть играет со сверстниками, ей этого не хватало. Держи, Кэра. За твою откровенность. На ту минуту она будто бы выпала из пространства, снова задумавшись о будущем маленькой Алисы. Подумать только, всего семь лет, а уже столько всякой мерзости пережито. Хотелось верить, что хотя бы здесь она сможет немного встать на ноги, оклематься, догнать школьную программу и морально выздороветь. Пусть даже лишь до конца учебного года. Хотя бы так. Многие говорили Кэре, что она слишком уж рано выросла, и вряд ли она могла упрекнуть их в неправоте. Порой казалось, что Алиса была ей не сестрой, а родной дочкой, настолько сильно она пеклась об этом ребёнке. Столько всего сокровенного пряталось между ними, будь то сундучок с рисунками и милыми безделушками, сказки, которые они вместе читали в самодельной палатке или простые прогулки по улицам Детройта, которые можно себе позволить, пока отец не дома или снова слишком долго спит. Маленькие тайны, секретики, детские игры. Только Кэре Алиса могла рассказать о том, что в школе ей симпатичен какой-то мальчик, что сегодня на небе она видела необычайно яркую звезду или о том, как она гладила бродячих кошечек. И именно в мыслях о том, какое будет будущее у этой крошки, сколько всего ей предстоит и сколько нужно будет вынести, Кэра нередко попросту терялась, выпадая из реального мира. Как и сейчас, вернувшись обратно из своих мыслей, она осознала, что директор уже ушёл восвояси, а в её руке, словно награда за выполненный квест, лежит большая и удивительно красочная ягода клубники. Словно с праздничной открытки, не иначе, в природе такой красивой клубники просто не бывает. Но кто Кэра Уильямс вообще такая, чтобы отказываться от поощрения? Горячее молоко вместе с остатками клубники оседало на губах и языке неопрятной, но удивительно вкусной пенкой, а глаза начинали слипаться только сильнее. В тот момент, когда Кэра набирала на двери комнаты заветные цифры 1865, голова потяжелела чуть ли не вдвое. Запах жасмина безбожно кружил её, словно тысячи тёплых рук тянули тело Кэры куда-то вниз, а голоса нашёптывали: «Ложись, ложись!». Она уже фактически начинала смотреть свой первый сон, даже не оказавшись в кровати. Странно, молоко, как правило, неспособно подарить такой эффект. Комната окутала синевой, ласковой, почти морской, которая напоминала своим рисунком какие-то странные треугольные волны, словно кубист рисовал море. И лишь что-то одно во всём этом было неправильно, что-то резко заставило её передумать и не падать в постель мгновенно, подкосив ноги. А именно — фигурка маленькой семилетней девочки, что сидела на её постели, собравшись в слегка неуверенный комочек и обвившая колени в опрятных чёрных колготках руками. Формы здесь существовало, как выяснилось, три вариации. Для старших учащихся, начиная с 14-ти лет — бело-голубая, лишь самую малость очерченная тёмными линиями. Серая, что отличалась высокими воротничками-стойками и отсутствием комплектов с юбкой — с 10-ти лет. И, напоследок, чёрная, аккуратно обрисованная по контурам голубыми полосами и, пожалуй, самая стильная из всех — для совсем уж малышей, с семилетнего возраста. Директор лично распорядился менять комплекты именно так, по каким-то собственным причинам. — Алиса? Ты что тут делаешь? Кэра вряд ли была бы собой, если бы не дала младшей сестре пароль от своей комнаты в первый же день, на тот случай, если Алисе станет страшно или неуютно спать одной. Такое случалось всегда, и в их с отцом доме, и в приюте. Время от времени, даже будучи довольно-таки взрослой не по годам девочкой, Алиса просто не могла спать одна. Вопрос даже был не в кошмарных снах, что нередко преследуют детей. Само ощущение одиночества не давало ей покоя и просто не позволяло сомкнуть глаза. Тревожность, напряжение, взявшееся из ниоткуда. Более того, соседка по комнате, 13-ти летняя Зои, совсем не возражала, а потому договор о комнате на троих был негласно заключён в первый день. Алисе следовало лишь преодолеть два этажа, чтобы оказаться здесь. Не ответив на вопрос, она мягко постучала ладошкой по кровати, прося Кэру сесть рядом. — Что он сказал, Кэра? Что сказал директор? От одного этого голоса что-то внутри расплывалось тёплым сгущёным молоком. Алиса была по-своему чудесна. Всегда кроткая, негромкая, склонная к молчаливой эмпатии, она понимала гораздо больше, чем думали окружающие. Обычно приятно мерцающие карие глаза сейчас были самую малость заспанными — всеобщий подъём прогремел совсем недавно. Через дверь было не слышно, но