Частный пансионат имени Э. Камски

Когда Маркус покинул комнату, оставив спящего соседа наедине со сладкими снами, то практически сразу понял, почему ошибся, назвав эту самую комнату холодной. Хотя бы по той причине, что в коридоре, куда он неслышно выскользнул, замкнув за собой дверь, холоднее было определённо раза в два. Манфред коротко поёжился в тщетных попытках понять, кто и зачем так сильно выкрутил термостат в коридоре. Тут всё-таки не ходит никто, кроме инспектора. Может, это он делает, тот самый, который Саймона за ухо уволок? Такое возможно, учитывая, сколько тут всего про него рассказывают. Что он и детей и взрослых тут одинаково ненавидит, что в нормальном расположении духа его тут никто никогда не видел. Маркус не слишком-то доверял этим рассказам, даже если этот дядька и правда ненавидит здесь всех — слабое место есть у каждого. Его надо только найти и договориться с инспектором когда-нибудь. В любом случае, сейчас это не сильно беспокоило, шаги этого человека были неплохо слышны парой этажей ниже, он неприятно шаркал обувью, чем стабильно себя выдавал. А потому следовало пораскинуть мозгами, пока есть время, и выбрать хороший путь для выхода наружу. Холодный коридор, окутанный тёмным синим цветом, мягко поигрывал с сиянием луны, совершенно не давая никаких подсказок. Клавишная музыка, оказывается, ночью и правда не выключалась по какой-то причине, продолжая то ли успокаивать, то ли наоборот жестоко раздражать. Треугольники на стенах снова слегка подплывали в глазах, изнутри до сих пор подступала богопротивная тошнота. Отчего, почему? Маркус не знал, что-то изнутри начало умолять наконец выбраться на свежий воздух. Разумеется, это запрещено, запрещено слушать чужую музыку, бегать по ночам и пробираться туда, куда твой любопытный нос не звали. Другие дети говорили ему, что сперва все чувствуют себя неуютно, всех посещает тошнота из-за постоянного запаха жасмина на территории, всем тревожно без родителей и друзей. Но потом все свыкаются, поголовно, никаких исключений. Исключения прячутся в Северном, а потом выходят оттуда и больше никогда ничего не боятся. Но даже при условии, что нечто подобное якобы ощущали все, смешанные чувства невротично дёргали изнутри, неприятно, мерзко. Маркус нередко испытывал одну и ту же проблему, он всегда хотел слишком многого от себя же самого. Научиться рисовать как папа, разучить новые мелодии на фортепиано, разрисовать тот уродливый забор, что огораживал стройку недалеко от его любимого парка, цветными граффити. Узнать, что же не так с девочкой Хлоей и чем живёт и мыслит его новый сосед Коннор. Найти Саймона и наконец нормально поговорить с ним. Хотя, на самом деле, услышав первый пункт плана, отец вряд ли обрадовался бы — лишь снова покачал бы головой, спокойно улыбаясь и вновь объясняя, что копировать реальность, а тем более чужое её видение нет никакого смысла. Что до тех пор, пока ты не начнёшь интерпретировать её сам, ничего не выйдет. Маркус Манфред понимал, что это правильно, безусловно, это звучало слишком логично и одновременно странно, да. Вполне в папином духе. Просто следовало ещё немного потренироваться. Что ж, быть может, ему дадут такую возможность при поступлении в художественный класс? В конце концов, не эта ли школа славится по всему свету своей исключительной системой образования, которая даёт детям все необходимые им навыки? Ага, конечно. Наверное, посредством битья плёткой слабой девчонки с красной спиной. Рубцы, развернувшиеся на Хлое багровой сетью, отказывались выходить из головы, постоянно о себе напоминая. Если честно, юный Манфред не был уверен, что они не приснятся ему, если он всё-таки сумеет заснуть. Она тогда, помнится, сказала, что всё нормально, что беспокоиться не о чем, но вряд ли Маркус был бы собой, если бы так легко выбросил из головы подобное зрелище. Кто нанёс эти шрамы? Сам директор Камски, а может быть, другие дети, которым он предлагал схожую сделку? И вообще, почему она так покорно и спокойно отнеслась к своему же телесному наказанию? Вроде как не девятнадцатый век на дворе, почему для неё это нормально? Детей в современном мире уже давненько не бьют, кроме разных уродливых исключений, более того, это даже законом запрещено. Да, Маркус не раз читал конституцию своей страны, чтобы, если что, быть полностью осведомлённым о своих правах. Получалось пока не очень, да и в случае с поступлением сюда как-то не особо помогло, но он старался, отсюда и возникали все эти неприятные «почему». Вопросов было слишком много, и все они одинаково сильно подступали к горлу отвратительным комом тошноты. Жасмин и какие-то лекарства. Надо было сваливать на улицу. Как можно быстрее, чтобы прямо здесь не вывернуло милыми белыми цветами. Дверь, что находилась внизу, а также основной пожарный выход пришлось отсечь сразу — не вариант. Местный взрослый состав очень тщательно следит за ключами, а Рид, заступая на ночную вахту, запирает корпус изнутри, чтобы избежать побегов. А отправляться следом за Саймоном в попытке снести замок насильно совершенно не хотелось. Тем более, об этом они наверняка позаботились как раз после того самого дня, после Саймона. Окна, большие и широкие, с большими подоконниками, на которых при желании можно было даже лежать, тоже никуда не годились — они никак не открывались, не разбивать же всё-таки. Единственным более-менее здравым вариантом была дополнительная пожарная лестница, что эффектно обвивала корпус снаружи белыми ступенями. Вот только тут проблема была в том, что и дверь, ведущая к ней, оказалась безбожно