Частный пансионат имени Э. Камски

Надо сказать, что избежать наказания за несвоевременный уход в кровать здесь было полегче, чем выбираться из корпуса посреди ночи. Хотя бы потому, что в определённое время у любого из учеников есть возможность спрятаться как следует, периодически замирая в ближайшем укрытии, слыша чьи-то неожиданные шаги. А если также учитывать то, что маленькая Алиса как следует напилась молока, то и вопросов от неё не последовало — когда они попрощались до утра, малышка так неприкрыто зевала, что не было сомнений — она отправилась к себе в комнату, чтобы смотреть яркие детские сны вместе с остальными. Что-то внутри Кэры ещё тогда начало волноваться о природе и составе чудодейственного молока, после которого начинаешь валиться с ног и падать в сладкие грёзы, будто бы по волшебству. Его здесь принято пить каждый вечер, либо натуральное, либо соевое, и пусть ты трижды его не любишь — это обязательно. Впрочем, обычно она предпочитала задаваться вопросами надолго только в том случае, если найти на них ответ представляется сколько-нибудь возможным, а в этот раз ей так не повезло. Природу этого молока, к сожалению, было не распознать, по крайней мере пока, а потом и вопрос откладывался пока что в неведомые дали. Или, быть может, она просто не хотела признавать странность происходящего? В конце концов, сама она засыпала как ягнёнок буквально после одного стакана. Как в тот раз, после ночи кошмаров, всего один стакан помог ей наладить сон почти сразу и рухнуть в беспамятстве, без единого сновидения, в синюю мглу. Если бы в итоге это оказалось правдой, вряд ли бы она удивилась — такой механизм самозащиты для Кэры был совершенно нормальным. Она нередко закрывала глаза и предпочитала не замечать то, что пугает её или рушит мир, в котором ей так хотелось бы жить. Она всегда отлично знала, что не честна с собой, и не считала это чем-то позорным. Люди вокруг всегда любят во всё горло кричать: «Не обманывай себя!», но мало что понимали на самом деле. Иногда совсем не вредно, а даже напротив, полезно — намеренно прятать где-то в пыльных углах подсознания вещи, которые навевают чувство гнетущей тревоги, а то и вовсе какого-то животного ужаса. Вроде того дня, когда мама уходила из дома насовсем. Тех страшных слов, что в ту жуткую ночь говорил папа и как её называл. Как она плакала и кричала о том, что он её пугает. Как потом, оставшись в одиночестве, он упал лицом на стол и рыдал, мелко дрожа. Или вовсе того случая, когда он на глазах маленькой Алисы сломал старшей дочке руку в порыве багровой ярости. Помнится, проснувшись в больнице после полного боли обморока, и услышав, как отец болтает что-то про «аварию», она едва ли не взвыла вслух, прямо в белый потолок. Такие дни, до краёв заполненные кровавой гнилой болью, страхом, ненавистью и чуждой для Кэры злобой, гораздо проще и приятнее было изолировать от остальных и спрятать, чтобы младшая сестрёнка не чувствовала ту грязь, что пряталась на душе. Ведь маленькие дети всегда очень чувствительны к чужим настроениям, и скрыть что-либо от них почти невозможно. Особенно если речь шла об Алисе. Она была очень проницательной девочкой. Кэра каждый раз находила объективную причину врать себе, вот и сейчас, старательно прячась по мягким, ласково гладящим по лицу кустам, она ползла и ползла в сторону ещё совсем не запертых дверей Восточного корпуса. Ползла и старательно пыталась выкинуть из головы любые мысли о том, что с молоком что-то не так. Помнится, в это время, после комендантского часа Восточный не закрывается, поскольку именно там в ближайший час происходит ежедневное совещание. Мистер Камски подводил с другими взрослыми итоги дня, и только тогда все они отправлялись спать, оставив за главных Рида и Андерсона. Про обитателей Северного корпуса, как и про их локальный график, она понятия не имела, да и не особенно хотелось задумываться. Это место было каким-то чужим, словно не имело прямого отношение к школе, хотя наравне с другими хитро сделанными корпусами было обвито сладким цветочным запахом и белым, почти светящимся окрасом. Особенно в солнечные дни, что совсем недавно стали сходить на нет, он сиял, перехватывая лучи небесного светила, и на него становилось больно смотреть. Даже сейчас, пряча приметную белую форму в кустах, где-то внутри Кэра уже начинала скучать по отступающему лету. Пусть отсюда оно и уходило гораздо медленнее почему-то, словно невидимый купол над школой не выпускает его, бережно храня каждый солнечный лучик и зелёную травинку. И каждую едва заметную веснушку на щеках Алисы, что постепенно пропадают вместе с последними днями лета. Фонари на белых столбах ещё не успели погаснуть, а потому перемещаться приходилось по теням, там, где уставшие за день взгляды преподавателей, сонно буравящие дорожки, её точно не увидят. Чувство тревоги неровными, скользкими движениями сдавливали сердечную мышцу, вызывая противное ноющее чувство пониже груди, а разговор с юношей по имени Лютер, что