другие дети уже наверняка зашевелились в своих комнатах и выбрались в коридоры — каждый по своим делам. Алиса же, пусть и достаточно опрятно надела форму, была всё ещё сонной и очень-очень лохматой — тёмно-коричневые, почти шоколадные волосы были серьёзно спутаны от беспокойного сна этой ночью. Она имеет привычку очень много ворочаться. Словно заметив чужой взгляд на себе, маленький растрёпыш поспешно растёр круглое личико обеими руками, пытаясь прогнать сон подальше. — Сказал, что мы с тобой делаем успехи. И что много добьёмся, если будем продолжать в том же духе. Потом отправил меня напиться молока и велел проспаться тут до обеда. А ещё напомнил, что мне пора выбрать специализацию. — А специализацию — это как? — странное слово неумело отскочило от покусанных губ Алисы. — Нет, подожди, так не годится. Сядь-ка ко мне спиной, я тебя расчешу и заплету волосы, — дождавшись, пока младшая послушно повернётся, стараясь не помять юбку, Кэра вооружилась расчёской и продолжила, — Специализация — это когда ты выбираешь, чем именно хочешь заниматься. Здесь принято подбирать для себя те уроки, что больше нравятся. И когда ты делаешь выбор, то любимые твои уроки увеличивают по времени, а нелюбимые — уменьшают. Тебе пока что ещё рано, это тут делается с десяти лет, когда директор поймёт, что тебе интересно. А мне уже пора прибиться к какому-нибудь классу, на мой выбор. Волосы гладко скользили между пальцев Кэры, превращаясь из извилистых водорослей в гладкие и аккуратные травинки. От Алисы приятно пахло местным жасминовым шампунем, а волосы расчёсывались аккуратно и практически без колтунов. Практически. Наткнувшись на один такой, поселившийся в детских волосах, Кэра принялась осторожно избавляться от него, стараясь не сделать больно и попутно продолжая разговор: — Наверное, я могла бы углубиться в химию и биологию, чтобы в будущем пойти в медицинский. Выучилась бы на врача. Представляешь? — Ага. Ты бы справилась, я думаю, — словно задумавшись накрепко о чём-то своём, послушно кивнула Алиса. Она прикрыла глаза, крепко стиснув в пальцах маленького плюшевого лисёнка цвета какао. Эта игрушка обладала особенной ценностью с самого начала, когда мама купила её Кэре в огромном детском магазине. Когда-то давным-давно, когда всё ещё было в порядке. Со временем лисёнок перешёл в полное пользование Алисы, стал её соседом по кровати и несменным другом, оберегающим от чудовищ во сне, — Кэра. А что директор сказал про путёвку? Вся комната, до этого, кажется, наполненная микроскопическими звуками, сразу притихла. Что-то внутри Кэры знало, что правду сказать необходимо. Алисе не привыкать принимать всяческие трудности, а вместе они, наверное, с этим справятся. Придётся сказать. Она никогда не врала Алисе, таков был уговор. Негласный, заключённый почти с первого слова младшей сестрёнки, он никогда не нарушался, и Кэра не позволяла себе лгать ей или утаивать что-то важное. — Плохи дела, Алиса. Наша путёвка продержит нас здесь до будущего лета. До конца учебного года. А потом, скорее всего, нам придётся вернуться к папе. Услышав последние слова, девочка замерла на своём месте, скованная изнутри чем-то липким и холодным. Как ни странно, но ей почему-то доставалось больше, чем Кэре. Видимо, потому, что если младшая сестра убегала от гнева отца и нередко плакала на его глазах, то старшая была достаточно стойкой, чтобы вытерпеть оскорбления, снести пару ударов по лицу, а порой даже защитить малышку. Кэра не могла читать чужие мысли и чувства, но догадывалась, какие жестокие кошки сейчас терзают сердце самой любимой девочки на свете. Она отложила расчёску и мягко обняла ту за спину, обвив руками округлые плечи. Алиса дрожала, мелко, рефлекторно, что-то внутри неё даже думать не хотело о доме Уильямс. — Я не хочу. Не хочу, Кэра. Ты ведь знаешь, что будет. Мы много раз пытались сделать хорошо, но он не хочет. Он нас не любит, Кэра, он снова будет драться. — Знаю, знаю. Ты ведь помнишь, мы должны быть сильными. Вот стукнет мне восемнадцать, оформлю опекунство на тебя. И поселимся где-нибудь вместе. Сами по себе. Вот увидишь. — Нет-нет-нет, Кэра, ты что, не понимаешь? — Алиса развернулась так резко и так быстро, что старшая сестра даже замялась и проглотила то, что хотела сказать, — Понимаешь, что если мы к нему вернёмся — то может и не быть как ты хочешь? Он может убить тебя или меня, или нас обеих. Помнишь, как было в тот раз, когда он сломал тебе руку? Или как в тот раз, когда у меня долго-долго в глазах темно