заперта. Видимо, в случае непосредственно пожара открыть её должен был инспектор. Интересно, как тут вообще можно услышать пожарную тревогу, если в корпусах такое мощное шумоподавление? Маркус негромко фыркнул себе под нос, словно самого себя отчитав. Нечего было соваться в коридоры без всякого плана, как он вообще собрался выбираться? С другой стороны, откуда взяться хорошему плану, если не было никакой разведки? Разведками составляются карты и планы, так и только так. Этой мыслью, пожалуй, было бы весьма и весьма легко вдохновиться, даже если тревожащие воображение шаги инспектора стремительно поднимаются на твой этаж. И Маркус вдохновился, практически сразу шмыгнув за дверь своей комнаты и стихнув там, словно никого здесь не было вовсе. Не потому, что струсил. Не потому, что решил отложить разведку на завтра. А потому, что шаги инспектора, который, кажется, наконец перебрался на их этаж, отчётливо изменились. В лунной мягкой синеве раздался краткий щелчок фонарика, Рид на пару мгновений остановился и сменил темп, что было отлично слышно из-за самую малость приоткрытой двери. Если обход он вёл спокойно и размеренно, то теперь явно ускорился, шаги стали длиннее и суетливее, всё удаляясь и удаляясь от двух разноцветных заинтересованных глаз, что пялились на инспектора из темноты спальни. В голове блеснула короткая мысль — Рид делает перерыв, а стало быть, уходит куда-то курить. Нередко Манфреду доводилось углядеть его за этим процессом где-то в стороне от основного детского потока. Ещё бы, при детях-то дымить нельзя. Но если он уходит за этим наружу, то куда? Курить внутри помещений корпуса, а особенно жилого, было категорически запрещено, да и датчики дыма здесь работают так хорошо, что при активации быстренько сделали бы из инспектора мокрую курицу. Значило это только то, что один из выходов будет ненадолго открыт, вот только который из них? Маркус неслышно выглянул из-за двери, отчётливо наблюдая, как Рид, засунув руки в карманы большой синей толстовки, уходит в сторону лестницы, наверх, минуя пожарные выходы и не собираясь спускаться к главному входу. И только теперь маленького Манфреда наконец осенило — крыша. Самый быстрый вариант попасть на улицу, самый очевидный, там, где начинается пожарная лестница и находится много трансформаторных шкафов, за которыми спрятаться — раз плюнуть. Смуглое, чуточку заветренное лицо растянулось в довольной улыбке, выдав на щеках едва ли приметные ямочки. Ему нередко говорили, что у него очень светлая улыбка, и каждый раз он лишь отмахивался. Маркус не особенно умел принимать комплименты. Что-то внутри засветилось на радостях, он выскользнул из-за двери, окончательно её закрывая и не давая Коннору поводов, чтобы проснуться, и неслышно отправился туда, к лестнице. Наверх, точно по следам инспектора, нога в ногу. Наружу, на свежий воздух, прочь от этого запаха. Из Западного корпуса не так уж и часто кто-то сбегал, так что в каком-то смысле Гэвин имел право выйти на крышу и немного побыть наедине с собой. Ну, почти наедине. С тех пор, как Саймон Пэйл предпринял последнюю попытку, все спали спокойно, как маленькие рабочие пчёлы после трудного дня. Как правило, обычно дети спали сном тупоголовых мелких ягнят, восстанавливая потраченную за день физическую активность. Подумать только, и зачем в таком случае ходить туда-сюда по этому проклятому синему помещению, нарезая бессмысленные круги и едва ли сдерживая себя от того, чтобы пробраться в одну из пустующих спален и провести там вахту, глазея на разномастные сны? Хотя, если честно, здесь Гэвин слегка приукрасил. Сны он перестал видеть ровно с тех пор, как устроился сюда работать, и это бесило ещё сильнее. От этой школы было попросту не сбежать уже, между прочим, тринадцать лет. Подумать только, Гэвин Рид, подумать только, тебе уже тридцать шесть, а ты только и видел, что свою трижды проклятую школу-интернат, куда тебя забросили мать и отчим, а после — чужих сопляков, которые сейчас спят по своим кроваткам и в ус не дуют. Что-то внутри хотело выть от обиды, но вряд ли он был бы собой, если бы позволил подобное. Ничего, ничего, сигарета-другая — и навязчивое желание кричать в небо, пока оно не рухнет, исчезнет само. Оно всегда исчезает, когда лёгкие заходятся дымным кашлем при неправильном вдохе, словно за всё это время он так и не научился правильно затягиваться. Чушь собачья, не иначе. Ключи жалобно звенят в его пальцах, кое-как и неохотно впуская на тёмную в это время суток лестницу свежий воздух, пусть и слишком влажный сегодня. Более того, когда шуршащие шаги инспектора Рида соприкоснулись с бетоном крыши, а лёгкие вобрали в себя первый глоток воздуха, влага осела капельками во рту, чётко напомнив о том, как часто на леса, окружающие пансионат, спускается туман. Густой и непроходимый, из которого тоскливо торчали верхушки елей, слабо покачиваясь от еле заметного ветра. Словно большое молочное озеро разлилось по всему лесу, заняв своей частью, разумеется, и территорию школы. Сдавленный воздух, в котором жасмин перемешан с назревающим в перспективе дождём, пробрался в лёгкие. Гэвин презрительно фыркнул, словно упрекнув самого себя — пора бы за столько лет работы запомнить, что с наступлением осени такой туман здесь чуть ли не обыденность. Он всегда наваливается на школу осенью и весной. Мутные силуэты корпусов ленивыми колоссами прятались в дымке, а Центральный и вовсе растворился своей верхушкой где-то во всём этом размытом молоке. Футбольной площадки и беседки, очевидно, не было видно совсем, даже сторожка Андерсона как-то