Частный пансионат имени Э. Камски

— Что ж, господа, думаю, все всё поняли, — голос директора Камски, разорвавший повисшую ледяную паузу на два ровных листа тонкой бумаги, звучал негромко, но так удивительно чётко, что врезался в головы каждого из присутствующих, — Гэвин, принимайся за обыск, с подвала и до самого верха. Мистер Андерсон, останьтесь с телом и ждите, пока я не пришлю к вам специалиста. Преподавателям же рекомендую вернуться к своим ученикам, они там без вас скоро начнут массовые разрушения, боюсь. Я вызову сюда нужных людей, они займутся телом и сделают все необходимые экспертизы. Не смейте ничего трогать. Всего доброго. В ту секунду что-то внутри Коннора уже заранее решило, что это катастрофа. Что даже если слишком громкий вдох и не выдал его со всеми глупыми потрошками, то сейчас, когда весь блистательный состав преподавателей начнёт расходиться по классам, то сперва им потребуется миновать чёртову лестницу, на которой Стерн, собственно, и примостился. Дыхание резко и мучительно спёрло, и единственное, что пришло Коннору в голову на тот момент — подняться этажом повыше, спрятаться в темноте лестницы, пока инспектор уходит в подвал, и надеяться, что никто ничего не заметит. Не услышит шагов, что он намеренно приглушил по мере своих сил, не увидит напуганного силуэта в смешных летних шортах. Не станет прислушиваться к дыханию, что Стерн поспешно задержал, затаившись выше этажом, и к сердцебиению, которое спрятать сейчас было попросту ничто не способно. Хотя, если говорить честно, как ни странно, сильнее обнаружения взрослыми его волновало ещё кое-что, очень важное. А именно то, что где-то в этом корпусе, где-то на этих этажах прячется самый настоящий девиант. Ребёнок, напавший на одного из служителей, двадцать восемь раз его ударивший острым предметом и оставшийся незамеченным. Ему не раз говорили, что девианты опасны, слишком опасны, но мало когда Коннор на самом деле придавал этим словам значение. Ему всегда казалось, что директор преувеличивает, специально, чтобы отбить желание у кого угодно просочиться за секретные стены с белыми дверцами. Но сама мысль о преднамеренном убийстве, кажется, была способна сделать ноги ватными далеко не в литературном смысле. Чьи-то шаги, многочисленные, гулко отлетающие от стен корпуса, мало-помалу стихали, фигура за фигурой проходила мимо, не догадываясь подняться лишь одним пролётом повыше. Миллер скрылся самым первым, видимо, получив неслабый приступ тошноты, что, впрочем, не особенно удивило. Он вылетел чуть ли не бегом, закрывая рот руками, опередив даже директора. И только потом за ним последовали остальные, смурные, напуганные и напряжённые, обратно, к детям, что сидят по классам и знать ничего не знают. Один за другим, один за другим, никто не слышал приглушённого сбитого дыхания. Каждый шаг отдавался в голове гулким стуком, словно молотком легонько стучали по черепу. Столько вопросов гнездилось в голове, что сразу все было и не обработать. Пальцы поспешно мяли между собой попрыгунчик, чтобы хоть как-нибудь занять руки от никчёмной дрожи и волнения. Сейчас нельзя волноваться. Всё вокруг постепенно стихло, лишь изредка какие-то звуки отдавались от плотных, толстых стен корпуса, прошитых звукоизоляцией от посторонних ушей. Звуки шагов инспектора, что ушёл по лестнице куда-то в подвал и скрылся там, видимо, что-то обшаривая. Он имеет отвратительную привычку шаркать подошвой, издавая при этом мерзкий звук, заставляющий кого угодно насильно свернуть себе уши в трубочку. Коннору всегда казалось, что это он специально делает, чтобы смотреть на то, как другие морщатся в недовольстве и бросают на него злые взгляды. Мистер Рид, на самом деле, очень много вещей делает намеренно, глядя на реакцию исподтишка. Вот и сейчас его рабочие туфли отвратительно скреблись где-то далеко, на расстоянии не двух и даже не трёх лестничных пролётов. Как глубоко, интересно, уходит Северный корпус вниз? Вопросы обуревали кудрявую мальчишескую голову, а ответы можно было получить лишь там, где лежало истыканное ножом и уже остывающее тучное тело мистера Ортиса. Коннор знал, что это не поступок хорошего мальчика. Что если попадётся — директор расстроится, а потом позвонит маме, и та тоже расстроится. Они будут качать головами и твердить, будто чревовещатели о том, какой же Коннор плохой мальчик. Но, как это с ним нередко случалось, любопытный нос оказался неожиданно сильнее угрызений совести. В голове приятной трелью заиграла предательская мысль — а если он не узнает? Если Коннор не попадётся директору, а просто безобидно посмотрит? Ничего же не случится, если просто посмотреть. Новые шаги медленно и степенно соприкасались со стенами всё ближе и ближе к выходу — похоже, что мистер Андерсон куда-то ненадолго вышел. Наверное, он тоже немного перенервничал. И Стерн никак не мог его винить. Взрослые нередко выходят покурить, когда им страшно или грустно. Он аккуратно высунулся из-за угла, вернувшись обратно по лестнице, и устремил взгляд в коридор, где лежало тело. Стремительно остывающий мистер Ортис безобразно валялся посреди прохода, а кровь, что совсем недавно растеклась под ним тёмно-бурой лужей, теперь остановила своё течение, дав этому жуткому зрелище замереть, будто для картины художника. Или для любопытного взгляда Коннора, который, разобравшись, что путь свободен, проскользнул в коридор, стараясь не издать ни единого лишнего звука. Помнится, маленькому Стерну доводилось видеть этого человека при жизни, где-то раз или два. Так уж повелось, что служители Северного корпуса редко покидают его стены, постоянно подменяя друг друга на время коротких перерывов или сна. Честно говоря, этот особенный сорт сотрудников Коннору никогда не нравился. Это были те взрослые, которых почему-то просто хотелось сторониться. А если быть ещё честнее, нескольких из них он даже толком не отличал. Но, так или