состоялся сегодня днём, не выбирался из головы. Во-первых, потому что Кэра старалась не забыть его чётко выверенный инструктаж, чтобы в ответственный момент всё не испортить. Во-вторых, из-за множества вопросов и невозможности вспомнить, почему она не видела его раньше. И, разумеется, из-за жутких, неестественных, почти синих следов от уколов на его венах, что делали руки слегка надутыми и внушали лёгкий ужас. Что это за следы, откуда они и зачем? Что за реакция способна вызвать подобную жуткую синеву венозной крови, и что не так было со взглядом Лютера? Таким туманным, отстранённым, почти что неживым, напоминающим о куклах из магазина где-то там, в Детройте. Неспроста же обе сестры всегда сильнее любили плюшевые игрушки со старомодными глазами-пуговками. Их взгляд можно наделить каким угодно чувством и при этом угадать. Она старалась дышать как можно тише, когда зевающий на ходу мистер Миллер вялым шагом уходил куда-то в сторону учительской. Помнится, у него здесь также учится сын, маленький стеснительный Дэмиен девяти лет отроду. Алиса рассказывала о нём в довольно-таки хорошем ключе, и, если так подумать, о Миллере-старшем тоже нельзя было высказаться плохо, оставаясь при этом честным. Вечно взволнованный, слегка трепетный и невероятно добрый к своим ученикам, он нередко выступал объектом разномастных шуток и розыгрышей, от которых чуточку нервно отмахивался. Никогда не стыдил недопонимающих, спокойно объяснял и второй и третий и четвёртый раз, старался искать подход к детям, понимая, с каким трудом могут даваться точные науки. Правда, получалось у него не всегда, многих он просто не понимал, искренне теряясь. Но его за это никто не винил. Внутри круга учащихся существовало что-то вроде негласного правила — поддерживать его так же, как он поддерживает своих подопечных. Пусть он всегда был уставшим и неловко посмеивался в ответ на детские шутки, у него было очень приятно находиться. Сейчас, кажется, он и вовсе валился с ног и не замечал ничего, кроме каменистой дорожки под ногами и призрачной цели — Восточного корпуса. Совещание с директором, а потом — заслуженный крепкий сон, синяя бескрайняя бездна с красивыми голубыми разводами. Наверное, в том числе и поэтому Кэра решила проследовать невидимой тенью именно за ним, заодно разобравшись, где именно находится учительская, и не ошибившись при этом. Она наверняка уже слишком сильно испачкала колготки, ползая за линией постриженных кустов и стараясь не издать ни шороха. Один шаг за другим, мало-помалу его перегоняли другие учителя — мистер Браун, мисс Чэнь, мистер Питерсон и мистер Эванс, который и вовсе неприкрыто зевал. Похоже, что все остальные уже добрались до места. Двери Восточного корпуса преспокойно приняли всех, включая нарушающую правила Кэру, окатив лёгким ароматом хлорированной воды, спортивного инвентаря и самую малость сегодняшнего ужина. Да, помимо зимнего спортзала, бассейна и учительских комнат здесь также находилась достаточно большая столовая приятных мятных тонов, старательно и изящно расписанная, чтобы не выглядеть по-больничному однотонно. Кажется, на одном из публичных собраний мистер Камски говорил, что с больничным окрасом у него неприятные ассоциации, и меньше всего он хотел бы передать их детям. Помнится, тогда у неё возник вопрос о природе воспоминаний директора, но кто Кэра такая, чтобы беспокоить его без причины? Она забыла, перестала думать, избавилась, как от реснички на щеке. Так, как она всегда делала с вопросами, которые в итоге оказывались важными. Вообще, она достаточно часто принимала дурные решения, но мало когда о них жалела. Ведь поступок уже совершён, а момент упущен. Мимо проплыла эта самая столовая, в которой Кэра по навету незнакомого парня с бадминтона не стала пить молоко, незаметно слив его в раковину. Помнится, молоко — едва ли не обязательная норма здесь, так что правила она начала нарушать ещё за пару часов до побега. Соевого молока это также касалось по каким-то причинам. Кажется, именно с него и следовало бы начать какому-нибудь серьёзному частному детективу в кофейном пальто и с сигаретой в зубах, например, если бы такой вдруг взялся заниматься этой школой. Пол под ногами, что давно сменил неприятно шуршащие газоны, был изумительно гладким и, похоже, ещё слегка влажным — уборщики уже прошлись здесь своими лихими руками и отбыли на сон. Обслуживающий персонал уходил спать почти сразу после учеников, толком не задерживаясь. И Кэра считала, что это замечательно, это забота не только о детях, но и о взрослых, что наполняют это место чистотой, вкусными завтраками и хлорированной водой красивого бассейна, что иногда даже напоминал миниатюрное море — настолько был приятно чистым. Это говорило о пансионате только хорошее, по крайней мере, ей хотелось так думать. И Кэра думала. В коридорах было отчего-то слишком темно и до странного холодно, словно кто-то резко выкрутил термостат на ряд делений вниз, вплоть до ледяной голубой отметки «ноль». Кожа