ухитрилась затеряться. И это при условии, что передвижение самого ночного сторожа было отлично видно — Хэнк подсвечивал свой путь в тумане достаточно мощным фонарём, стабильно обводя свой путь меж корпусов и осматривая всё вокруг на предмет нарушений. Гэвин закатил глаза, вспоминая свою последнюю перепалку с этим поехавшим стариком, и плюхнулся на бортик крыши, свесив ноги вниз и кутаясь в синюю толстовку с давным-давно истертой эмблемой своей школы. Это, пожалуй, было самое тёплое, что он мог сейчас себе позволить, кроме сигаретного дыма, что послушно потёк по дыхательным путям куда-то вниз, окутывая мозг точно такой же пеленой, что и мир снаружи. Уши мёрзли, а плечи сутулились, даже визуально напоминая о том, насколько ему не нравится тут находиться. Голову слегка мутило, слишком уж сильно стенки этой школы давили, даже выход на свежий воздух не выручал — словно колпак из мерзкого запаха плантаций распростёрся на километры вокруг и сдавливает голову. В такой ситуации табачный дым казался спасением. Можно было посидеть ещё немного, ни на чём не сосредоточившись — дети не бегут, детям плевать. Они спят, потратив за день ровно столько сил, чтобы вырубаться к девяти часам, как попугаи. Всё-таки в этом плане программа директора работала идеально, грех было жаловаться. Западный корпус послушно притихал после девяти и вплоть до утра. А за мелких ублюдков из Северного Гэвин не в ответе, и, к счастью, в ответе никогда не будет. У них хватает своих уродов, курирующих девиантов. Гэвин Рид неторопливо лёг на спину, ощущая прохладный бетон крыши, и закрыл глаза, убирая дымящуюся сигарету в сторону. Желание ненадолго отключиться от мира было чересчур сильным, а спазм, что старательно подступал к горлу из-за цветочного запаха, не способствовал улучшению ситуации. Бесит. Чудовищно бесит. — Мяяаау, — раздался протяжный знакомый голосок где-то около правой руки. Мягкое меховое прикосновение привычной бестолковой кошачьей башки поднырнуло под ладонь, интенсивно ласкаясь и требуя внимания. Это нечто, обладающее удивительной способностью находить своего владельца всюду, где бы тот ни залёг, носило имя Лола. Престранное животное, которое Гэвину хватило ума подобрать где-то около трёх лет назад в местном пригороде. На месте Хэнка Андерсона, что нынче ездит туда за разного рода вещами, был какой-то другой сторож, которому в тот день прихватило сердце. И Гэвин был вынужден его сменить, сев за руль здоровенной фуры и отчаянно борясь с соблазном свалить навсегда и никогда не возвращаться. Разве только тот факт, что его трудовой договор сейчас находится где-то у директора, а там условия неразглашения методик пансионата. Без договора он прикован к этому месту, и эта мысль угнетала сильнее, чем та, что вещала заветное «А куда ты пойдёшь?». Кажется, примерно тогда он и обнаружил в пригороде мелкую зверушку, которую какая-то старуха отдавала в хорошие руки, как это принято говорить. Камски согласился на это своеобразное удочерение при условии недопуска кошки к детям, беспомощный комок пищащего меха обрел имя и стал верной спутницей инспектора. Это была особенная кошка — белая, с беспорядочно натыканными по спине и морде рыжими пятнами и максимально бестолковым взглядом голубых раскосых глаз, что смотрели в диаметрально противоположные стороны. Одно ухо было безобразно порвано после того, как Лола как-то раз покинула территорию и попыталась контактировать с дикой природой в виде белки. Да, она была самую малость глуповатой — если быть точнее, тупой на голову. Порой инспектор думал, что её воспитали собаки, настолько у неё отсутствовали всяческие «кошачьи» заморочки. После вспоминал, как Тина Чэнь, учительница искусств, на перекуре в шутку назвала его собакой, и смеялся куда-то в себя. У этой женщины было своеобразное чувство юмора. Хорошее, но своеобразное. — Чего тебе надо, чудовище? Сопляки спят, приставать не к кому? Пальцы привычно принялись чесать мягкий меховой лоб, вслушиваясь в звонкое мурчание чересчур ласкового зверька. Честно говоря, несмотря на её странный характер, он ещё ни разу не пожалел о том, что завёл себе такую смешную спутницу. Лола отличалась почти собачьей верностью и ходила за инспектором хвостиком, умея найти его везде и прийти тогда, когда настроение просто ни к чёрту. Да, порой она ластилась к детям из-за своей природной любви к человечеству, но точно знала, кто именно для неё главный человек. Лола послушно мурлыкала, мягко трогая свалившегося на бетон крыши хозяина холодной лапой. — Ну конечно, конечно. Нечего хныкать, Лола, ещё часа два — и спать пойдём. Как будто эти сопляки куда-то побегут под утро, пересажали уже всех диссидентов. Ничего с нас не станется, если уйдём пораньше. Погляди вон лучше, какой туман сегодня, — он снова сел, слегка хрустнув спиной, медленно потянулся и устремил взгляд куда-то прочь отсюда. Куда-то далеко. Возможно, в родной Коннектикут. Возможно, в уже не такой родной, но близкий Детройт. А может, куда-то в сторону дома своей матери, которую он не видел с момента окончания школы. Тишина тяжким облаком висела над пансионатом. И тем ярче на фоне свинцово-молочного затишья прорвался странный звук. Шероховатый, неприятный, будто что-то или кто-то решил неожиданно шаркнуть ногой по бетону. Следом заставил инспектора дёрнуться негромкий одиночный стук об одну из натыканных тут трансформаторных будок-шкафчиков. Гэвин выдал мученический стон. Похоже, что Лола снова потеряла ориентацию в пространстве, такое с ней время от времени случалось. Не усмотрела, вписалась своим плоским носом в