иначе, от того, насколько сильно Ортис казался живым, валяясь в луже собственной крови, было не по себе. Её прочный запах, смешанный с одеколоном и каким-то странным ароматизатором, сильно колотил по рассудку. Наверное, дело в том, что убили его не так давно, и тело даже не полностью остыло, вот и не было ощущения мертвеца в комнате. Но, даже если сознание позволяло себя обмануть вполне человеческим цветом кожи и ещё не совсем остывшим телом, то двадцать восемь дырок в груди убитого, к сожалению, ставили всё на места. Быстрые, судорожные удары примерно в одной зоне действия, словно маленький уголовник в панике пытался попасть в сердце. Может быть, так оно и было? Одни лишь мысли об этом заставили тысячу мелких мурашек запестрить на коже, вызвав жуткий холодок. Ему не раз говорили о том, что сознание практически всех людей отторгает смерть как явление. Осознание произошедшего до многих доходит неделями, а то и месяцами. До кого-то факт чужой смерти и вовсе никогда не добирается. Вот и сейчас Коннору казалось, что мистер Ортис просто немного полежит и проснётся, что это всё несерьёзно, это большая взрослая игра. Хотя что-то внутри громко кричало о том, что после стольких ударов в область сердца не живут. Из носа убитого вытекали остатки уже почти полностью засохшей крови, а рот, закутанный в чёрно-белые из-за седины усы, был безвольно приоткрыт, свесив нижнюю челюсть чуть вправо. Спутанные волосы с проблесками старческого серебра также были перепачканы в крови, а глаза закатились далеко под веки, не давая даже различить свой цвет. Едва ли себя осознавая, Коннор сделал пару шагов вперёд, подобравшись к телу вплотную, и склонился к нему, неуверенно трогая пальцами один из ножевых следов. Трудно было понять, почему это не особенно его напугало, напомнив скорее об уроках анатомии из кино. Ну, из той категории фильмов, где на занятиях в школах препарируют живность. Да, точно, это было похоже на препарирование большого животного, на школьный урок. А потому, довольно быстро отважившись, Коннор осторожно раздвинул пальцами один из порезов, открыв своему пытливому взгляду остатки засохшей крови, а также плотный и толстый слой подкожного жёлтого жира. Да, мистер Ортис был весьма и весьма тучным мужчиной. Скопища жировых клеток неприятно поблескивали, похоже, нож дотянулся очень даже глубоко. Интересно, какой он был длины? Вряд ли обычный детский перочинный ножик смог бы провернуть подобное. Может быть, речь идёт о кухонном ноже? Всё-таки у девиантов и кухня своя, и готовят для них отдельно. Лезвие спокойно проходило через футболку, разрывая ткань, прорывалось сквозь испещрённую лиловыми растяжками кожу и уходя глубоко в мясо и жировую прослойку. Да, определённо большой кухонный нож, почти мясницкий. Комок спазмов подобрался к горлу, запоздало вызвав чувство совершенно не анатомической тошноты, и Коннор послушно убрал пальцы от тела, подчиняясь своему организму. Короткие густые брови встали непривычным домиком. Он уже давно научил себя тому, как подавлять тошноту — сделать несколько тяжёлых глотков подряд, ни в коем случае не глядя на источник ощущения. Спазм откатится назад внутрь, забрав с собой чувство отвращения и страха. Пальцы торопливо полезли во внутренний карман, нащупывая там любимый матовый попрыгунчик, так хорошо ложащийся в руку, лучшее средство, чтобы привести мысли в порядок. Раз, два, три, между ладонями, между пальцами, спокойно и умеренно. Словно его руки родились с этим попрыгунчиком. Мысли мало-помалу нормализовались, спазм окончательно отступил, а здравое рассуждение о том, что он тут, пожалуй, всё осмотрел, и теперь отсюда следует бежать со всех ног, чтобы инспектор не изловил за ухо с поличным, явилось наконец в голову. Благо, мистер Рид до сих пор пропадал где-то в подвалах, что наводило на тревожные мысли о том, сколько там вообще этажей уходит в подполье? Неудивительно, что о девиантах обычным ученикам известно так мало. Окон у этого корпуса нет в принципе, разглядеть кого-то случайно просто не получится, да и услышать тоже, при таких-то толстых стенах. Выходит, где-то здесь прятали Даниэля, который всего лишь единожды сорвался из-за того, что Пирсон сказал что-то очень-очень неправильное. Ведь всех без исключения, с кем Пэйл когда-либо общался, он предупреждал и кротко просил никогда не упоминать Эмму Филлипс и не спрашивать, почему. И Коннор не спрашивал, понимая, как запросто это может травмировать и без того не самого здорового товарища. По коже пробежал лёгкий морозец от одной мысли, что сделало с Даниэлем, которого всегда успокаивала природа, подобное помещение. Можно было себе представить, как ужасно на него могло повлиять замкнутое пространство. Меньше всего Стерну хотелось бы ассоциировать это место со своим другом, даже если того уже нет на свете. Голову буравили его последние слова, не вылезая уже приличное время, а сейчас ещё и знатно обострившиеся: «Ты знаешь, что происходит в корпусе девиантов?». Он по-прежнему не знал и всё ещё ничего не мог с этим поделать. Коннору не раз говорили, что он делает вещи, совершенно не свойственные не только мальчикам его возраста, но и нормальным людям в целом. К примеру, когда он просидел на дереве целый день, боясь, что внизу его поджидает ведьма в белых перчатках, предлагающая показать ему ручную змею. Или когда мама взяла его с собой на похороны родственницы, нацепив на дитя чёрный странный костюм, а шестилетний Коннор, не умея проникнуться трауром, в какой-то момент достал свой любимый попрыгунчик и благополучно уронил его прямо в незакопанную могилу. Взгляд мамы, признаться, тогда мог благополучно загнать маленького Стерна куда-то на уровень покойницы. Но самое, пожалуй, странное, ещё и повторяющееся регулярно событие было связано напрямую с его сенсорным восприятием. По крайней мере, так директор сказал, когда впервые об этом услышал. Если говорить