было. Когда он злится, он не понимает, что творит, он сам говорил. Он не понимает и не поймёт, если сделает что-то…что нельзя будет поправить. Это же не мамина вазочка, ни тебя, ни меня мы обратно не соберём. Я не хочу, чтобы с тобой случилась беда, Кэра, — ореховые глаза стали мало-помалу наполняться слезами, кажется, одна мысль об этом делала Алисе невыносимо больно. Тщедушная фигурка ребёнка тряслась, и Кэра, не зная другого выхода, мягко прижала младшую сестрёнку к себе, стараясь утихомирить порывы дрожи. — Я постараюсь что-нибудь придумать. Мне кажется, директор сможет защитить нас. Он ведь знает, что происходит. А даже если и не сможет — я постараюсь. Что-нибудь придумаю. Найду способ. Веришь мне? — нашёптывала она, словно мантру, куда-то Алисе в макушку. — Верю, Кэра. Ты можешь даже не обещать, — девочка подняла голову и слабо улыбнулась, утерев непрошеные слёзы рукавом формы, — Наверное, мне надо идти. На завтрак нельзя опаздывать. — И то правда. А то твоё место рядом с Мартой займут опять, — одна слабая улыбка в ответ на другую слабую улыбку. Им обеим было слишком страшно, чтобы улыбаться искренне, но показывать это друг дружке девочки не хотели. Алиса спрыгнула с кровати и, поспешно забравшись ногами в чёрные туфельки, устремилась к двери. — Кстати, — обернулась она напоследок, — Пусть лисёнок останется у тебя. Обними его и спи. Пусть он отгоняет чудовищ и от тебя тоже. Хорошо? Я его потом заберу к себе в комнату. И, не успев даже получить ответ на свою неожиданную выходку, Алиса скрылась за дверью с кодовым замком и закрыла её, оставив Кэру наедине с собой. А точнее, с невесёлыми мыслями, множеством вопросов и, разумеется, лисёнком. Плюшевый зверёк коричневого цвета потешно развесил чёрные уши и безучастно смотрел глазами-пуговичками куда-то в пространство. Кэра не нашла иного выхода, кроме как скрыться под одеялом и, прижав игрушку к себе, закрыть глаза. Надо было подумать о чём-то приятном. О раннем детстве. О первых годах жизни Алисы. О том, как она умела не замечать ссоры мамы и папы на кухне. И о том, как, возможно, они с сестрёнкой будут жить, когда ей исполнится восемнадцать. Когда можно будет забрать её от отца и сбежать навсегда. Забыть проклятый дом, проклятое шоссе перед крыльцом, проклятый задний двор и отвратительный запах дыма. Кэра смутно представляла себе это, но одна лишь мысль подобного рода внушала спокойствие и тепло, укутавшись которым, девочка наконец-таки позволила себе нормальный здоровый сон. Сознание улетело в далёкие грёзы, а руки крепко сжали в объятиях плюшевого коричневого лисёнка. Кэра Уильямс уснула, надеясь, что что-нибудь придумает. Коннору было довольно легко спрятаться в собственных делах и начисто позабыть обо всём остальном мире. Несмотря на то, каким ответственным и наигранно-взрослым он пытался казаться, отвлечься на пробегающую где-то за воротами кошку или пару смешно курлыкающих голубей было очень простым делом. Уроки должны были начаться только через двадцать минут, более того, если вдруг Коннор ненароком опоздает — ругать его попросту никто не станет. Но, даже при условии, что он категорически не любил злоупотреблять собственными полномочиями, что дал ему директор практически в семь лет, сейчас он прятался под сенью небольшой беседки, что была спрятана неподалёку от площадок, и баловался своим любимым делом. Ну, как делом. Это можно было назвать простой разминкой для рук. В пальцах мальчугана красовался небольшой, всего полтора сантиметра в диаметре, матовый красный попрыгунчик. Эту штуковину, купленную когда-то в автомате на автовокзале, он бережно хранил во внутреннем кармане формы и доставал, когда считалось, что никаких неотложных дел у него не имеется. Тёплый ветер, знаменующий уходящее лето, играл с тёмными волосами Стерна, пока тот, прочно усевшись на полу беседки, неторопливо проделывал мячиком всяческие фокусы. Директор поощрял это, говоря, что раз уж ему так необходимо постоянно держать под контролем мелкую моторику — то сколько угодно. Словам «мелкая моторика» Коннор особого значения не придал, осознав только то, что играть с этой штуковиной ему можно, и её никто не отберёт. Прокручивать между пальцами, из руки в руку, прокрутить вокруг собственной оси, будто миниатюрную планетку, удержать на наружной стороне ладони. Это не дотягивало до полноценного компульсивного расстройства, но и на простую привычку уже не походило, ведь время от времени пальцы просто физически в этом нуждались. Как мистер Графф, ответственный