будку. — Блять, Лола. Ещё в следующий раз внутрь залезь, — лениво вставая, пробормотал инспектор скорее самому себе, чем кошке, — Ладно, ладно, отнесу тебя в комнату, только не делай так больше. Иди сюда, давай, жопа пушистая, где тебя… — Мяаау? Лола сидела в непосредственной близости от своего владельца и смотрела на него с нескрываемым интересом — кого это он собирается в комнату относить? Взгляд инспектора, сперва наполнившийся искренним недоумением, а после — подозрением, проскользил в сторону открытой двери в помещение корпуса. Как бы ни хотелось верить, что все малявки сейчас спят ангельским сном, что-то или кто-то шуршало ногами о бетон. Подхватив одной рукой кошку под живот, а второй поспешно вышвырнув сигарету с крыши вниз, Гэвин поспешными шагами скрылся за дверью. Следовало выяснить, кому это вдруг в голову ударила мысль о нарушении комендантского часа. Плевать на эти сигареты. Всё, что валяется внизу, спишут на старика-завхоза, он ведь тоже время от времени дымит. Сейчас было важнее отловить мелкого наглеца с поличным. Впервые в своей недолгой жизни 13-ти летний Маркус ощутил, как у него выпрыгивает сердце. Быть может, не так буквально, как это могло прозвучать, но весьма и весьма ощутимо. Похоже, что само мироздание в этот момент пришло ему на помощь, позволив инспектору позабыть о наличии пожарной лестницы, на которую Манфред панически сполз, чуть ли не вслух проклиная себя за неловкость. А ведь ещё немного — и один случайный шорох подошвы о бетон мог бы доставить массу проблем. Маркус не нервничал настолько сильно с тех самых пор, как впервые подрался со своим сверстником на незавершённой стройке, чуть не угробившись попутно. Так и простоял, должно быть, минут десять, закрыв рот обеими руками и стараясь не дышать. Меньше всего хотелось бы обернуть провалом первую свою вылазку. И только потом, осознав, что мистер Рид благополучно испарился где-то в недрах здания с прекрасной шумоизоляцией, он наконец позволил себе торопливо полететь по белоснежным металлическим ступеням туда, прочь, в глухой туман, что приятно расстелился по всей территории и окружающему лесу. Даже вездесущее чувство тошноты, что после выхода наружу должно было лишь усилиться, на поверку слегка отступило от частого дыхания. Ощущение, что изнутри вот-вот полезут белые цветы, мгновенно растворилось. Последнее, и немаловажное — не угодить под горячую руку завхоза, но его приближение было очень хорошо заметно по характерному длинному лучу фонаря, которым тот освещал себе путь в тумане. Бег, быстрый, громкий, звонко отбивающийся каждым своим шагом о белоснежный металл. Пальцы, что послушно скользят по сопутствующим перилам. Весь он по-своему контрастировал с этим стерильным зданием и всем, что ему принадлежит. Такова, пожалуй, и была суть Маркуса Манфреда в мире вокруг него — он контрастировал. Выделялся на фоне, задавая неуместные вопросы, порой посмеиваясь, когда этого делать не следует. Громко рассуждая на темы, за которые обычно на детей принято шикать. И, что самое очаровательное — никогда не осознавал этого контраста. Даже внешнего — смуглый, пошедший своими причудливыми мулатскими чертами в покойную маму, получивший от неё же удивительный ген гетерохромии, тёмные веснушки по щекам и вечно шершавые руки. Так или иначе, всего этого он не видел, глядя на себя в зеркале по утрам. Видел себя целиком, себя, которому можно улыбнуться в знак поддержки и практически тут же позабыть. Ему куда интереснее был мир снаружи. Молочный туман, повисший над землёй настолько плотно, что даже другие корпуса было видно лишь очертаниями. Потешная кошка инспектора, что смотрела на Маркуса раскосыми глазами, но не выдала его ровным счётом ничем. Луч фонаря завхоза, что прорезал пелену белой дымки где-то в другой стороне двора. Жутко выглядящая в ночи вышка Центрального корпуса. А особенно скульптура, которую, судя по рассказам других, заказал лично директор и велел поставить перед этим самым Центральным. Бог знает, что именно она изображала, витиеватое абстрактное нечто, на которое даже отец, наверное, покосился бы с лёгкими нотками сомнения. Выточенный из чёрного глухого камня, «Катарсис» в такое время суток, да ещё и с учётом тумана, внушал лёгкий первобытный ужас. Кажется, это чудовище из мира скульптуры даже преподаватели не любили. Чёрные туфли от формы пансионата слегка теснили, но весьма уверенно несли своего владельца туда, в давным-давно намеченную «запретную зону». К Северному. К белым дверям, сливающимся с фоном, за которыми без следа исчез Саймон. И многие-многие другие, помимо него. Ведь нередко случалось так, что сюда попросту сплёвывались ненужные, неудобные, неуместные дети. Те, что не готовы смириться со своим положением. Все они там, за белой дверью, осталось только пройти буквально несколько метров и влезть внутрь. И, стоило только буйной голове Маркуса начать соображать, каким именно образом это сделать, если дверь очевидно будет заперта изнутри, да и работники корпуса рады вряд ли окажутся, как что-то, пусть не тяжёлое, но однозначно крепкое, пришлось прямо ему по затылку со всей возможной силой. По крайней мере, с той, что была возможна для толстой еловой палки, которую сжимала в руках его маленькая обидчица. В голове зазвенели колокола, ненадолго Маркус схватился за виски, пытаясь не позволить себе утратить концентрацию. Негромкий, задавленный насильно рык за спиной, коим сопровождался удар, принадлежал девчонке. И, кажется, останавливаться она не была намерена. Второй удар, третий — и все по голове, в итоге вынудили Манфреда свалиться