простыми словами — у Коннора была дурная привычка облизывать всё подряд. Просто если это приходило ему в голову, без объективных причин. Жертвой мог стать поручень автобуса, мамин флакон с духами, что так красиво блестел под лампой. Стена с объёмными ребристыми обоями или даже, как в тот самый единственный раз, свежий цемент. Пансионатские врачи сказали, что у Коннора проблема с родительским вниманием, но он, если честно, никогда не был с этим согласен. Облизывать вещи, чтобы привлечь внимание мамы? Да делать ему больше нечего, он делает это просто потому, что ему это нравится. Потому что эти рельефные обои выглядят очень приятными на ощупь, а прикосновения рук не хватает. По крайней мере, это объяснение всегда его полностью устраивало, и другие Коннор принимать отказывался. Мама и без того его любит. Она просто строгая, только и всего. Тем более, здесь и сейчас, в этом коридоре, мама даже не стояла, не было никакого намёка на её силуэт и причудливую причёску, даже духами не пахло, хотя у мамы они довольно настойчивые. Сейчас поблизости была только лужа крови, которая расплылась по полу, напоминая собой варенье из вишни. Словно кто-то стащил с верхней полки большую банку, полную сладости, и смачно разбил о холодный пол. Эта идея заняла голову Стерна полностью в тот момент, когда он, аккуратно сев на корточки и спрятав попрыгунчик в карман, потянул руку к луже крови. Два пальца, указательный и средний, слегка испачкались в стремительно густеющей красной субстанции. Коннор окинул руку взглядом, полным искреннего любопытства, и медленно провёл языком по окровавленным пальцам, чуть приоткрыв рот. Вязкий и неприятный железистый привкус осел на языке, заставив поморщиться и недовольно сдвинуть брови. Ассоциации с вареньем из вишни, что он так любил, испарились мгновенно. — Коннор, твою мать, что ты тут вообще делаешь? Хриплый голос мистера Андерсона огласил коридор так резко и громко, что Коннор в своей никчёмной попытке встать на ноги умудрился каким-то чудом не свалиться прямиком на труп, поскользнувшись на крови. Жёсткая и шершавая рука сторожа резким движением схватила его за шиворот и отволокла от мёртвого тела метра на два назад. Лицо Хэнка, кажется, выражало все эмоции сразу, когда он, вцепившись обеими руками за угловатые мальчишеские плечи, уставился в глаза и напрямую спросил: — Скажи мне, малец: какую часть фразы «не ходи в Северный корпус» ты не понял? Что ты вообще здесь забыл и какого чёрта делал с кровью? Ты хоть знаешь, насколько опасно так делать? Это тебе не качели зимой облизывать! — Мне показалось, что она похожа на варенье. Сами посмотрите, она так выглядит, правда. Я не хотел нарушать правила, мистер Андерсон, просто… — Что просто? Тебе сюда ни по каким правилам нельзя. Тут ходит девиант-псих с ножом, зарезавший служащего. А ты мало того, что крутишься в опасной зоне, так ещё и труп щупаешь! Повезло тебе, что Рид пока внизу тормозит, там этажей много. Вот же нос любопытный, а. — Пожалуйста, мистер Андерсон, не говорите директору, — тёмные короткие брови Стерна снова встали домиком в попытках вызвать жалость, что у него всегда получалось отменно. Если сумеешь вовремя состроить «щенячьи глазки», то тебя не послушает разве что маньяк-убийца. И то есть некоторая вероятность успеха. Коннор отлично знал своё лицо, а потому впиться глазами в усталое лицо сторожа оказалось не слишком сложно, — Хорошие мальчики так не делают, я знаю, но я ничего и никому не расскажу. Никому-никому, даже Хлое! И буду очень осторожным, правда, мистер Андерсон. Пожалуйста, не надо рассказывать, я могу… — Да не буду я, не буду, угомонись и не делай такое лицо. Не по себе от него, брр, будто на смерть тебя посылаю. Не скажу я ничего твоему директору ненаглядному, но ты должен прямо сейчас взять ноги в руки и свалить отсюда на третьей скорости, а насчёт всего, что тут было — рот на замок. Ты меня хорошо понял, Коннор? Ответный взгляд мистера Андерсона, признаться, слегка вводил в ступор. Обычно мама всегда говорила ему избегать таких людей. Что такие люди пропащие, сами себя заведшие в яму и не способные ни на что полезное. И первое время, когда мистер Андерсон только-только приехал сюда на рабочей машине пансионата, так всем и казалось. Он был нелюдим, спал днём, а ночами работал. Сторонился как детей, так и старших в одинаковой степени, постоянно погружённый в свои мысли и огрызающийся на любого, кто посмеет его выдернуть оттуда. От него неприятно пахло тем самым странным взрослым удовольствием под смешным названием «виски», в котором Коннор в упор не мог рассмотреть ничего приятного. Смурной и мрачный, мистер Андерсон производил о себе крайне неприятное впечатление, особенно когда соревновался с инспектором Ридом в красноречивости по очередному нелепому поводу. Да, эти двое не поладили сразу же. Но что-то глубоко внутри в этот момент вынудило Коннора послушно опустить и глаза и пробормотать заветное: «Понял». Обычно он хорошо отделял одних взрослых от других и точно знал, чьё мнение важно, а чьё можно и выпустить в другое ухо. И теперь, когда он вгляделся в напуганный и усталый взгляд сторожа, обычно скрытый от детей в принципе, что-то укололо его изнутри. Что-то неприятно-стыдное, совестливое, дающее осознать в полной мере тот факт, как сильно сейчас он может подставить сторожа, у которого, кажется, и без того не всё нормально. Стыд пробрался куда-то в сердце, и Коннор окончательно притих, кивнув головой в подтверждение своего ответа. Словно мистер Андерсон знает его уже много лет и теперь отчитывает его почти как мама, но почему-то не так строго. Чувство было одновременно приятным и крайне паршивым. Хэнк коротко улыбнулся, получив утвердительный ответ, и прервал странное молчание, спокойно выдохнув: — Вот и молодец. Давай, дуй отсюда, пока инспектор сюда не явился, он-то твои щенячьи глаза уже сто раз видел, — после этих слов