покорно выставила на свет мириады мурашек, что выступали красивыми волнами из-под коротких рукавов формы, и Уильямс мелко вздрогнула, поспешно сжав руками тощие плечи — как бы тут не заблудиться. Учитывая, что поплутать она успела около минут десяти, пытаясь понять все перипетии этого места, которые видны днём, но ночью словно меняют расположение. Это напоминало ей «Лабиринт», который хоть и был её любимым фильмом, но нередко вгонял в глупое смятение. Она даже умудрилась выйти в небольшой коридор, который кончался высокой дверью красного цвета, запертую на замок с карточкой. В голову догадок на этот счёт ей не пришло, а открытие такой двери казалось чем-то непостижимым, и Кэра развернулась, чтобы искать лестницу дальше. Впрочем, страх заблудиться в какой-то мере был создан на пустом месте, скорее, проблема крылась в её собственном чувстве чего-то запретного, почти противозаконного и в корне неправильного. Это чувство посещает, когда впервые прогуливаешь школу. Когда впервые врёшь маме или папе о том, где ты сегодня гуляла и очень боишься, что они узнают правду. Когда ты не в силах сказать ничего, что тебе хотелось бы на самом деле, а потому плывёшь по течению. Когда откладываешь проблему, но не решаешь, зная, что скоро она вернётся и снова будет холодить затылок своим дыханием. Чувство тянет тебя вниз, сворачивает твои внутренние органы в трубочку, насыпая внутрь крошку из страха и глубокой вины за себя. Отвратительное чувство, оно заставляло Кэру нервно кусать губы от одной мысли о том, что директор Камски может посчитать её неблагодарной, если её застукают. Он ведь так старается помочь, им с сестрой ведь так повезло тут оказаться. А теперь, понимаете ли, нарушения, да ещё какие, попытка подслушать. И ради чего это всё, ради исполнения воли странного парня на бадминтонной площадке, которого она с того момента больше ни разу и не видела? Ради его странного, заторможенного взгляда и странных, ужасных синих вен, что проступали под кожей, будто живые змеи? Чем больше подобных вопросов приходило Кэре в голову, тем сильнее в глотке подступала паника, ведь она отлично понимала, что возвращаться — поздно. Даже если она сейчас резко передумает, развернётся на сто восемьдесят градусов и припустит в Западный корпус, то всё равно не уснёт, гонимая собственными мыслями. Мыслями о том, правильно ли она поступила? Может, надо было всё-таки послушать Лютера? А вдруг что-то и правда угрожает Алисе? Нет уж, с таким раскладом Кэра согласиться не могла, и, с трудом мотивируя себя той самой пафосной фразой про «лучше попробовать, чем не пробовать, а потом жалеть всю жизнь», вылезла из противно стучащих по полу белых туфель и неслышно направилась вверх по лестнице, следуя за учителями тенью. Белоснежные колготки с лёгкими потёртостями на пальцах и пятнами травы на коленках соприкоснулись с ледяным мокрым полом, она кратко вздрогнула, недовольно хмуря симпатичные неровные брови, и выглянула из-за угла на второй этаж корпуса. Похоже, что пропустила она не так уж и много. Просторные, как и везде, окна спокойно пропускали звёздный свет и покрывали приятный ковровый пол кусками белого мягкого круглого света. Здесь располагалось несколько рабочих помещений, кабинеты медицинского отсека, а также некоторые из комнат преподавательского состава. Правда, большинство из последних в прятались на третьем и четвёртом этаже, но и на втором оказался небольшой кусочек. Здесь гладкие полы сменялись ковровым покрытием, повсюду гулял привычный вольный жасминовый запах, будто наспех смешанный с хлоркой, а дверь учительской, похоже, уже давно закрылась за мистером Миллером. Кэра определённо слегка опоздала в своих нелепых попытках найти лестницу в мятной синеве ночного корпуса с повсюду погашенным светом. Похоже, что только в учительской и горела тёплая приятная лампа. Впрочем, это всего лишь мелочь, которая не то чтобы должна её отвлекать. Кэра Уильямс сделала глубокий вдох, неслышно подкрадываясь на носочках, словно балерина по ковру, и прильнула к двери, обращаясь в слух. — …учитывая случившееся с мистером Ортисом, расписание девиантов следует полностью пересмотреть, — переливчатый голос мисс Розанны Картлэнд, учительницы биологии, сейчас звучал слегка хрипло и взволнованно, — Они начинают довольно жутко себя вести, когда я к ним прихожу. Что с ними? Это же не только ко мне они так? Словно у них какая-то одна большая тайна. — Ваша задача, мисс Картлэнд, пока что просто работать в привычном режиме, пока мы с мистером Перкинсом не разработаем более приемлемый график, — директор говорил, как и всегда, мягко и спокойно, затягивая уши Розанны сладкой пеленой безопасности, — У них не может быть общих тайн, сами знаете, почему. Какие тайны у тех, кто почти лишён общения друг с другом? Не для того ли наша программа? — Поддерживаю мисс Картлэнд, господин директор, — кажется, здесь вмешался Эванс, который покрикивал на Кэру, кажется, всего несколько часов назад на занятии физкультурой, — Все, кто