за физику и механику, носит на указательном пальце кольцо. И чувствует себя очень неуютно, если вдруг кто-то вынуждает его снять побрякушку. Постоянно трогает палец, находясь не в своей тарелке. Коннор считал, что у него почти тоже самое. Самые младшие дети, у которых день начинался с физической нагрузки на организм, уже аккуратной стайкой направились в Восточный корпус. Кажется, по программе сегодня у всех должны быть прыжки в высоту. А потом пойдут другие группы, по возрастанию. Коннор слегка закатил глаза при одной мысли о физкультуре — это было то самое место, где он своими сверхправами преспокойно злоупотреблял, коварно пропуская каждое из спортивных занятий, кроме бассейна. Вопреки всему, плавать ему нравилось, всё остальное же он на дух не переносил. А уж тем более прыжки в высоту — подумать только, это ж опять неправильно прыгнуть, запутаться ногой в верёвочке и слушать потом чужие смешки. Впрочем, Коннор в любом случае не был обделён вниманием — незримый знак «любимчик директора» давал как положительные, так и отрицательные результаты. Из первого оставались права на пропуски и нестабильную посещаемость занятий в разумных пределах, право ходить по территории по ночам, свой собственный фонарик, красивая голубая повязка старосты на правой руке и, само собой, поощрительная клубника прямиком от директора Камски. Со второй же стороны красовались фальшивые друзья, которые через него пытались выслужиться перед директором, массовая нелюбовь и недоверие остальных учащихся — большинство считало его ябедой и стукачом, причём вполне заслуженно. Какое-то время, разве что, Коннор неплохо общался со странным мальчиком, Даниэлем Пэйлом. Он был слегка неуравновешен и порой вёл себя странно, но какое-то время и правда был тем, кто мог скрасить одиночество и потравить страшные байки, когда они спали в одной комнате. Коннор скучал по Даниэлю, при этом понимая, что самое страшное с ним уже произошло где-то полгода назад, во время жуткой бури. То самое «страшное», о чём он не имеет никакого права рассказывать. И теперь, когда сосед по комнате спрыгнул навстречу высоте, у Коннора не осталось никого, кто мог бы поговорить с ним по душам. Как человек с человеком, а не как ученик со старостой. Кроме одного существа. — Коннор! — окликает его приятный, серебристый голосок. Он поднимает шоколадный взгляд, спрятанный под слегка вьющимися волосами, и довольно улыбается, видя, как знакомый силуэт аккуратным и чинным шагом приближается к беседке. Эту девочку звали Хлоя. Надо признаться, у него не нашлось бы слова, которым можно было бы ёмко описать всё её существо. Белокурое создание 11-ти лет отроду было слегка ниже Коннора ростом. Бледная кожа с опрятным румянцем на очаровательных круглых щёчках, песочного цвета волосы, что слегка небрежно рассыпаны по плечам, а передняя их прядь, кусочек чёлки, всегда выбивается вперёд и чуть вверх, мешаясь ей. Кроткий и застенчивый взгляд серых глаз, которые она вечно прячет под ресницами, аккуратно собранные вместе носки туфелек. Хлоя никогда не носила школьную форму, полностью заменив её неброским платьицем голубого цвета с белоснежным воротником. Такова была воля директора Камски — её родного отца. Да, этот небесный ангел на самом деле дочка директора, с которой Коннор рано или поздно просто вынужден был бы познакомиться. Эту дружбу можно было назвать старым добрым «встретились два одиночества». Да, Хлоя тоже совершенно не обладала способностью дружить с кем-либо другим. И отлично понимала, что дело тут не в том, как она себя ведёт, а в том, что она дочь директора. Разумеется, несколько девочек пытались набиться к ней в товарищи, чтобы Хлоя могла просить за них перед отцом, но тот быстро раскусил махинаторов, и очень скоро остались только они двое. Вечно сами по себе, вечно оторванные, неприкаянные. Коннор и Хлоя. Голубое платьице мягко зашуршало поблизости, и девочка присела на скамейку внутри беседки, поглядывая на то, что делает Стерн. Она нередко засматривалась на фокусы, что он проделывает с попрыгунчиком, и порой просто забывала, что именно хотела сказать. Одной из её наиболее заметных черт была рассеянность и склонность к размышлениям из ничего. Иногда она могла позволить себе зависнуть на игровой площадке, углубившись в свои мысли, и не сразу заметить, что начался дождь. Могла ненароком схлопотать баскетбольным мячом прямиком в нос, потому что просто не следила за игрой. Или свалиться с качелей. Хлоя пьёт много газированной воды без ничего и очень