Андерсон, по-отцовски шлёпнув Стерна по мягкому месту, спровадил того на выход. Ступеньки пролетели под ногами практически мгновенно, дверь накрепко захлопнулась, и очень скоро Стерн очутился снаружи, на покрытом сетчатой тенью забора кусочке между Северным корпусом и всем остальным. Признаться, даже после такого короткого пребывания в этих стенах, дыхание при соприкосновении с природой наладилось не сразу. Похоже, что там, внутри, был крайне спёртый воздух, просто заметить это по каким-то причинам удалось не сразу. Коннор накрепко зажмурился и потёр кулаками глаза, думая, куда себя деть на остаток времени, пока его сверстники старательно прыгают в высоту через эту дурацкую верёвочку. Можно было вернуться в беседку и продолжить спокойно играть с попрыгунчиком. Можно проделать путь до сторожки и снова попробовать поиграть с Сумо, который, впрочем, снова будет его игнорировать, так как в это время склонен безмятежно спать. Или, в конце концов, всегда есть путь отступления в Западный корпус, где можно осесть в своей комнате, подремать или поглазеть из окошка на красивый сочный вечнозелёный лес, что простирается так далеко от пансионата. Он любил просто закрывать глаза и изолировать себя от любого окружающего визуала, оставляя только звуки. Ну и, пожалуй, мерзкий остаточный вкус чужой крови на языке и в горле. Коннор старался глубоко дышать, впитывая сладкий запах жасмина и елей. Где-то вдали усердно пели птицы, а из здания корпуса слышалась негромкая перепалка сторожа и инспектора. Оказаться снаружи было удивительно приятно, возможно, именно поэтому Коннор сперва и не понял, откуда родом странный металлический звук совсем рядом. Глухой и непонятный, он каким-то странным образом поначалу ухитрился вписаться в идиллию, в которую Стерн молча погружался, протирая глаза и подавляя желание сплюнуть. Плеваться нельзя, только плохие мальчики плюются, а Коннор — хороший. Вот только молчаливое взаимодействие с тёплыми солнечными лучами и прочими милостями природы продлилось недолго. Звук повторился. Словно что-то крепко и смачно ударилось о металл и практически сразу притихло, боясь быть услышанным. В первый раз негромко и глухо, а во второй — куда сильнее, вырвав Коннора, наконец, из его краткосрочных мечтаний. Где-то здесь, совсем близко, кажется, даже не нужно выходить за забор, чтобы найти источник. Возможно, что даже не внутри здания. Стерн навострил уши мгновенно, как маленькая охотничья собака, стараясь выловить хотя бы ещё один крошечный звук. Любопытство и волнение сиюминутно пробудили сердце от умеренного стука и ускорили пульс, а пытливый взгляд больших карих глаз принялся старательно обыскивать белоснежные стенки корпуса, окутанные лучами солнца. И очень скоро ему удалось выявить кое-что, не сразу заметное с первой попытки. А именно столь же ослепительно-белую, как и весь Северный корпус, вентиляцию, что выбиралась своей широкой трубой с верхнего этажа и выводила на улицу, на заднюю сторону корпуса, неприметно скрываясь поближе к земле. Коннор хоть и задал себе вопрос о том, на кой дьявол эта вентиляция такая широкая, но надолго внимание заострять не стал, неслышно проследовав за течением стальных пустых воздушных труб и попутно наступив на брошенный Хэнком окурок, что ловко спрятался среди густой травы. Вентиляция уходила своим концом к самой земле, прячась за аккуратно выстриженным, но всё равно весьма объёмным кустом. Коннор даже не сразу понял, куда и каким образом она, слившаяся со стеной по цвету, ухитряется пропадать, и только потом, присев на корточки, разглядел заветную решётку. Воздух, что должен был равномерно поступать наружу, вырывался оттуда рваным струйками, словно ему очень сильно мешало нечто постороннее в отсеке. Решётка легко открывалась, а потому, решив проверить её на предмет мусора, Коннор крайне быстро обнаружил внутри здоровенный кухонный нож, на котором от чужой крови не осталось чистого места. Что-то внутри похолодело. Мысли мало-помалу стали приводить к правильному концу этой истории, а воздух из вентиляции продолжал идти урывками. Помнится, для таких случаев на трубах здесь намеренно сделаны небольшие закрывающиеся оконца — чтобы вовремя прочищать засоры. Одно из таких как раз-таки красовалось где-то сантиметрах в пятидесяти над головой Стерна. Впрочем, когда это его останавливали естественные препятствия? Ножки в аккуратных туфлях и гольфах поспешно забрались на изгиб трубы, а пальцы ухватились за выступающий из неё шов, внушая категорическую ненадёжность положения Коннора. Но это же совсем ненадолго, да? Он просто удовлетворит своё любопытство. Только и всего. Рука потянулась к засову и мгновенно его разомкнула, открывая металлическую створку вентиляционной трубы. И меньше всего то, что сидело за ней, походило на загрязнение воздуха. Совсем нет. Внутри вентиляционной трубы, собравшись в жутко неудобный, ломкий комок, сидел мальчишка. Коннор не сумел на ходу определить его возраст, а потому решил, что найдёныш — его ровесник. Тёмная кожа была добротно перемазана кровью, как и одежда, что совершенно не была свойственна этому месту. Помнится, у девиантов не было своей формы по личному заявлению директора — он сам так решил. Аккуратно выстриженный ёжик на голове сохранил на себе также отпечатки чужой крови, из-под него выступала мощная лиловая гематома, а руки, что неловко вылезали из-под потрёпанной футболки, были покрыты жуткими шрамами, природу которых понять сейчас у Коннора просто не получалось. Этого паренька он не знал и не помнил. Не понимал, что произошло, и почему он так трясётся, осознав, что обнаружен. В самом деле, тот дрожал осиновым листом, его тёмные глаза панически бегали, а сам он будто пытался вжаться в вентиляционную трубу. На раскрасневшихся от капилляров белках глаз выступали слёзы, кажется, он неслышно плакал здесь уже приличное время. Взгляд был затуманен, мокрое