работает тут хотя бы год, помнят «Иерихон». Они ухитрялись испортить лучших, таких, как Ричард Стерн. Он даже сейчас такие взгляды бросает, что сдохнуть хочется. Не говорите, что не видите, что он обо всём этом думает. Девианты — опасные сукины дети, их давно пора перевести на терапию покрепче. Вы чего Андроникову не скажете? Он бы их быстро… — Ещё одно слово в подобном жаргоне, мистер Эванс, и вы съедите вашу бороду, — вроде как шутливо, но ужасно холодно отрезал директор, — Если вы забыли, «Иерихон» пал вместе со своим главарём. Девианты лишены возможности общения друг с другом и вероятность возвращения такой организации мизерна. Если вдруг у вас есть тому опровержение — я слушаю. Ненадолго повисла пауза, а в голове Кэры довольно живо встала картина — мистер Камски окидывает весь состав взглядом, вдавливающим глубоко в землю, а они стоят перед ним, потупившись, словно провинившиеся дети. Смешно и одновременно жутковато, неприятно, отвратительно и очень, очень холодно. Хотя, должно быть, последнее было скорее заслугой выкрученного термостата. Каким бы добрым и великодушным директор ни был перед детьми — похоже, что многие преподаватели искренне боялись мистера Камски. — Никто из вас не распространяется о случившемся, девианты рассажены по комнатам, а с Коннором беседу я уже провёл. Он отлично понимает всю опасность происходящего и умеет молчать. Айзек Хатченсон сидит в контрольной комнате под строжайшим наблюдением. Вам не о чем беспокоиться, этот случай — единичный. Надеюсь, что мы хорошо друг друга поняли, — в этот момент голос директора, плавно переплывая с одной интонации на другую, заговорил мягко и спокойно, почти что сонно, — Наверное, на сегодня всё. Гэвин, разбуди-ка мистера Андерсона, и заступайте оба на вахту. Остальным желаю хорошо отдохнуть и набраться сил. А вы, мистер Перкинс, останьтесь ненадолго. Буквально на пару минут вас задержу. Что-то внутри Кэры диким приступом несуществующей астмы ёкнуло после этой фразы — прятаться, бежать, пока сонные, но всё ещё вполне зрячие преподаватели не начали выходить наружу. Взгляд безумным образом заметался, выискивая подходящее сколько-нибудь место, и буквально за несколько мгновений Кэра не придумала для себя ничего лучше, чем, пытаясь заткнуть своё шумное дыхание, скрыться в маленьком, неприметном, но таком идеальном сейчас помещении кладовой. Швабры и вёдра жалобно погремели, словно жалуясь друг другу на неделикатное вторжение 14-ти летней девочки и тут же притихли, замирая в ночной тишине. Что-то внутри Кэры не к месту вспомнило, как почти всё своё детство она обладала талантом одушевлять неживые предметы, включая предметы быта. Подумать только, даже мандариновая корочка на полу могла стать частью большой сказки, стоило только подключить фантазию. Папа, тогда ещё совсем не пугающий и только лишь усталый, всегда посмеивался с этого и говорил, что Кэра могла бы писать сказки. Воспоминание, такое приятное и неуместное, укололо куда-то под сердце — она ведь неплохо помнила, каким был папа с самого начала. С каким волнением смотрел на новорожденную Алису, получив её на руки, и как учил Кэру открывать замок подручными средствами. Что-то внутри взвыло так сильно, что на всякий случай она зажала рот руками. Шаги преподавателей, что мирно вели друг с другом какие-то одиночные беседы, раздавались поблизости — они проходили мимо, желая подняться на свои этажи, разойтись по комнатам и там безмятежно уснуть. Эванс ворчал что-то себе под нос, попутно умудряясь сетовать мисс Картлэнд на заносчивость директора. Инспектор Рид и вовсе привычно ворчал на тему того, чего это он вообще «должен идти и деда из сонного царства доставать». А также, кажется, о том, каким говнюком был, по большому счёту, Ричард Стерн, когда здесь учился. Пусть она и знать не знала, о каком это Ричарде идёт речь, но Кэра терпеть не могла, когда взрослые разбрасываются бранными словами без объективной причины. Точно как папа делал. Наверное, в том числе именно поэтому разговор мистера Миллера и мисс Чэнь выглядел отчего-то очень невинно. Он негромко расспрашивал её о том, сколько ей осталось находиться здесь, и о том, как успехи у её нового учащегося — Маркуса Манфреда. Голоса мало-помалу стихали, отдалялись куда-то на верхние этажи, сменяясь звоном именных ключей и стуком дверей, а потом и вовсе умолкая. Глубокий вдох, размеренный выдох — и Кэра, задерживая дыхание и пытаясь как-нибудь приглушить звонкий сердечный ритм, вылезла обратно, снова соприкасаясь с приятным ковром и стискивая в руках форменные туфельки. Сосредоточиться было сложно уже сейчас, из такого, казалось бы, элементарного разговора вытекало слишком много вопросов. Она не могла понять ровным счётом ничего, а слова отзывались в застенках разума какими-то урывками. Что-то внутри понимало, что их следует упорядочить прежде, чем оставлять Лютеру записку. Что такое «Иерихон»? Что происходило здесь, чего все так сильно опасаются? Кто такой Айзек, и что он