много читает. Очень сильно любит историю и играть в прятки. Любит зефир и терпеть не может песочное крошащееся печенье. А ещё она очень хорошо для своего возраста знает немецкий язык и нередко разговаривает на нём ради шутки над теми, кто не понимает. Коннор как-то раз даже слышал, как она выругалась на кого-то из ребят на немецком, а потом сказала, что это значит «большое спасибо». Потом просила не говорить никому. И она, пожалуй, была единственным человеком, чью просьбу «пожалуйста, никому не говори» Коннор всегда воспринимал всерьёз. Поначалу таких людей было всего двое. Но воспоминания о Даниэле Пэйле, увы, его не вернут. Как бы Коннор ни старался. И как бы ему ни хотелось. — Привет. Что-то случилось? У тебя же сейчас уроки начаться должны. — Ага. Занятия отложили, у взрослых какой-то внезапный общий сбор, — ответила девочка, выдержав небольшую паузу, — Папа собрал всех на улице, а других ребят по классам. Все должны там сидеть. Но я не поэтому пришла, я сейчас туда вернусь. Папа попросил меня тебе сказать, чтобы ты разыскал мистера Андерсона и сказал ему подойти к заднему двору Северного корпуса. Они туда все подойдут. Что-то важное там. Она говорила с лёгкой, едва заметной одышкой, словно до этого бежала, хотя, помнится, пришла обычным своим шагом. Хлоя переминалась с ноги на ногу, выпалив нужную информацию, и уставилась на Коннора чуть виновато. — Ты прости, что я так быстро. Но мне надо возвращаться в класс, отец отругает, если я не вернусь. Он мне сказал, чтобы я передала это тебе и быстренько шла назад. — А чего же он тебя не послал сразу к мистеру Андерсону? — Коннор поднялся со скамейки беседки, бросив напоследок попрыгунчик об пол и тут же спрятав в заветный внутренний карман. — Говорит, что мне общение с ним может навредить. Уж поверь мне, папа лучше знает, когда это так. Мне надо идти, Коннор. И тебе, кстати, тоже лучше не задерживаться. У тебя же физкультура следующая, — поймав на своём лице лукавый взгляд мальчика, Хлоя внезапно расплылась в кроткой, но очень понимающей улыбке, — Ладно, поняла. Увидимся вечером. Стерн и опомниться не успел, как она, развернувшись на носках, поспешно растворилась среди аккуратных дорожек и залитых солнцем белых корпусов. Почему-то у Коннора никогда не получалось рассмотреть, как быстро она исчезает — вечно он на что-то отвлекался. Хлоя всегда была тороплива, всегда очень быстро ретировалась, словно что-то резко её напугало. Как белую голубку с жёрдочки. Почему-то в голову при её упоминании всегда лезли только самые глупые и самые смазливые сравнения. Как-то раз Коннор про себя даже назвал её ангелом. Только про себя, никому больше так не сказав. Пусть директор и велел рассказывать ему про всё, что его беспокоит, некоторым вещам он всё-таки не позволял вылезти наружу. Быть может, боялся последствий. Или того, что Хлоя будет смущаться, если вдруг узнает. А может быть, попросту жадничал и по-детски не желал делиться своей тайной с кем-либо ещё. Коннор поспешно поправил серый воротничок-стойку, спрятав под ним неаккуратно вылезший клочок рубашки, и стремительно покинул беседку. Ведь даже если у тебя есть какие-то чересчур высокие права, приказов директора и прямых его указаний не стоило избегать. Он ведь хороший мальчик. С первого взгляда, который будет брошен посторонним на мистера Хэнка Андерсона, покажется, что его уже давным-давно всё это удручает. А со второго, да и с третьего взгляда тоже наблюдатель подтвердит свои догадки. У этого человека заветное «я устал» было чуть ли не буквально выгравировано на лице. Казалось, что ещё немного, и он себе это на лбу напишет. Всего месяц как этот человек устроился сюда ночным сторожем, а по совместительству заведующим хозяйством. Иногда Коннору казалось, что директор собирает всех нечастных и странных людей вокруг себя намеренно. Учитывая, что завтрак совсем недавно отгремел, мистер Андерсон мог быть на ногах по двум причинам. Первая — он просто ещё не заснул после ночной смены и решил заняться делом. А вторая — он немного выпил, и теперь у него снова бессонница. Это уж слишком частый симптом для обитателей этой школы любых рангов и возрастов. Хотя, наверное, дело в том, что у слишком многих в этих стенах там, снаружи, остались проблемы, которые не дают спать по ночам. Впрочем, если ты ночной сторож, оно и к лучшему. Обычно мистер Андерсон просыпался где-то в четыре часа дня, наводил на территории марафет с переменным успехом, а после заступал на вахту ночного сторожа, блуждая по