лицо он отчаянно прятал, а чужая кровь, перемешиваясь со слезами, стекала на когда-то белую футболку. На мгновение Коннору показалось, что от страха мальчишка просто потеряет сознание на месте. Но тот, на удивление, сумел каким-то образом поднять взгляд на маленького старосту всего этого чёртового места и прошептать одними только разбитыми губами: — Пожалуйста, я…я всего лишь защищался. Мне было больно. Очень больно. Я больше не хочу туда. Не надо, пожалуйста, не выдавай меня, — на мгновение туманный взгляд паренька сосредоточился на Конноре, вперившись в него и вложив в это всю надежду, что у него была. Мальчишка договорил свою фразу и замолчал, словно ожидая какого-то жуткого вердикта. Коннор хмуро сдвинул тёмные брови, понимая, что именно только что обнаружил. Пусть девиант и напоминал сейчас собой напуганного лесного зверька, что сам не свой прячется от охоты. Пусть он умоляюще смотрит, желая спрятаться ото всех на свете. Он — девиант, а что самое главное — убийца. Своими трясущимися руками он зарезал служителя Северного корпуса. Коннор прекрасно знал, что нужно делать с девиантами. А уж тем более — с такими маленькими чудовищами, как этот. Он окликнул мистера Андерсона настолько громко, что тот, поднимаясь за очередной порцией сигаретного дыма, мгновенно сменил направление движения и уже шёл к ним. Взгляд паренька панически заметался, а после он, не сумев больше ничего сказать, беззвучно разрыдался. Стерн аккуратно спрыгнул с трубы, чтобы больше не рисковать падением, и поспешно принялся теребить в руках любимый попрыгунчик, внушая себе одну прочную, крайне стабильную и такую нужную сейчас мысль, прогоняя в голове раз за разом: «Коннор поймал девианта. Коннор хороший мальчик». Если честно, Маркусу не было особо приятно находиться здесь, в кабинете директора. Проведя здесь всего несколько дней, в один из которых у него практически сразу отняли соседа по комнате, он мало-помалу начал вписываться в занятия и даже спокойно общался с другими ребятами. Прошёлся по нескольким классам, пытаясь продемонстрировать свои навыки и выбрать что-то по душе, как было принято. Но ничего из этого ровным счётом не помогало забыть тот странный инцидент, что обескуражил голову в день прибытия. Имя Саймона Пэйла в упор не выходило из головы. Даже сейчас, когда он восседал в красивом белом кресле напротив директора и глядел тому в глаза. Почему-то усидеть ровно никак не получалось — юный Манфред ёрзал и постоянно перемещал ноги из одного положения в другое, отчего-то волнуясь. — Итак, Маркус. Мне определённо нравится то, что я вижу. Ты неплохо разобрался в местной системе, у тебя хорошие показатели почти везде, и никаких инцидентов до сих пор не произошло. Обстановка вокруг полностью соответствовала как тону их разговора, так и в принципе для этой странной личности с ещё более странной причёской. На контрасте с сонно-синим Западным, спортивно-голубым Восточным и морским Южным корпусами, Центральный определённо выделялся. Одному Богу было ведомо, чем руководствовался директор, восседающий на самом верху, веля окрасить внутреннюю обстановку корпуса в тёмные цвета, а свой кабинет на контрасте сделать идеально-белым. В самом деле, здесь было так светло, что лучи солнца, что должны были падать в огромное окно, сейчас бессовестно бились в довольно плотную чёрную штору. На вопрос об этом Камски сказал, что недолюбливает дневной свет, привычно заменяя его сиянием ламп. Возможно, именно потому он сидел к окну спиной, внимательно рассматривая ученика напротив пытливым взглядом, словно пытаясь зацепиться за какой-то несуществующий изъян. По крайней мере, Маркусу так казалось, всё-таки в этом кабинете было чертовски неуютно. Наверное, дело было в стилистике помещения, белоснежного, почти больничного, но в то же время напоминающего собой музей современного искусства, вроде тех, что они посещали вместе с отцом в прошлом месяце. Взгляды людей, полные непонимания и какой-то дурной жалости, до сих пор отказывались покидать сознание, это было неприятно. Странно было осознавать, что при всей современности мира, в котором они живут, на колясочников смотрят словно на обитателей зоопарка. Но отец отмахнулся, лишь посмеиваясь по-своему и рассказывая про то, почему инсталляция изображает человека, придавленного толстой балкой. А если быть ещё точнее, то даже не рассказывая, а прося Маркуса предположить, высказать мнение. Это напоминало собой размеренный и спокойный открытый урок, который он до сих пор вспоминал не без удовольствия. Надо будет когда-нибудь это повторить, когда его наконец допустят к отцу и выпишут отсюда. Здесь было неуютно. Чёрные книжные полки причудливых геометрических форм обвивали стены подобно лозам, а шкафчики с книгами и личными делами прятали свои тайны за матовыми стёклами. За одним из таких явно находилось что-то ярко-красного цвета, сильно бросающееся в глаза, но он никак не мог понять, что именно. Большая причудливая столь же красная картина на свободном куске стены, вызывающая внутри какие-то смутные воспоминания. Размытый масляный силуэт человека, схватившегося за голову обеими руками, будто в эмоциональном приступе. Это заставляло напрячься, но внимание к картине огненных стрессовых тонов привлекало что-то другое, и он никак не мог понять, что именно. В матовых горшках прятались скромные, совсем не пышные растения, в чьей природной сущности Маркус не был уверен, а также в комнате находился небольшой чёрный диван на двоих, прячущийся слева от двери. К слову, на этом самом диване сидела девчушка, светловолосая и хрупкая, которая по какой-то причине не носила форму. Вместо неё было кукольное голубое платьице с воротничком. Возможно, это была та самая дочка директора, о которой тут ходит столько разговоров. Маркус не знал. Он попытался перемигнуться с этой девчонкой, но та лишь опустила глаза, прячась от диалога, и уставилась в