на траву в безмолвной потасовке — оба прекрасно понимали, что будет, если привлечь к драке хоть немного лишнего внимания. Девчонка, чьи черты расплывались в глазах, уже собиралась забраться на него сверху и продолжить экзекуцию, но неожиданно остановилась и, мигом растеряв всю свою решительность и боевой дух, отступила на пару шагов. — Ой. Ты, кажется, не староста. Только теперь, наблюдая за тем, как окутанные туманом силуэты всего вокруг понемногу упорядочиваются обратно из состояния оптических иллюзий, Маркус сумел приподняться на руках и рассмотреть её. По крайней мере, она перестала его лупить, а это уже хороший знак. Его бравой обидчице на вид было где-то около десяти лет. Своим внешним видом, признаться, она напоминала ему собирательный образ всех девочек-бунтарок и озорниц, что он только видел в книжках и кино. Две толстые огненно-рыжие косички, курносый чуточку нос, нахально вздёрнутый даже в приступе неловкости. Яркая красная уличная шапка не по размеру, что плотно покрывала макушку. Ясные, блестящие ореховые глаза и покусанные напрочь губы, порой неровно разделённые трещинками. Венчали образ потрёпанный чёрный свитер, уличные штаны серого цвета и джинсовая юбка, которая почему-то была надета поверх них. Сомнений не оставалось — перед ним настоящий маленький девиант, ведь только они среди всех учащихся не имеют собственной формы. Маркус до сих пор не знал, почему, не так и много времени было на исследования. В испещренных ссадинами и синяками руках девчонка крепко сжимала своё импровизированное оружие — обрезанную от лишних игл еловую ветку. — Какой ещё староста? — он неловко потёр ушибленную голову, чуть виновато улыбаясь, пытаясь сгладить конфликт ещё до его начала, — Ты кого-то тут ждала что ли? — Уж точно не тебя. Я думала, это Стерн тут шарится. Если он настучит — плохо будет. А тут ты зачем-то шляешься, мочалка, — в голосе засквозила явная обида, похоже, внутри себя она уже придумала повод для гордости перед друзьями, а тут такой форс-мажор. Правда, руку помощи собственной жертве она в итоге всё равно протянула, помогая тому встать с земли. — Если ты про Коннора Стерна, то он спит сладким сном. По крайней мере, спал, когда я уходил. Он мой новый сосед по комнате, только сегодня подселили, — мышление в голове Маркуса постепенно нормализовывалось, давая понять, что всё в относительном порядке. Более того, даже несмотря на пару ощутимых синяков и шишку в области затылка, эта девочка почему-то казалась ему милой, отдалённо напоминая небезызвестную Пеппи из историй Астрид Линдгрен. То ли своим смешным нравом, то ли косичками — Маркус ещё не успел понять. — А что ж ты тут такое делаешь, что он может на тебя настучать? Уверен, с Коннором можно договориться, чтобы он не болтал о том, где ты носишься в позднее время. — Ага, ага. А потом готовиться к кабинету директора и тому, что он болтает. Или к Перкинсу, чтобы ещё и по рукам линейкой побили, — девочка через силу сплюнула на землю, видимо, пытаясь показаться крутой, — Он слишком «хороший мальчик». Нечего с ним болтать, запомни. Может, он уже проследил за тобой, пока ты шёл. Ему-то всё можно, за нарушения сна ничего не будет, — она досадно опустила взгляд, сердясь куда-то в землю. — Ладно, ладно, это я понял. Но ты сказала «настучит на нас». Хочешь сказать, что ты тут не одна? — Ага. Не одна. Буквально из ниоткуда в их диалог вклинился новый голос, а следом — новый собеседник. Им оказался чернокожий парень лет 14-ти отроду, со слегка нетипичными для своей расы чертами лица и острым взглядом тёмно-зелёных глаз, спрятанных под круглыми опрятными очками. Аккуратно вычесанные смольно-чёрные короткие волосы, явно подросшие от своего изначального «ёжика», довольно уверенный вид, спокойствие и даже довольно искренняя улыбка на лице. Он поспешно кутался в фиолетовую, слегка дутую куртку с капюшоном, переминаясь с ноги на ногу от лёгкого похолодания. Ещё один девиант. И, похоже, исключительно позитивно настроенный. Что-то внутри Маркуса послушно ухнуло успокоившейся совой — всё нормально. — Ей-богу, сколько раз мы с тобой про это говорили? — он с ходу взял за плечи свою маленькую подругу, внимательно заглядывая ей в глаза, — Зачем кого попало палкой дубасить? — Заткнись. Я думала, что это Стерн тут ходит. Он бы разболтал, что мы тут делаем, — кажется, девочка и вовсе словила приступ стыда, который отчаянно старалась перекрыть попытками огрызаться. Видимо, подобный стиль общения был её жизненным кредо. — Да даже если бы это был Стерн, нам никто не давал право его палкой бить по башке. Он просто дурак, вот и всё, что его теперь, бить за это? — он покачал головой, почти сразу сдаваясь и податливо обнимая явно сердящуюся спутницу. Уверенный, но слегка смурной взгляд вернулся к Манфреду, и парень протянул тому руку для рукопожатия, всем своим видом выражая спокойствие и безмятежность, — Я Джош, а это Норт. Ты уж прости, что так обознались. Сам понимаешь, нам всем тут не особенно позволено шастать. — Маркус, — он приветливо улыбнулся в ответ и поспешно пожал протянутую руку, — А что это такое важное вы тут делали, если не секрет? В разговоре ненадолго повисла пауза, Норт и Джош поспешно переглянулись, словно молча договариваясь о чём-то. В конечном итоге последний легонько погладил девочку по плечу и выдал их, судя по всему, совместный ответ. — Хотели вычислить, через какую такую дыру в заборе сюда время от времени кошки приходят. Их тут инспектор подкармливает, они аж из чужих домов прибегают. Мы подумали, что если кошки могут миновать капитана и его людей, то