территории вместе с фонарём и своей собакой. Да, у этого человека была собака. Сумо. Это был здоровенный коричнево-белый сенбернар весом аж в 77 кило, который, обладая характером буддийского монаха, проводил свой день в нежной прокрастинации в стороне от детей. Коннор любил собак, даже очень. В то далёкое время, когда он ещё жил дома, до своего семилетия, он прожужжал матери все уши о том, как сильно он хочет собаку. Мама же, будучи аллергиком на шерсть, только качала головой и выдавала несменное: «Я тоже много чего хочу, Коннор». Сейчас же Сумо благодатно возлежал около сторожки, прикрыв глаза и, похоже, просто прикорнув на солнышке. Не удержавшись при проходе мимо, маленький Стерн таки погладил собаку, мягко проведя пальцами по густой шести. Боже, какой же этот пёс всё-таки огромный. Тот же даже не пошевелился, будто рука потонула где-то в его личном силовом поле. Мистер Хэнк Андерсон был занят в столь раннее для себя время тем, что меланхолически постригал кусты. Ну, как постригал — он пилил их небольшой пилой с круглым диском, добиваясь правильной формы. Правда, после ночной смены получалось у него не ахти, но шум всё равно стоял изрядный, перекрывающий собой любые звуки в диаметре метров пяти. Это был побитый миром и жизнью человек где-то 50-ти лет навскидку. Высокий и достаточно крепкий, но изрядно себя запустивший, судя по всему. Полностью поседевшие к этому времени волосы полностью скрывали шею и были серьёзно взъерошены и спутаны, а занятная рубашка в оранжевую полоску выправилась из брюк с левой стороны и теперь потешно висела уголком. Лицо покрывала борода, что, казалось, не так давно была просто щетиной, а взгляд снова был тяжёлым и смурным, как и всегда. В грязно-голубых глазах плескался стакан виски и сонливость, и ничего кроме этого. Впрочем, когда это останавливало самого настырного мальчика в этом пансионате? Где-то внутри загордившись этим самопровозглашённым званием, Коннор попытался заговорить. — Мистер Андерсон? — ответа не последовало. Проклятая бензопила перекрикивала Коннора по громкости раза в четыре, наверное. Мальчик прищурился и прикрикнул уже увереннее, при этом как следует потянув сторожа за торчащий уголок рубашки, — Мистер Андерсон! Хэнк вздрогнул, чуть ли не подпрыгнув от неожиданности, и практически тут же, избавив это место от мучительного звука пилы, обернулся к мальчугану напротив. Взгляд не сулил ничего хорошего, как, впрочем, и плохого тоже. Он окинул Коннора взором, полным непонимания и крайне усталого возмущения, понял, что обращаются явно к нему и только потом ответил. — Чего тебе? Не видишь, я делом занят. Приставай к кому-нибудь другому, пока я себе со страха палец не отпилил. Подкрадывается он тут. — Меня зовут Коннор. Меня директор Камски прислал. Сказал, что это очень-очень важно, — несмотря на то, что мальчик говорил со взрослым собеседником максимально серьёзно, того, похоже, это совершенно не волновало. — Да-да, он всегда говорит, что срочно. Давай двигай отсюда, а я сам к нему подойду. Иди, играй или что там тебе надо делать, — он мрачно усмехнулся и, снова заведя пилу, вернулся к своему занятию, словно вовсе ничего не услышал. Коннора такой вариант категорически не устраивал. Что за наплевательская позиция такая? Если директор Камски сказал срочно — значит срочно. — Простите меня, пожалуйста, но я буду настаивать! Похоже, что следующая выходка этого ребёнка грозилась довести сторожа до всамделишного сердечного приступа, так как Коннор, решив, что просто так он услышан не будет, высунулся из ниоткуда в том закутке расстояния, что находился между плечами Хэнка и работающей пилой. Между вытянутыми руками внезапно нарисовалась мальчишеская кучерявая голова и большие шоколадные глазищи, которые выжидающе уставились на Андерсона, будто желая дыру пробурить. Реакция, как выяснилось тут же, не заставила себя долго ждать — до полусмерти перепуганный сторож попросту оттолкнул пилу из своих рук куда-то в кусты, отчего та, проделав сквозь растительность мощную прорезь, притихла где-то там, в коротко стриженной траве. — Господи, малец, ты что же, совсем уже мозгами поехал?! Нельзя так пугать людей, а если бы я тебе башку задел? Или шею? Богом клянусь, ещё раз так сделаешь, у меня сердце выскочит. Его голос, до этого равнодушно-хриплый, теперь внезапно прорезался, открыв грубоватый, но всё равно довольно приятный тембр, что прятался под пеленой сонливости. Бросив на мальчугана слегка безумный взгляд, он практически тут же полез в кусты за