свои туфли. Наверное, стесняется. Маркус именно так и решил, и приставать дальше не стал. — А вы как думали, господин директор? Должно было что-то случиться? Его без тени стеснения буравили взглядом, хотя, казалось бы, Маркуса в «гляделки» достаточно тяжело победить. Директор вглядывался в каждую деталь: в причудливые разные глаза, напряжённо сдвинутые брови, чуть покосившийся галстук от формы и сосредоточенные на цели уменьшенные зрачки. Да, юный Манфред явно ощущал дискомфорт здесь, но бдительности не терял и вёл себя прилично. Это было по-своему занимательно, вылавливать каждое движение его стабильной мимики, каждую дёрнувшуюся мышцу лица. — Видишь ли, Маркус, мистер Перкинс мне все уши прожужжал о твоих приступах агрессии. Вот, понимаешь ли, и жду, пока хоть что-нибудь, написанное в твоём личном деле, оправдается. У тебя есть идеи на тему того, почему так произошло? — Потому что меня оболгали, господин директор. Мой старший брат, Лео, который подписывал договор. Он всё это выдумал, чтобы от меня избавиться и сделать из дома отца чёрт знает что. Понимаете? Так нечестно. Почему вы ему поверили, вы же вроде как хорошо разбираетесь в людях? Ну, насколько о вас говорят, — тёмные брови Манфреда сдвинулись ещё чуть-чуть, а пальцы сжались на ручках кресла. Соприкосновение взглядом не прекращалось. — Я рад, что моя слава идёт впереди меня, но и ты меня пойми, пожалуйста. Всё тоже самое он умудрился рассказать и судебным приставам, а потому я пока что бессилен. До тех пор, пока твой отец находится в больнице, а допуска к нему нет, я не могу тебя отпустить. И потом, Маркус, разве всё так плохо? Мне показалось, что ты неплохо ужился с другими учениками и даже выбрал специализацию. Разве что-то не так? — директор слегка накренил голову набок, сопроводив это вопросительным взглядом, и положил обе руки, собранные в замок, на стол. Чёрный стол без всяких ящиков, выдолбленный из цельного камня. Неправильной формы и вновь вызывающий ассоциации со всяческими галереями и музеями. — Выбрал, да. Я хочу в художественный класс, к мисс Чэнь. Но вот что, господин директор: насчёт других детей. В день моего приезда я познакомился с другим мальчиком, моим соседом по комнате. Его зовут Саймон Пэйл. А на следующий день его отселили и никто не сказал мне, почему. Он даже не успел предупредить меня, утром его вещей и его самого просто не стало. Куда он подевался? — Маркус тщательно сосредоточился на том, чтобы ничего не ляпнуть про их ночные перебежки по лестницам и делать вид, что не знает ровным счётом ничего. — Саймон Пэйл. А, это тот несчастный мальчик. Наверное, подселять вас двоих друг к другу и правда было ошибкой. Понимаешь ли, некоторое время назад он перенёс эмоциональную травму — его брат-близнец Даниэль сбежал из пансионата и пропал без вести. С тех пор Саймон стал очень странно и нервно себя вести, и больше учиться с обычными детьми он просто не может. Его перевели в Северный корпус, и теперь он числится среди девиантов. Прости, Маркус, но боюсь, что до его полного восстановления вы не увидитесь. Но я передам ему, что ты переживаешь. — А что там, в Северном? Мистер Перкинс сказал, что это вы мне расскажете, когда я к вам на разговор приду. Ну вот он я, пришёл, сижу перед вами. Расскажете? Приметив, как ярко сверкнули глаза мальчугана, директор чуть горько улыбнулся, словно где-то внутри себя жалея о переводе Саймона. Он коротким движением поправил воротник своей голубой рубашки и сменил позу, закинув ногу на ногу. — В Северном корпусе, Маркус, находятся дети, которые по разным причинам не могут учиться в коллективе. Здесь их называют «девианты». Драчуны, хулиганы, нарушители общих правил или просто те, кому нервная система не позволяет уживаться с остальными, как Саймон. Понимаешь ли, наш пансионат — не только школа, но ещё и лечебное учреждение. С помощью особых методов мы излечиваем различные детско-подростковые расстройства. Признаться честно, я думал, что и ты в скором времени окажешься в Северном, судя по твоему личному делу. У них там своя программа, своё обучение и, конечно, своя терапия. Но ты проявляешь себя пока что как совершенно прекрасный и спокойный молодой человек. Я горжусь тобой, Маркус. — Так нет ведь никакой любви к насилию, что вы выдумываете? Я подрался с братом потому, что он повёл себя по-свински и давно нарывался на драку. Он просто иначе не остановился бы! — Тс, тише, тише, не бушуй. Я понимаю, это не твой конёк. Кстати говоря, об этом, — директор встал из-за стола и направился к одному из застеклённых чёрным матовым покрытием шкафов, открыв его дверцы и что-то оттуда достав, — Позволишь ли ты провести небольшой тест? На каменном столе с соответствующим звуком оказались две вазочки. Одна из них была доверху наполнена красивой яркой клубникой, запах которой разлетелся по комнате практически мгновенно. Во второй же лежала, видимо, прилагаясь к клубнике, красиво выложенные сливки. Однако, кажется, акцентировать внимание теперь директор собирался совсем на другом. А именно — на небольшой белоснежной плётке-девятихвостке, что красовалась в его пальцах, а до этого, видимо, хранилась в шкафу. Маркус напрягся, приготовившись к тому, чтобы мгновенно сорваться с кресла в случае чего-то по-настоящему из ряда вон. — Не надо так напрягаться. С тобой ничего не случится. Это всего лишь тест, он очень простой. Хлоя, будь так любезна, — всё тем же тёплым и спокойным тоном, что и раньше, он отдал приказ девочке, что сидела на диване, и та, послушно поднявшись, встала перед Маркусом на колени, уставившись в дверь и расположив руки по швам. Прохладная и совершенно чужая рука Камски вложила в пальцы поднявшегося с кресла Манфреда плётку, — Хлоя. Платье. Мы ведь уже не раз это проходили. Ты ведь отлично знаешь, что так надо. Хлоя послушно, не проронив ни единого слова, потянула руки к спине, к ниточке пуговиц, расстёгивая их одну