и мы сможем, по их путям. Я пошёл искать дыру, а Норт взяла палку и осталась на стрёме, мало ли что. А тут ты объявился, — Джош негромко рассмеялся, кажется, совсем не чувствуя угрозы вокруг, — А, кстати, почему? Тебе тут что понадобилось? Откровение за откровение — этот постулат Маркус посчитал довольно справедливым, а потому не стал медлить с ответом. Плёнка тумана медленно, почти незаметно сползала куда-то в сторону лесов, пряталась между деревьев, поддаваясь медленно, но верно подступающему рассвету. — Я собирался пробраться в Северный и понять, что там творится. У меня недавно соседа по комнате туда увели, а потом прислали Коннора на замену. И я бы хотел узнать… — Саймона! — чересчур громко и по-своему уверенно выдала Норт, перебив и в то же время закончив его мысль, — Саймона, да? Он сказал тебе что-нибудь перед тем, как его увели? — Ага. Сказал мне идти за музыкой и искать что-то, что называется «Иерихон». Знаете, что это? И снова все трое притихли, поддаваясь странной магии недавнего знакомства. Они не могли доверять друг другу, пусть и безумно хотелось. Пусть в этом мальчишке с разными глазами внешне не было ничего плохого. Почти никто в этой школе не доверял чужакам. Впрочем, Норт это надолго не задержало, вёрткие руки только в одной перчатке без пальцев поспешно извлекли из большого широкого кармана свитера блокнот и огрызок карандаша. Закусив губу, девчонка принялась поспешно набрасывать что-то на листе бумаги, быстро, но максимально понятно, чтобы не вызвать потом никаких вопросов к себе. Где-то вдали начинал маячить фонарь ночного сторожа, мистера Андерсона. Если сам он довольно-таки рассеянный, то его собака запросто может учуять неспящий отряд, а потому действовать следовало быстро. — Вот, держи, — Норт буквально впихнула Маркусу в руки готовый рисунок, на котором было изображено неказистое подобие лабиринта с чётко выверенной стрелкой-направлением, ведущей куда-то в центр композиции, — Залезешь в вентиляционный ход Северного, он будет открыт. Потом по стрелкам, как на картинке нарисовано. Музыку в вентиляции слышно, а в здании — нет, так что ползи себе и ползи, пока слышишь. Если кому-то выдашь — башку расколочу. — До встречи, чел, — мягко улыбнулся Джош, беря Норт за руку и оглядываясь, — Сторож идёт, расходиться надо. Иди-ка лучше в Западный и поспи нормально, а нам обратно надо. Недавно один наш служащего убил, и нас теперь дополнительно перепроверяют по ночам. — Пока-пока, мочалка! — хихикнула напоследок Норт, думая о чём-то своём. — В каком смысле убил? — Маркус сам не понял, как так быстро повысил голос, но парочка практически мгновенно растворилась в остатках тумана. Кричать вслед было не только бесполезно, но ещё и бестолково, звуки всё-таки даже через туманную пелену до Андерсона долетят. Оставалось только крепко прижать к себе полученный листок и торопиться обратно. В сладко спящий Западный корпус. К возможно не такому уж и спящему Коннору. Честно говоря, в последние несколько дней Кэра совершенно растеряла любой счёт времени. Вряд ли сделать это под влиянием обстановки пансионата было чем-то сверхсложным — запахи, звуки и общая атмосфера серьёзно давали о себе знать. Клавишная музыка ласкала слух, жасмин обволакивал нервные окончания, а мягкие и доверительные разговоры с директором лишь дополнительно окутывали мозг сладкой дымкой. Да и наблюдать за тем, как подобные перемены обстановки сказываются на Алисе, было одно удовольствие. Буквально за полторы недели пребывания в пансионате сестрёнка завела себе нескольких друзей, любимого учителя, разбудила в себе давным-давно забытую любовь к собиранию паззлов и бегу на выносливость. Она много смеялась и становилась всё более и более открытой прямо на глазах, возвращаясь от директора каждый раз всё более и более гордой и попутно жуя подаренную клубнику. Стоило девочкам только как следует вклиниться в занятия и общий жизненный ритм, как дни начали мало-помалу сливаться в один гигантский день, запутывая в событиях и внушая желание как можно больше спать. Учитывая, что этого Кэре Уильямс определённо не хватало в жизни снаружи, она не жаловалась и послушно пила вечернее молоко, отключаясь в девять вечера, словно попугай, на которого набросили тёмную ткань. Разве только порой кошмары отравляли её медовый сон, но об этом всегда было можно поговорить с мистером Камски. Директор очень сильно ценил доверие к себе и всячески его поощрял. Мисс Картлэнд, что вела биологию, счастливо разулыбалась, получив в свой класс новую мордашку, а учёба почему-то начала приносить плоды без больших усилий. Кэра только и успевала, что диву даваться. Единственной серьёзной и отравляющей происходящее проблемой оставался договор. Та самая проклятая бумажка, что не позволит им с Алисой остаться тут до совершеннолетия. Бумажка, что по закону отправит их обратно, в дом отца-психа, от которого снова придётся прятать деньги. Пользоваться телефонами здесь было категорически запрещено кому бы то ни было, помимо старшего состава, а потому голубая мечта Кэры о том, чтобы связаться с мамой, проваливалась, не успев даже сформироваться. Пожалуй, именно то, как избежать возвращения домой, оставалось предметом, что занимал все её мысли, помимо Алисы. Даже сейчас, когда она, послушно переодевшись вместе со всеми в белоснежную физкультурную форму, одинаковую для всех, прихватила себе собственную ракетку с воланчиком и отошла ото всех подальше, чтобы немного сконцентрироваться и потренироваться. Зои, её напарница по парным играм, сегодня почему-то задерживалась, и, даже не став