натворил? Дышать отчего-то стало сложнее, чем прежде. Дверь кладовки податливо закрылась обратно, оставляя принадлежности для мытья полов в блаженном одиночестве, а сама Уильямс, определённо не собираясь на этом сдаваться, снова нерешительно приблизилась к двери учительской. Ведь там осталось ещё целых два наиболее интересных персонажа этого заведения. Директор Камски и мистер Перкинс, завуч и по совместительству преподаватель немецкого языка. — Есть ли успехи? — директор говорил спокойно и совершенно не строго, скорее наоборот — в его голосе отчётливо, даже сквозь дверь, была слышна заинтересованность. — Боюсь, нет, мистер Камски. Он молчит и только и знает, что буравить взглядом пол в контрольной комнате. Ни единого слова не произнёс. Я настаиваю на том, чтобы дать ему инъекцию 310-го, это точно заставит его открыть рот, — даже сейчас, уставший и явно желающий наконец отойти ко сну, мистер Перкинс сочился презрением и отчуждением. С другой стороны, Кэра не была уверена, о ком именно они говорят и чего хотят от него добиться. — Нет, нет и ещё раз нет. Инъекцию произвести будет позволено только при мне и лишь в самом крайнем случае. Держите его там сколько хотите, но тириум 310 без меня не назначать. Не вы ли мне сказали, что он сбежал после сеанса гидротерапии? Почему бы не отправить его туда повторно, может, это его расшевелит? Вода, электричество, можете хоть Гэвина к нему пустить — но инъекции только с моего разрешения. Нам случаи вроде Пэйла не нужны. И без того с молоком вышла передозировка, больше такого быть не должно. — Вы правы. В последнее время неприятности участились. На нас скоро могут органы обратить внимание. Закапывать дела парочки семей — это одно, а полномасштабная проверка — совсем другое. Аллен нас тоже вечно защищать не будет, сами знаете. Да и ваша дружба с Сидами до сих пор на вас клеймом висит, помните ведь, что там случилось. — Хватит. Директор сказал это слово таким тоном, словно только что чётко, точно и уверенно отрубил Перкинсу язык. Что-то внутри Кэры предательски съёжилось, вообразив, как отрезанный, будто самурайским клинком, окровавленный язык падает на пол и остаточно трепыхается, как бабочка без крыльев. Но, если так посудить, места в голове под такую вещь, как отвращение, сейчас просто не оставалось за тонной вопросов и страха перед неизвестным. Ненадолго, кажется, над всей школой повисла мучительная, гробовая тишина. Словно одним этим словом мистер Камски, обычно такой обходительный и тёплый, сдавил весь участок вместе с прилегающим лесом в безвоздушном клапане. На мгновение Кэре даже показалось, что она физически чувствует, как в её венах панически несётся кровяной поток. Было в этом нечто отвратительное. — Это никак не касается нашей школы, мистер Перкинс. Я могу положиться на вас, и благодаря вашему юридическому мастерству у нас всё под контролем, но, прошу вас, не зарывайтесь. Дело Сидов сгорело, лидер «Иерихона» больше не представляет угрозы, а Аллен останется здесь столько, сколько я захочу. Не заставляйте меня напоминать вам о том, откуда и из какой катастрофы я вытащил вас, мистер Перкинс, и куда вы можете вернуться при малейшем неповиновении. Мы с вами хорошо друг друга поняли? — Да, господин директор, — эти слова Перкинс произнёс практически неслышно, словно опуская перед ним голову и признавая своё миниатюрное поражение, — Что-нибудь ещё? — Нет, на этом всё. Шприцы с тириумом 310 раздадите остальным перед занятиями у девиантов. Лишние меры безопасности не повредят. Я рад, что мы достигли взаимопонимания, терпеть не могу конфликты на работе. Кажется, их разговор завершился, следовало снова спрятаться в кладовке и подождать, когда угроза быть обнаруженной сойдёт до минимума. Проскользив по полу до заботливо приоткрытой ей же самой дверцы маленького подсобного помещения, она плавно заступила туда, готовясь погрузиться в тишину и на всякий случай придерживать дверцу изнутри. Затишье ласково обвивало корпус ватным комом, не пропуская ни единого лишнего звука. И тем громче на его фоне раздался невыносимый, грохочущий, резкий и мучительный звук падения пластиковой швабры об пол — она предательски вывалилась из шкафчика кладовой, рухнув куда-то в коридор, как непревзойдённый мастер по привлечению внимания. Всё притихло практически сразу же, Кэра поспешно потянулась к подлому предмету уборки рукой, чтобы затащить обратно, обхватила пластиковую ручку, уже слыша, как открывается дверь учительской, и, мгновенно втянув швабру внутрь, сомкнула за собой двери. Темнота, и только решётка где-то на уровне глаз могла выдать её расположение. Или, если сильно постараться, её клокочущее от страха сердце. — У нас гости, мистер Перкинс. Похоже, сегодня вам всё-таки не судьба поспать, — невинно съязвив, Камски неторопливо направился в сторону лестницы, очень скоро исчезнув из поля зрения и оставив озлобленного на весь мир завуча наедине со своим хроническим недосыпом. Тот же, пробормотав что-то себе под нос, изучающе