за другой. Всё меньше и меньше Маркус понимал, что происходит и по какой причине у неё так сильно трясутся руки. Но буквально спустя полминуты, когда белые пуговички платья оказались позади, а Хлоя торопливо обняла себя руками, ссутулившись от страха, стало ясно всё и полностью. Маркус хорошо почувствовал, как по телу пробежал холод. Вся бледная спина Хлои, утыканная родинками, словно точками от чернильной ручки, была беспощадно изуродована шрамами. Грубыми, бугристыми, багрово-красными от давно засохшей крови, они напоминали собой прочную человеческую сетку, что на контрасте с бледной кукольной кожей девочки внушало ещё большие мурашки по коже. Похоже, что эта белая плётка приходилась по её спине не один, не два и даже не пять раз. А при более внимательном взгляде стало очевидно понятно, что красные шрамы — далеко не единственные, а под ним в беспорядочной путанице укрывается сетка из предыдущих, белых от времени. Комок в горле стал настолько ощутимым физически, что Маркус поймал себя на тошноте: — Вы это серьёзно, что ли? Вы чего хотите, чтобы я что? Ударил её? — Маркус, я хочу заключить сделку. Я отвечу тебе на любой твой вопрос, без каких-либо подводных камней. Расскажу, что находится в Северном корпусе. Вот только в качестве платы ты должен будешь высечь Хлою. Посмотри на неё внимательно и подумай. Желательно несколько раз. — В каком это смысле, а? Вы чего такое говорите? Она что-то плохое сделала, что ли? — неожиданно для себя Маркус отчётливо услышал, как его голос дрогнул от того, насколько ситуация была нездоровой. Что-то внутри зарождало прочную неприязнь к этой комнате. Особенно к красной клубнике на столе и склянкам, что по какой-то причине приятно поблёскивали в открытом шкафу. — Хлоя была плохой девочкой, поверь мне. Она взяла то, что ей не принадлежит, и правила она знает, — голос директора стал раздаваться из-за спины, похоже, он ходил по кабинету, наблюдая за действом со всех сторон. Серьёзно? Эта девчонка точно его дочь, или кто-то по глупости сболтнул Маркусу неправду? Он не знал и не особенно хотел знать, что движет человеком, способным приказать подобное. Отец всегда говорил, что насилие никогда не преподаёт урок, порождая лишь неразумное животное послушание. Человек поймёт, что так делать не надо, но не потому что это нехорошо, а потому что иначе снова будет больно. Потому-то насилие в воспитании неприменимо и никогда не будет работать. И Маркус всегда был с ним согласен. — Да пошли вы, господин директор, — он бросил плётку на пол, сжав зубы и чуть ли не выплюнув эти слова следом, — Так нечестно. Она слабее меня, я не должен. Плевать я хотел на ваши ответы. Отпустите меня, мне пора на занятия. Директор Камски, услышав в свой адрес, кажется, чересчур откровенные слова, состроил на лице гримасу, полную одновременно удивления и искреннего восторга. Палец щёлкнул на кнопке диктофона, окончив запись разговора, что, видимо, шла всё это время, послушно пожирая и выскабливая на плёнке их слова. Маркуса тошнило всё сильнее, а Хлоя поспешно застёгивала платье, понимая, что удара не последует. Её тонкие руки тряслись только сильнее, когда она поднялась с колен и принялась буравить взглядом клубнику, стоящую на столе. Директор взял вазочку в обе руки и убрал её в шкаф, видимо, собираясь что-то сказать, но резкий и неприятный звонок телефона на одном из стеллажей прервал его, вынудив отклониться от курса. — Частный пансионат имени Камски слушает, что вам…а, мистер Андерсон. Да. Что именно? — его лицо старательно гримасничало, словно стараясь продемонстрировать заинтересованность, как вдруг глаза директора резко сверкнули, — Нашёлся? О боже, да, вы потрясающие. Ведите его в контрольную комнату, я сейчас подойду. А кто обнаружил девианта? В самом деле? Боже мой, какая прелесть, пожалуйста, пришлите его ко мне в кабинет. Пусть не волнуется там. Ждите. Повесив трубку, Камски практически сразу изменился в лице, похоже, произошло что-то из ряда вон, чего знать то ли не требовалось в принципе, либо только кусками. Маркус не понимал и пристально следил своими цветными глазами за поспешными перемещениями директора по кабинету. Тот же, убрав плётку и сметану в шкаф, развернулся к ученикам: — В самом деле, Маркус, тебе пора на занятия. Отправляйся на урок, как-нибудь в другой раз мы обязательно договорим. Я запомню твоё решение. И будь так любезен, следи-ка за языком в моём присутствии, твоему отцу бы явно не понравилась такая речь. — Понял, — Манфред отвёл глаза, в это же время старательно извлекая воспоминания о том, какими словами отец ругался, когда читал статью из какого-то политического журнала. Правда, потом он рассмеялся и сказал, что именно поэтому он ненавидит политику. — Хлоя, проводи. Мне пора по кое-каким делам. Всего доброго, Маркус. Очень быстро оба оказались выпровожены из кабинета и сами не заметили, как оказались в коридоре, ведущему к лифту вниз. Директор стремительно ушёл куда-то совершенно в другую сторону, а Маркус и Хлоя, сохраняя неловкое молчание, ожидали, пока приедет красивый стеклянный лифт и вывезет их отсюда. Жаль, что на таком лифте нельзя взять и улететь в небеса, как в фильме про Вилли Вонку. Взять и улететь к папе в больницу, повидаться с ним, сказать всё, что так хочется и что беспокоит. Но этот лифт соглашался ездить только по вертикали, увы. По чёткой и выверенной гравитацией вертикали. Стеклянные двери сомкнулись за ними, Хлоя старательно держала дистанцию, собрав руки вместе и всё ещё глазея куда-то в туфли. Манфред не стал трогать её или как-либо прикасаться — большинство девчонок не особенно это любят. А потому он ограничился только вопросом: — Всё нормально, Хлоя? Не страшно? Она подняла на него спокойные и ясные глаза удивительного цвета осенних небес и слабо улыбнулась. Похоже, хоть какие-то вопросы подобного рода были ей категорически в новинку. Она торопливо скрестила