что-либо объяснять учителю, мистеру Эвансу, Кэра осталась в статичном одиночестве, набивая воланчик сама с собой. Невелика потеря. Мистер Эванс ничего вокруг не видит, кроме своей бороды, стильного хвостика на голове и вездесущего парнишки по имени Маркус, что уже который урок его достаёт. Как-то раз этот смуглый мальчуган напрямую высказался о том, что Эванс слишком сильно перегружает девочек, в чём не соврал. С тех пор эти двое категорически не ладят. Воланчик неравномерными, рваными движениями соприкасался с сетью ракетки, даже разминаться с самой собой было неудобно, а остальные уже разбились по парам, в меру разрозненные друг от друга. Эванс крутился где-то в стороне, не обращая ни на кого внимания, а осенние листья мягко падали по одному, знаменуя вплотную подступивший сентябрь. — Прости, ты не возражаешь? Этот голос был для Кэры, если честно, совершенно чужим. Она вообще не помнила, чтобы ей доводилось подобное слышать. Низкий, словно резко и не так давно сломанный, он звучал равномерно, без какого-либо намёка на скачки интонаций. Это было чертовски странно. Такие голоса вообще у кого-либо бывают? Воланчик оказался безвозвратно упущен, безвольно упав в бережно и аккуратно постриженную завхозом траву, и только лишь нагнувшись за ним, Уильямс получила возможность встретиться с обладателем такого странного тембра. Их руки пересеклись, невольно соприкоснувшись пальцами на воланчике, и тут же друг от друга отпрянув, словно напуганные внезапной встречей котята. Отдалённо своим видом чернокожий парень, что воздвигся напротив неё, чуть неуверенно протягивая потерянный предмет игры, напоминал то ли высокий платяной шкаф, то ли и вовсе совсем недавно выросшего медведя. Пусть белая физкультурная форма и выдавала самую что ни на есть прямую принадлежность к пансионату, но раньше этого мальчика она не видела в принципе. Хотя, казалось бы, на столь габаритную персону было сложно не обратить внимания. Причудливо выстриженная голова с выбритыми висками с двумя чёткими полосами с каждой стороны, широченные плечи, крепкая фигура, на которой белая форма смотрелась так, словно меньше на размер, чем нужно. Спокойный и достаточно равнодушный взгляд, устремлённый нежно-карим светом куда-то в никуда. Парень навевал ассоциации с джазом и закрытыми заведениями, полными дыма. Почему-то Кэра почти сразу подумала, что такой голос, наверное, мог бы просто замечательно петь. Он поигрывал ракеткой, то ли ожидая ответа, то ли попросту залипнув куда-то в пространство и не реагируя на окружающий мир. — Не возражаю. Мне всё равно играть не с кем. Игра равномерно и неслышно потекла, разрывая и без того не стойкую тишину периодическим стуком воланчика. Должно быть, со стороны эта картинка смело могла бы равняться на какой-нибудь рекламный постер о счастливой подростковой жизни. Солнечный свет, вечнозелёные ели где-то поблизости, слишком зелёная для этого времени года трава. Подумать только, во всём остальном мире она уже где-то месяц-полтора должна быть естественно-жёлтой. Одна только мысль об этом навевала Кэре ассоциации с теплицей, в которой преспокойно подрастают клубничные ягоды круглый год. Оба сохраняли деликатное молчание друг с другом, то ли волнуясь, то ли просто не считая нужным начинать диалог. Должно быть, именно поэтому она, полностью улетев в свои мысли и рассуждения, даже и не поняла, что давным-давно застопорила на нём свой взгляд, очевидно внушая просто жуткую неловкость. Незнакомец ничего не говорил до поры до времени, аккуратно и очевидно не в полную силу подавая удар за ударом — неудивительно, если бы он приложил к этому все свои возможности, то волан, наверное, улетел бы далеко за территорию школы. Деликатно и вежливо, словно танцевал вальс и умел это с пелёнок. Чем больше Кэра смотрела на него, тем больше возникало вопросов без ответов. Почему она прежде его не замечала? В котором классе он числится? Почему его форма так до странного потрёпана? Что не так с его взглядом и поведением? Как его вообще зовут? — Я о тебе слышал, — голос паренька так неожиданно раздался посреди игры, что врезался в уши Уильямс на полной скорости, заставив вздрогнуть и едва ли не упустить свой удар, — Это ведь ты из детского дома. Должно быть, было нелегко. — А? Да, да, нас сюда вместе с сестрой привезли. Странно, что ты знаешь, вроде как личные истории не разглашаются, — впрочем, практически сразу Кэра поняла, что претензия дурацкая. Среди детей и подростков слухи разлетаются быстрее, чем грипп в детском садике. — Не обращай внимания. Слышал от кого-то. А ещё слышал, что ты не хочешь возвращаться домой, к своему отцу. Это правда? Вот теперь заданный в лоб вопрос всё-таки заставил её не только утратить из вида волан, но и полностью прекратить игру. Тонкие брови девчонки резко сдвинулись, она собралась с мыслями и поспешно приблизилась к чужаку, стараясь сымитировать книжное выражение «впилась взглядом». Она не была уверена, что у неё это получается, но попытаться показать свою серьёзность следовало. Всё-таки об этом никто посторонний знать уже не мог. — Я рассказывала об этом только мистеру Камски. Какого чёрта? Ты не можешь этого обо мне знать. Кто ты вообще такой и как твоё имя? Ты уж меня прости, но я вынуждена волноваться. — Мне нельзя было говорить это так резко. Прости меня, Кэра, — даже её имя, что неудивительно, он тоже знал, выдавая его так, словно они двое знают друг друга с детства, — Видишь ли, я хочу тебе помочь. И тебе, и твоей сестре. Помочь сбежать отсюда, из этого проклятого места. Она немного помолчала, стараясь переварить