покосился на кладовую, словно пытая находящуюся внутри Кэру шансом вот-вот её обнаружить. На мгновение ей даже показалось, что он и правда знает, кто, почему и зачем прячется в кладовке, сведя губы в ниточку и накрепко зажмурив глаза. Перкинс резким шагом приблизился к дверцам и сделал резкий рывок, вцепившись в ручку двери. Та же, слегка жалобно скрипнув об собственный косяк, не поддалась. — Андерсон, чтоб тебя. Сто раз ведь говорил, не запирать кладовые. Вот же мудила. Кэра слабо помнила, что было дальше, как именно и с какими словами завуч покинул коридор, уходя прочь. Почти ничего не соображала, вывалившись на ватных ногах из узенькой кладовой, понимая, что опасность миновала. Едва ли осознавала себя, выдёргивая клочок бумаги из какой-то тетради в распахнутой учительской, выписывая заветные чернильные закорючки: «Зона 310, Л.Т.». Если не Лютер в состоянии ответить на все её вопросы, что появились сегодня, то больше никто не сможет. В этих стенах затевается что-то, что при определённом раскладе навредит Алисе. Она не знала, что именно, не знала, насколько всё страшно, не знала даже, что делать после того, как она преодолеет бесшумными шагами ступеньки и спустится в столовую, над которой до сих пор витает мягкий запах вечернего молока. Кстати говоря, почему директор упомянул какую-то «передозировку»? От постановки вопроса ребром было не отвертеться — здешнее молоко пить нельзя ни под каким видом, и Кэре придётся перестать откладывать эту мысль подальше, и наконец признать её. Ощущение смурной, свинцовой грозы где-то под грудью сверлило и вводило в какое-то мёртвое угнетение. Ничего, ничего, осталось совсем немного. Она, неслышно скользя носками по гладкому полу, лавирует между столами и стульями, соприкасается пальцами с наглухо закрытой двери выхода из столовой, и бережно просовывает в щель двери заветный клочок бумаги. Именно здесь, именно сюда Лютер и велел его положить по каким-то своим на то причинам. Отчего-то Кэра вспомнила жуткую картину из синевы его вен — распухших, пульсирующих, словно живые гусеницы. Её нервно передёрнуло. Казалось бы, любой на её месте после этого развернулся на носочках, подобно балерине и, впрыгнув обратно в туфли, припустил бы из Восточного корпуса прочь из страха быть пойманным. И кто угодно другой оказался бы чертовски прав на её месте. Вот только Кэре Уильямс повезло самую малость меньше, чем хотелось бы. Должно быть, сегодня звёзды сошлись на том, что покинуть это место просто так не вышло бы ни у кого. Ни у неё самой, ни у того, кто без какого-либо предупреждения схватил её за юбку от формы и потянул на себя, волей-неволей заставив оказаться в одном из тёмных уголков, куда не попадают камеры наблюдения. Пожалуй, что Кэра успела испугаться — куда уж там, от внезапного жеста у неё едва ли не выпрыгнуло сердце, и только потом у мозга вышло осознать, что рука, схватившая её столь бесцеремонно за форму, принадлежит ребёнку. Мальчишке, где-то лет 11-ти отроду. Во второй своей руке мальчик крепко сжимал бумажный пакет, подмоченный пищевым маслом, а каштаново-рыжие волосы покрывала побитая временем и жизнью серая кепка. Во всём остальном он походил на самого обычного ученика пансионата. Глаза горели страхом и чем-то, отдалённо напоминающим сердитость. Сперва Кэре показалось, что он буравит взглядом её, но, кажется, мальчик и вовсе смотрел куда-то мимо, жестом велев своей спутнице пригнуться — уж больно она дылда. — Что происходит? — Кэра не очень-то надеялась услышать ответ на вопрос, но всё равно задала его просто ради приличия. Вряд ли настолько сосредоточенный мальчишка что-то вообще ответит. — Тш! — он предсказуемо и довольно доходчиво велел ей притихнуть, и только когда Кэра наконец перевела взгляд следом за ним, то причина их неожиданной встречи и такого нелепого поведения открылась почти мгновенно. Как и то, от кого они прятались. По столовой Восточного корпуса, словно чувствуя себя совершенно безнаказанным, разгуливал мальчик. Впрочем, это не совсем правильное слово — он не разгуливал, а вёл разведку, словно маленькая версия инспектора Рида. Выглядел он чуть постарше, чем её сосед по несчастью, да и в положении, кажется, был совсем другом. Чёрно-синие от ночного света волосы слегка завивались, глаза старательно блуждали между столами. Путь себе он освещал при помощи карманного фонарика, а в пальцах второй руки старательно перебирал что-то вроде матового красного шарика, играя им. Кэра хорошо знала, что это за мальчик, как его зовут и почему его не любят другие дети. Коннор Стерн, любимчик директора, мальчик без друзей, но зато со сверхправами вроде нарушений комендантского часа, прогулов, запрещённых вещей и безлимита на донесения. Впрочем, это были только лишь известные Кэре слухи, которые разносили другие дети, презрительно хмуря брови и морща лица, как взрослые. Коннор же от них всегда отворачивался и предпочитал играть либо один, либо с директорской дочкой. Пожалуй, это всё, что она о нём знала, вот