пилой, отряхивая ту от чрезмерно больших веток и относя куда-то в сторону сторожки, в которой жил. Коннор не был уверен, стоил ли говорить сторожу о том, что теперь эти кусты уж точно не выровнять привычным способом, а потому предпочёл промолчать. Лишь глядел на ночного сторожа в ожидании. — Ладно, ладно. Куда там он говорил подойти, в кабинет к себе? — Не-а. К задней стороне Северного Корпуса. Там какой-то большой сбор для всех. Мистер Андерсон, а можно я тоже пойду? Мне интересно, что там такое. — Ещё чего, — похоже, что новая информация насторожила и встревожила Хэнка, даже если тот пытался это скрыть, — Если у тебя, малец, нет уроков — то посиди-ка лучше тут и не суйся в наши дела. Понял меня? Если хочешь, можешь поиграть с собакой, только не смей ей вредить. Всё равно узнаю. Сиди тут, не мельтеши и инструменты не лапай. Понял? — Понял, мистер Андерсон. Не беспокойтесь, я люблю собак. Коннор Стерн не был бы собой, если бы слушал всех взрослых до единого. Приоритеты о том, кому надо подчиняться, а чьи слова можно и пропустить ненавязчиво мимо ушей, он уже давно расставил. И Хэнк Андерсон определённо не входил в число первых, особенно, если к делу подключалось любопытство, которое в крови Коннора было, наверное, с рождения. Он и правда попытался взаимодействовать с категорически это игнорирующей собакой, но Сумо лишь сонно приподнял голову, размашисто лизнул мальчика в лицо и на этом успокоился, снова прикрыв глаза. Что ж, наверное, будучи собакой, гораздо легче просто наслаждаться всем вокруг. Но, стоило только Хэнку скрыться за одним из корпусов, сознание Коннора включило где-то внутри себя мысль о том, что у него есть ещё одно самопровозглашённое звание: самый любопытный нос во всём пансионате. Он поспешно поднялся на ноги, напоследок погладив пса ещё разок, деловито поправил летние шорты от формы, подтянул гольфы и негромким шагом последовал за мрачно-сонной фигурой сторожа туда, к Северному. Надо признаться, этот корпус с самого начала вызывал у Коннора достаточно большое количество вопросов, почти все из которых он задавал директору. Камски же, не сбиваясь со своей традиции, отвечал достаточно обобщённо. Говорил о том, что это то место, куда отправляются те, кто требует более детального и долгого вмешательства. Что там находятся те, кто разрушителен для общества других детей. Те, что могут навредить, покалечить или убить. У них своя собственная программа обучения, и они проходят разные процедуры, чтобы научиться себя вести. Контактировать с детьми оттуда, что зовутся здесь некрасивым словом «девианты» категорически запрещалось, как и посещать этот корпус в принципе. Даже Коннору, со всей его уникальной системой прав, любимчику директора, было это запрещено, что только лишь разжигало мучительное любопытство. Особенно после того, что произошло, когда с этим корпусом оказался напрямую связан Даниэль Пэйл. Его отправили туда в тот злополучный день, когда один из преподавателей, мистер Пирсон, по какому-то поводу упомянул некую Эмму Филлипс. Даниэль сорвался с места почти мгновенно и набросился на того с кулаками, за что был немедленно, так сказать, сослан в другой корпус. Именно так Коннор лишился соседа по комнате. Сперва на некоторое время, а впоследствии — насовсем. Это место манило к себе целой тонной незаданных и неотвеченных вопросов, и Коннор не желал просто так останавливаться. Скрываясь по уголкам и довольно высоким дорожкам живой изгороди, он преследовал Андерсона вплоть до победного конца. Белоснежное, как и все прочие, здание Северного корпуса, было плотно сокрыто забором, а наружная территория пансионата окончательно затихла — похоже, все дети были в помещениях. Поэтому, видимо, небольшую дверцу в заборе Хэнк не стал закрывать, придя на всеобщее собрание, кажется, последним. Высоченная фигура сторожа, спрятав руки в карманы, обошла здание и, зайдя с задней стороны, скрылась внутри. Любопытные глазёнки Коннора Стерна отметили для себя то, что у этого корпуса есть как минимум два входа, и оба были плотно покрашены белой краской, вынуждая двери сливаться с фоном. Задняя же из них сегодня была открыта, и вела она прямиком на первый этаж. Хэнк не обладал привычкой закрывать за собой двери, а потому проворная фигурка ученика почти неслышно проникла следом. Сердце стучало от осознания самого факта того, что этого делать нельзя. Шаги мистера Андерсона были слышны где-то там, в конце коридора, где, кажется, находилась лестница в подвал, куда-то ниже первого этажа. Первое, на