руки на груди, поправляя воротничок платья. — Да, в порядке. Спасибо тебе. За это. Её голос слегка поскрипывал, оставляя за собой множество неразгаданных загадок и неотвеченных вопросов. Множество сомнений она сеяла одним лишь своим звучанием, и это неустанно вгоняло в тревогу. Какого девианта они поймали? Почему поймали, по какому поводу и откуда? Что такое «контрольная комната» и кого директор велел привести в кабинет? И почему, чёрт его дери, он велит кому попало бить свою дочку? Смурная тревога давила изнутри, не разрешая даже нормально вдохнуть и сказать Хлое что-то ободрительное. Похоже, что сегодняшний остаток дня Маркус ну никак не сможет сосредоточиться на занятиях. Он выскользнул из дверей стеклянного лифта, стремительным шагом направляясь в Восточный корпус, в столовую. Всё-таки историю он и без того знает неплохо, а от одного пропущенного занятия ничего не случится. Всё, чего Маркус хотел сейчас — напиться местного молока и нипочём не отступаться от своей правоты. Пусть директор из этой плётки хоть кнут соорудит. Наплевать. А молоко тут и правда вкусное, оно тут единственное, кажется, жасмином не воняет. Хлоя Камски же, оставшись на крыльце Центрального корпуса, села на ступеньки и молча заплакала. Ведь далеко не все дети такие, как Маркус. И далеко не все отказываются от сделки. Вечер подобрался как-то слишком быстро, а следом — комендантский час. Маркус плохо помнил, как именно это произошло, но практически сразу после столовой он обнаружил себя в Западном корпусе, крепко спящим на своей кровати. Подумать только, какая нелепость — спать днём в месте, где после девяти вечера тебе никаким образом нельзя покидать комнату. Более того, продрав глаза и осмотревшись повнимательнее, он неожиданно понял, что в комнате мало того, что находятся чьи-то чужие вещи, но ещё и чужой человек. Другой мальчишка. — О, ты проснулся. Привет. Смешной кудрявый паренёк лет 12-ти на вид прятался под одеялом на соседней кровати и старательно перебирал в пальцах небольшой красный попрыгунчик из матовой резины. Рассмотреть его получше в тёмной комнате было крайне сложно, особенно с учётом того, что тот частично прятался под плотным одеялом. Но мальчишка, кажется, довольно неплохо видел ошарашенное и сонное лицо Маркуса, судя по тому, как он негромко и потешно рассмеялся: — Уже поздно. Зря ты проснулся, лучше засыпай назад. Меня зовут Коннор, я твой новый сосед по комнате. Меня директор приставил, чтобы нам с тобой грустно не было поодиночке. Засыпай, говорит, лучше назад. Легко сказать, когда ты сам ещё не отошёл от мысли, что как-то ухитрился проспать большой кусок учебного дня, и теперь будешь валяться, видимо, в ожидании чуда, потому что сон слетел с башки мгновенно, стоило только завидеть Коннора. — Маркус. Как так получилось, что я вообще тебя не услышал? Когда ты пришёл? Да ещё и с вещами твоими. — Ну, комендантский час нельзя нарушать, так что я пришёл сразу после того, как уроки кончились. Ты спал тут, как убитый, а я не стал тебя будить. Ты ещё так смешно рот открыл, будто снег ешь во сне. Или беззвучно храпишь, — он перестал стучать попрыгунчиком об пол и спрятал его в ящик своей прикроватной тумбочки, окончательно укрывшись одеялом, — Давай завтра познакомимся как следует? Я много сегодня сделал, и теперь хочу спать, ладно? — Ну как знаешь. Я, наверное, попробую назад заснуть. Всё равно делать больше нечего. А зачем тебе попрыгунчик? — Манфред потянулся, выгнув спину, и тоже спрятался под своим одеялом. — Не знаю. Не могу без него. Директор говорит, я так сохраняю…как её, координацию. О какое слово мудрёное. Ладно тебе, Маркус, отстань. Я спать хочу, ладно? — Ладно, ладно. Извини меня. Спокойной ночи, завтра поговорим. Ночь подступила как-то совсем незаметно, оставив Манфреда наедине с самим собой и сегодняшними категорически неприятными мыслями. Коннор сладко спал, посапывая себе под нос и что-то периодически смешно бормоча. Темнота отступала, отдавая власть лунному свету, и очень скоро, осознав, что сна сегодня определённо ни в одном глазу, Маркус сполз с кровати. Комната пронизала его холодом, впиваясь в пятки при каждом соприкосновении с полом. Чёрт, и почему здесь каждую ночь такой страшный холод? Звенящая тишина прерывалась сопением новообретённого соседа. Подумать только, как же мило, ага, подослать новенького товарища по комнате, стоило только заговорить о Саймоне. Это ничего не изменит и не отменит, никогда. Ведь Маркус и только Маркус виноват в том, что Пэйл оказался в Северном корпусе. Если бы не он, то Саймон бы не заболтался и осуществил бы свой таинственный план. Впрочем, сейчас пилить себя за это не было никакого смысла. Манфред коротко и деловито шмыгнул носом, словно обиженный на внезапное похолодание в комнатах, и полез в шкаф за своим комплектом формы. Теперь тут висели другие наборы, а внизу стояли чужие туфли — вещи Коннора переехали сюда вместе с ним. На контрасте с пижамой форма неожиданно принесла долгожданное тепло, а ноги приятно разогрелись от соприкосновения с туфлями. Если немного расслабить слух, то можно услышать инспектора, который старательно шляется по верхним этажам вместе со своим фонариком. Если быть аккуратным, то есть все шансы выскользнуть через основной вход на улицу и не угодить прямиком ему в руки. Пальцы неслышно, почти бесшумно набирают знакомую комбинацию на замке — один, девять, восемь, четыре. Он остановился в дверном проёме и бросил свежий взгляд на по-детски посапывающего Коннора. Хотелось бы верить, что даже если он вдруг проснётся — ему хватит совести не стучать. Впрочем, наверняка он сейчас глазеет на прекрасные сны и вовсе не успеет проснуться до нужного срока. Дверь бесшумно закрылась, не нарушив ни единого кусочка баланса этого этажа и всего Западного корпуса. А Маркус Манфред сегодня определённо не был намерен спать. Тайны Северного корпуса сами себя не разгадают.