только теперь, кажется, Стерн определённо что-то искал здесь, а то и кого-то, быть может даже и её. Разве она успела где-то себя выдать? — Эй! — шёпотом окликнул её рыжий мальчик, снова дёргая за форму, в этот раз со стороны рукава. Он встал на четвереньки и, кажется, готовился уползать, пока Коннор смотрит в другую сторону. Но какая-то внутренняя его часть, отвечающая за джентльменство, не позволила ему оставить Кэру одну в такой идиотской ситуации. Уползать отсюда следовало любой ценой, просто чтобы наконец вернуться в комнату. И, в конце концов, кто она такая, чтобы отказаться от помощи? Похоже, что её новый товарищ проделывал это определённо не впервые — настолько хорошо и уверенно он, ползая между столами, выбирал наиболее тёмные части столовой, вовремя замирал, практически сливаясь с фоном, и делал всё, чтобы не угодить под луч фонарика. Коннор пусть и прикрикнул пару раз что-то вроде «Выходи, я тебя вижу!», но успеха не возымел, и спустя где-то около десяти минут ползания почти по-пластунски, Кэра наконец-то сумела вдохнуть долгожданный жасмин, что услужливо подменил собой хлорку из бассейна. Над головами рассыпались осенние звёзды, перемигиваясь с верхушками елей, а фонари уже вовсе перестали гореть, погрузив пансионат в глубокую ночь. Где-то там, в отдалении, должен был нести свою вахту мистер Андерсон вместе со своей собакой, а внутри Западного, должно быть, уже принялся шершаво расхаживать инспектор Рид. Прибившись к забору, чтобы не особенно выделяться на фоне мраморных дорожек, они некоторое время молчали. — Прости меня, — и Кэре первая разорвала тишину, пусть и бережно, аккуратно, словно отслоила одну её часть от другой. Пусть она и была значительно старше своего спутника, но вежливость всегда была её лучшей чертой, и сейчас пренебрегать ей не было нужды. — За что ещё? — мальчик состроил гримасу, полную недоумения, и сжал покрепче свой масляный пакетик. Настойчивый запах вечернего ужина почему-то никуда не исчезал, — Ты не виновата. Вот если бы выдала нас как-нибудь, то была бы виновата, а так чего уж там. — Откуда там было взяться Коннору? Я слышала, ему можно пропускать комендантский час, но чтобы буквально бродить ночью? — Кэре с трудом верилось, что староста и правда вышел, чтобы её отыскать, это выглядело как-то неправдоподобно. — У Стерна бессонница, вот и делает с ней то, что считает нужным — ходит тут и разнюхивает, кто где гуляет и во сколько. Нарушителей останавливает и велит ждать Рида. А если нарушитель отказывается, то Стерн его током бьёт, — мальчик говорил об этом в настолько бытовом ключе, что до сознания Кэры это даже не сразу дошло. Заметив на её лице искреннее недоумение, он потешно закатил глаза, — Электрошокер ему дали, специально чтобы особо непослушных гасить. Он ходит в Восточный и пытается меня там выследить, я его уже достал туда-сюда ползать. Похоже, что мальчик был совершенно спокоен и даже отчего-то радовался где-то внутри себя. Возможно, их совместному успеху, а может, чему-то ещё, о чём Кэра не ведала. Только теперь, при звёздном свете, открылось несколько причудливых деталей, что отпечатывались в голове одна за другой. Запачканные птичьим помётом туфли, за которыми он явно не следил. Парочка красивых серых перьев, торчащих из кармана, рассыпанные по бледному лицу веснушки и родинки, озорной, но отчего-то очень взрослый взгляд. Слишком взрослый для мальчика его возраста. Или, быть может, Кэра просто недооценивала детей? — Прости за вопрос, но что в пакете? От него пахнет сильно, и масло капает. — Не твоё дело, — почти сразу мальчик сдвинул брови и убрал пакет себе за спину, словно боясь, что его в один момент отберёт более взрослая спутница. — Ладно тебе, я тебя осуждать не стану, ты за едой лазал? Поужинать не успел? Опустив глаза от стремительно чернеющего звёздного небосвода обратно, вниз, Кэра с удивлением поняла, что ей никто отвечать не собирается. Похоже, что её маленький безымянный товарищ в смешной кепке просто исчез, резко куда-то свернув или спрятавшись. Подумать только, даже не может позволить себе закончить разговор. Хотя, попытавшись быть хоть немного честной с собой, Кэра довольно быстро понимала, что волнует её не это. С исчезновением маленького собеседника вернулись на своё место жуткие, мрачные, чёрно-синие скользкие мысли. Вопросы без ответов, что вытекали, подобно тягучим струям патоки, из учительской. На своё законное место возвращался страх идти обратно, а также осознание необходимости попасть назад, через запертые двери. Через зоркий глаз инспектора и запрет на нарушение режима. — Кэра! Кэра, дорогая, подойди-ка. Голос, окликнувший её, кажется, в этот момент оставил на русой голове девчонки несколько сединок — настолько он оказался знакомым и одновременно чужим, неправильным. На этот голос не хотелось оборачиваться хотя бы потому, что в утренней аллее с первыми листьями осени он был мягким и ласковым, а в ночной учительской — ледяным и острым, как бритва. Но Кэра была