что Коннор обратил внимание — несмотря на полное отсутствие окон в этом корпусе, лампочки, что, казалось бы, должны освещать всё, горели лишь отчасти, создавая вокруг не особенно приятный полумрак. Сквозь маленькие окошки в запертых наглухо дверях было видно пустые классы, в которых почему-то никто не сидел. Почему-то изнутри это место было гораздо менее цветным, чем все остальные здания, навевая неприятные мысли о больнице. Преодолев коридор, Коннор принялся спускаться вниз по лестнице, прильнув спиной к стене, а заодно и вслушиваться в голоса, что раздавались едва ли слышно. Похоже, там и правда собралось много народу. Мальчик остановился там, где лестница поворачивала под прямым углом и выводила в новый коридор, посреди которого и столпились преподаватели и персонал всем своим составом. Они окружили собой нечто, что, очевидно, являлось поводом для собрания, и тревожно переговаривались. — Хэнк! Мы-то уж думали, ты там уснул по дороге, — голос преподавателя истории и права, Бена Коллинза, звучал надтреснуто и нервно, — Долго же ты, ей-богу. — Рассказывайте, что случилось. — Мистер Андерсон, — раздался знакомый, всё ещё вкрадчивый, но отчего-то куда более холодный, чем всегда, голос директора, — У нас снова проблемы. Мистер Ортис долгое время не отвечал на запросы о смене наблюдения. Мистер Коллинз отправился его искать и нашёл здесь…вот это. Двадцать восемь ножевых в грудь. В Северном корпусе. Надо ли мне задавать очевидный вопрос о том, как, чёрт возьми, это произошло? Повисло холодное, удушающее других, молчание. Судя по единичному, ничем не заглушаемому звуку шагов, директор Камски принялся неспеша ходить по коридору из стороны в сторону, стараясь не особенно нервничать. — Я прочешу здесь всё. Малявку надо найти, чего бы нам оно не стоило, пока он ещё кого-нибудь не зарезал, — инспектор Рид, похоже, тоже испытывал напряжение. Любопытство, что разгоралось внутри Коннора, начинало жечь грудную клетку. — Считаешь, что виновен девиант, а, Гэвин? — по какой-то причине директор называл его только по имени, обращался на «ты» и с удовольствием смотрел, как тот раздражается на этой почве. — Больше некому. Кто-то из них сбежал из одиночки, — мрачная и сухопарая фигура мистера Брауна, учителя химии, собрала пальцы в крепкий «замок», — И, скорее всего, всё ещё здесь. Двери никак не взламывались и не открывались, он не мог уйти отсюда. — Что ж. Осмотрите здесь всё на предмет следов девианта. Очевидно, что долг всех вас — сообщать мне о любом прогрессе. Как это относится к ученикам, думаю, вы все отлично знаете и без меня. Если хоть что-нибудь просочится за стены этого корпуса, то… — Всё понял, господин директор, — обрубил предложение на половине мистер Кристофер Миллер, учитель математики. Он побаивался Камски, особенно в таком состоянии, и порой вёл себя нелепо. — В таком случае, удачи, господа, — директор коротко потёр виски пальцами и отступил из общего круга, наконец открыв глазам ребёнка картину, которую тот видеть не должен был. Посреди тёмно-серого коридора, скрытого полумраком так, что от преподавателей оставались только смутные тени, лежало тело. Тело, принадлежащее мистеру Карлосу Ортису, смотрителю Северного корпуса. Безобразно обездвиженное, оно валялось на полу, напоминая собой проткнутое насквозь огромное лёгкое какого-нибудь большого животного. Причём проткнутое, судя по словам старших, не один, не два, а целых двадцать восемь раз. Что-то внутри упало куда-то в пятки и пробросило по всему телу нездоровый холодок. Коннор хорошо понимал, что видеть и слышать это он не должен был. Что любопытство привело его к чему-то, чего он пока что не мог осознать в полной мере. Нет, безусловно, он видел смерть. Но речь шла не просто о смерти, а об убийстве, которое, судя по всему, совершил ребёнок. Все эти мысли пронеслись в голове маленького Стерна мгновенно, он едва ли сумел осознать их все и коротко ахнул, практически сразу закрывая себе рот рукой. Это не укладывалось в голове. Это сбивало с толку. Это было непонятно и оттого лишь ещё более пугающе. Надо было сматываться отсюда и постараться забыть об этом навсегда. Не думать. Коннор вновь кинул взгляд в коридор и мало-помалу начал понимать, что множество пар взрослых преподавательских глаз в данный момент подозрительно уставились в одну и ту же точку. И это не беспокоило бы его, если бы этой точкой не оказался лестничный угол, из-за которого раздался такой громкий в общей тишине вдох. Угол, за которым прятался Коннор Стерн.