всё происходящее в голове. Эти двое говорили негромко, возможно, со стороны их было бы реально принять за одноклассников, заболтавшихся о том, кто сегодня забыл сумку в аудитории химии. Если, конечно, чужак ещё чем-то походил на школьника. Интересно, так сколько же ему по итогу лет? — Мы не собираемся бежать. Алисе здесь хорошо, да и я на поправку иду. Вопрос в том, что нас ждёт потом, когда нас отсюда выпустят. Тогда по решению суда мы отправимся домой, а я даже не могу связаться с мамой. Это ужас какой-то. Не знаю, откуда тебе это известно, но я…честно, я ничего не могу придумать. Да и не очень-то хочу. У меня словно мозг набух от расслабления, — аккуратное откровение вылетело из её губ само собой, Кэра едва ли успела удивиться тому, как сильно эта обстановка развязала ей язык. Быть может, дело в том, что ни друзей, ни подруг она здесь так и не обрела? Имея с самого начала проблемы с социализацией, Уильямс попросту стеснялась взаимодействовать с окружением и говорить помногу. — Слушай меня, пожалуйста. Это место скрывает многое, о чём не знает не только внешний мир, но даже многие ученики. Если ты поможешь мне разобраться в этом, то я помогу тебе и твоей сестре. Помогу отыскать вашу маму. Поверь, мне это ничуть не менее важно, чем тебе. Странно было слышать слова такого заговорщического содержания голосом совершенно равнодушного и спокойного человека, которого, кажется, собственный расстрел бы не побеспокоил. Сердце Кэры нервно и торопливо билось, а тревога нарастала всё сильнее, как и всяческие вопросы. Ответов не будет, если она сама не захочет их получить. — Что мне нужно сделать? Чужак слегка склонился к ней, наконец чуточку поумерив разницу в росте, и, вцепившись обеими широкими ладонями в её плечи, быстро и равнотонно заговорил, время от времени зыркая куда-то в сторону мистера Эванса. Впрочем, тот пока что старательно мурыжил её сверстниц. — Сегодня, через двадцать минут после комендантского часа, ты должна будешь пролезть в учительскую комнату в Восточном. Туда, где Перкинс заседает. Не в саму комнату, а в коридор к ней. И внимательно слушай то, что будут говорить в кабинете. В это время директор делает финальный обход перед тем, как идти спать. Не вздумай пить молоко вечером, и чай тоже не пей. Как только всё послушаешь, в ту же ночь напиши мне записку. В ней должно быть написано «Зона 310, Л.Т». Эту записку просунешь в дверь, которая ведёт из столовой ко второму выходу наружу. После этого сразу идёшь спать и никуда не поворачиваешь. Запомнила? Задача, честно признаться, в таком изложении выглядела слегка недостижимой. Нарушив комендантский час, попасть в другой корпус, подслушать там разговор, оставить странное послание и вернуться, попутно никому не попавшись? От одной мысли об этом становилось дурно, но подозрения и глухая тревога просыпались в ней пусть и не сразу, но довольно-таки надёжно. И слова незнакомого странного парня также могли легко этому способствовать. — Что значит вообще эта записка? Что такое «Зона 310» и «Л.Т»? — единственное, что она смогла выдать в ответ после такого странного списка требований. — Про Зону ты потом узнаешь, если всё сделаешь правильно. А Л.Т. — это мои инициалы. Лютер Торрес. Приятно познакомиться, — он протянул мощную ладонь, но, стоило Кэре попытаться пожать руку в ответ, он лишь чуточку, символично, будто остерегаясь, сжал её пальцы и тут же выпустил. Словно боялся повредить, — Сделай это, если ты хочешь помочь сестре. Только теперь, стоило рукам как следует соприкоснуться, Кэра сумела присмотреться к его запястью и подавить испуганный вдох. Вена, скрытая глубоко под тёмной кожей, была покрыта жуткими, слегка опухшими узорами из следов от иглы. Не так уж и давно нанесённых, словно всего лишь несколько часов назад. Даже на его коже вена необычно чётко выступала, ощутимо пульсируя в замедленном ритме. Хотелось бы спросить, но почему-то все слова куда-то исчезли. — Хорошо, Лютер. Я сделаю, но не могу гарантировать, что у меня получится, — Кэра поспешно склонилась к земле, чтобы подобрать наконец позабытый волан, — Я всё-таки тебе не разведчик и не староста, чтобы гулять тут по ночам, могут и пойма… Вот только стоило Кэре Уильямс выпрямиться обратно с желанием продолжить игру и вновь остаться один на один с новыми размышлениями, как Лютер пропал, исчез без единого следа, словно перенесшись в другое место. Хотя, казалось бы, такого здоровяка не заметить было бы трудно. Она отчаянно опустила руки, стискивая в пальцах принадлежности для бадминтона, и беспомощно попыталась собраться с мыслями. — Уильямс! Долго там стоять собираешься? Я не для того свою работу бросил, чтобы вас тут по одной дёргать! — гаркающий, словно озлобленный общественный активист с гриппом, мистер Эванс довольно-таки быстро опустил Кэру с небес на землю. Кажется, на площадку наконец-таки явилась Зои, из-за которой найти напарника по игре просто не получалось. Игра снова потекла своим чередом, Зои посмеивалась и умильно болтала о том, что ей снилось сегодня, о том, почему она опоздала и о том, как же сильно директору Камски идёт красный цвет. Ещё бы, буквально в первый день их знакомства выяснилось, что Зои безнадёжно в него влюблена. Таких девочек, а то и девушек, здесь было навалом. Те, что смотрели на него с придыханием, строили глазки, падали в обморок от его льстивой манеры речи и полностью подчинялись его словам. Кэра чувствовала себя странно на их фоне. Тревожно, мерзко. Словно её неожиданно облили из лужи. Но, по крайней мере, именно она знала, что собирается делать сегодняшней ночью.