обязана, даже полностью осознав свой категорический и нелепый провал. Её заметил и окликнул не кто-то там — её заметил и окликнул сам директор Камски. Пусть и готовящийся ко сну, пусть и с распущенными волосами вместо обычного хвостика, пусть и в чуть мятой рубашке, но всё ещё директор Камски. Кто Кэра, в конце концов, такая, чтобы не подойти поближе и не посмотреть в глаза? Покорно и спокойно, полностью осознавая свой проступок. — Добрый вечер, мистер Камски, — она слегка склонила голову в знак приветствия, стараясь не думать и не вспоминать о том, что этот человек говорил совсем недавно и каким тоном говорил. — Милая, мне ведь не нужно объяснять тебе, который сейчас час? — мягкие, но отчего-то жутко холодные пальцы директора легли ей на плечо, словно опасаясь, что она сорвётся и убежит, — Уже даже я собираюсь идти спать. Ты не пила молоко сегодня за ужином, а теперь бегаешь по улице в такое время. Меня это беспокоит, милая, на тебя это не похоже. Его голос участливый и вкрадчивый даже сейчас, когда он уже почти что собирался спать. Внезапно в голове Кэры всплыл довольно неуместный вопрос — а где же вообще спит этот человек? Где находится личная зона директора, не в кабинете же, в самом деле? — Простите меня, пожалуйста. Я знаю, мне нельзя здесь быть, просто, — она коротко сглотнула, почти насильно впечатывая в свой взгляд выражение глубокой вины, — Мы с сестрой забыли где-то на территории нашу общую игрушку, лисёнка. Алисе довольно трудно без него спать, и я вышла поискать его, а когда опомнилась, уже и время кончилось. А самое обидное, что я его даже и не нашла. Алиса расстроится, это было для неё очень важно, — плечи опустились будто бы сами собой, ссутуливаясь, а взгляд потускнел, изображая вполне искреннюю печаль. Всего-то стоило представить, что Алиса и правда потеряла лисёнка и переживает о нём. — Какая жалость. Не переживай, Кэра, в пансионате никогда ничего не теряется насовсем. Уверен, в течение ночи мистер Андерсон отыщет вашего лисёнка. Скажи своей сестрёнке, что найдётся. Что директор дал слово. Хорошо? — мистер Камски подмигнул, ласково и ободрительно, словно не замечая слипающихся глаз как у себя, так и у воспитанницы, — Я открою тебе дверь. Гэвин потом сам её запрёт. Иди скорее к себе в комнату и засыпай, у тебя был тяжёлый день. Дверь податливо раскрылась, словно подтверждая его слова, а из коридоров Западного корпуса повеяло странным, неестественным холодом. — Доброй ночи, мистер Камски, — она неуверенно улыбнулась, стараясь продемонстрировать благодарность. Подумать только, ей пришлось обмануть директора. Тот же, впрочем, уже не ответил, стремительно исчезая где-то там, среди мраморных дорожек, погасших фонарей и постепенно нарастающего тумана. Капельки оседали на его распущенных волосах, а сам он потягивался на ходу, очевидно, уже начав грезить о покое на остаток ночи. — Эк ты его! — знакомый восторженный голосок, пусть уже и с иной интонацией, раздался рядом. Кажется, безымянный мальчик не так уж и далеко ушёл, просто спрятался, стоило ему только завидеть силуэт директора. Хотя, Кэра не то чтобы его осуждала, — Я бы и сам не понял, что ты врёшь. Ты же врёшь, да? Ну, про игрушку эту. Ты зачем-то ещё в Восточном была. — Это неважно. Важно то, что нам дверь открыли. Закроет её теперь только инспектор, спустя какое-то время. Идёшь домой? — Не-а, — он замотал головой, слегка пряча глаза под серым козырьком кепки, — У меня ещё есть одно дело с этим пакетом. Да, тут и правда еда, но я тебе потом скажу, для чего, ладно? — и, видимо, разглядев, что Кэра уже планирует желать спокойной ночи и убегать к себе в комнату, он улыбнулся напоследок, — Меня Руперт зовут. Руперт Трэвис. Захочешь чего — найдёшь меня на крыше Восточного. Я там птиц кормлю всегда. Он улыбнулся и снова исчез, снова растворился в наползающем тумане по каким-то своим, никому не известным делам. Снова ничего не сказал, разве только теперь дав Кэре небольшую надежду на то, что у неё получится завести здесь друга, пусть и существенно младше себя. Всё-таки, если не считать компании Алисы и мистера Камски, здесь было довольно-таки одиноко. Всё остальное Кэра помнила довольно слабо — то, как она добиралась до комнаты, как объясняла положение вещей инспектору, как спряталась в своей спальне, переоделась и упала на кровать, вызвав лишь лёгкое сонное ворчание спящей напротив Зои. Предмет сегодняшней легенды, маленький лисёнок, снова оказался в её объятиях — похоже, Алиса его так и не забрала. Может, хотя бы он поможет вернуть Кэре Уильямс её утерянный от страха сон? Она перебирала в голове все события сегодняшней ночи и отлично понимала, что даже лисёнок не сумеет справиться с таким эмоциональным грузом. Здесь может помочь только Лютер и только его ответы. Кэра же считала, что она сама виновата в очередном приступе бессонницы. Это всё потому, что она сбилась с пути. Ведь хорошие девочки не гуляют по ночам. А была ли Кэра хорошей девочкой? К сожалению, этого она не знала.