Частный пансионат имени Э. Камски

Каждый раз, когда Маркус соприкасался тем или иным образом с клавишами фортепиано, его посещало одно и тоже странное, почти напряжённое чувство неуверенности. Оно появлялось нечасто, во многом именно потому, что играть на красивых белоснежных клавишах он только учился. Потому, что сам процесс вызывал ученическое восхищение, когда репетитор с искренней любовью что-либо демонстрировал. Да, фортепиано было тем, чему он решил учиться не на примере отца. Карл Манфред никогда не был музыкантом, стараясь не забираться в тёмный для себя лес. Этим занималась та, о которой Маркус почти ничего не помнил. Та, чей портрет висел в папиной спальне, та, что наградила его удивительными глазами разного цвета. Мама. Да, источник странного волнения во многом был именно в этом – фортепиано чётко и прочно ассоциировалось с покойной мамой, Милагрос Манфред. От неё в голове Маркуса остались одни лишь мимолётные обрывки, подкреплённые воспоминаниями папы. Карл нечасто рассказывал о ней по собственной инициативе – проблемы началась в тот момент, когда младший сын заговорил и принялся задавать вопросы. В тот момент продолжать избегать этой темы стало просто невозможно, и Маркус узнал пусть и небольшие, но такие важные вещи о ней. О том, что Милагрос начинала в большом городе Детройте, как горничная, работавшая на Карла в чуть более лучшие годы – когда ноги ещё не парализовало, и на такой большой дом не хватало ни времени, ни инициативности. Вёрткая, подвижная мулатка с жемчужными глазами разного цвета и буйной копной смольных волос, она понимала буквально всё, чем Карл порой хотел поделиться с ней. Слушала его рассказы о том, где он сегодня был, кого видел и как себя чувствует. Делилась своим мнением о политике, новостях и искусстве, порой иронизируя так смачно, что сам мистер Манфред хохотал. Играла на клавишах старого рояля мелодии, которые писала сама. Терпела нападки периодически приходящей на порог матери Лео, с которой общение было разорвано. Даже будучи беременной, она не сошла со своей бессменной вахты, продолжая опекать дом Карла, будто свой собственный, и делать всё, чтобы ему, начавшему на её глазах слабеть, было хорошо. Даже в тот день, когда он полностью снял с неё обязанности горничной, чувствуя стыд за каждую попытку что-либо ей скомандовать. Сочащаяся внутренним светом до самой смерти, эта женщина взяла его фамилию и неслышно обручилась с ним глубокой ночью, без родственников и свидетелей. Никто не смотрел на Карла взглядом, каким смотрела Милагрос. Такие люди появляются на пороге неожиданно, лихо, звонко, напоминая собой юную певчую птицу, и так же стремительно исчезают под колёсами автомобиля, в один день просто выйдя из дома и не вернувшись обратно. Ноги Карла окончательно сдали в тот день. В том числе и поэтому сегодня, почти полностью погрузившись в неполноценные, едва ли существующие в постоянном скольжении воспоминания, Маркус на пару минут и вовсе позабыл, где находится, что делает и для чего. Даже если не брать в расчёт то, что мелодия, которую он отрабатывал дома не раз и не два, сейчас почему-то буквально соскальзывала с пальцев куда-то не в ту сторону. Эту странную, мистическую, словно оборванную на середине мелодию, мама написала незадолго до своей смерти. Она любовно звала этот отрывок «Энигматик», вряд ли догадываясь, как сильно Маркус порой способен упрощать красивые, но непонятные ему слова. Переписав ноты, он озаглавил мелодию тем самым именем, и каждый раз, когда руки вспоминали её, разум волей-неволей возвращался к сияющей женщине с отцовских фотографий. Мир никогда не назвал бы Милагрос Манфред красивой женщиной, нормы у мира совершенно другие. Впрочем, на такие претензии Карл всегда отмахивался, говоря, что людям, которые так размышляют, на деле не важна красота, лишь соответствие собственным ожиданиям. В том числе, должно быть, именно поэтому не бывает некрасивых девочек? Потому что просто надо уметь смотреть. Это была одна из первых истин, которую он понял, имея дело со сверстницами. - Маркус, всё хорошо? Голос, раздавшийся совсем близко, был деликатным и спокойным, словно его владелица не хотела привлекать ни мгновение лишнего внимания к отчего-то взволнованному и напряжённому ученику. Мисс Тина Чэнь, учительница искусств, оказалась гораздо более взвешенной, чем сперва Маркус для себя решил. Советы своим подопечным она давала наедине, нередко давала коллективные задания, а если речь шла о личном увлечении, то и вовсе устраивала «свободные дни» - когда все рассаживались за то дело, которое им симпатично. Именно так сегодня и произошло – кто-то лепил из глины, кто-то мастерил письменные зарисовки, кто-то делал свои первые шаги в рисовании, а Маркус старательно вжимал свои смуглые пальцы в клавиши, чувствуя, как те начинают предательски скользить. И мисс Чэнь, будучи погруженной в своё преподавательское дело, просто физически не смогла бы пройти мимо. - Простите, мисс. Просто сбился немного. Я сейчас ещё раз попробую, вот увидите. Ей было около тридцати лет, не больше. Невысокая, аккуратная, самую малость угловатая, с мягко-округлым лицом и природно прищуренными глазами – Маркусу она сразу понравилась. Смольно-чёрные волосы всегда стабильно держали свою длину около уха, а походка была настолько неслышной, что порой от неожиданного появления этой фигурки на горизонте кто угодно мог бы сесть в лужу, даже мистер Камски. В любой иной момент, представив, как директор сего заведения падает в лужу, Маркус бы непременно позволил бы себе хихикнуть, но почему-то не сейчас. Сейчас было не до смеха, лицо скривилось в напряжении, брови сдвинулись, а щёки потешно надулись – они всегда делали так, когда их маленький хозяин концентрировался. А потому, кажется, сперва соседство мисс Чэнь он и вовсе не заметил – спросила и ушла, как она обычно делает, получив удовлетворяющий ответ. Сосредоточиться было трудно – голова и без того забита тревогами и вопросами, а получать на них ответы в лоб было бы странным решением. В конце концов, если директор странный, то вряд ли учителя не знают об этом. Что бы вообще на это сказала мама? А папа что бы сказал? Помнится, пару раз он отзывался о мистере Камски как о товарище, а потом почему-то совсем перестал говорить про него. Почему? Но в один момент все вопросы словно сняло куда-то и выбросило, когда правая рука, крепко распростершись в одной из верхних октав, ощутила на себе мягкое, нежное прикосновение. Маркус вздрогнул на секунду, и только потом, обернувшись, осознал, что мисс Чэнь мало того, что не покинула его после полученного ответа, так ещё и села рядом на просторную табуретку для фортепиано. Бледная ладонь легла сверху, сопоставляя свои пальцы с пальцами ученика. - Ты слишком сильно напрягаешься, Маркус. У тебя же так скоро руки отвалятся. Не помню, чтобы в прошлый раз ты так делал. Ты откуда взял эту мелодию? Соприкоснувшись поневоле, пальцы принялись ласково извлекать звук из белоснежных клавиш буквально сами собой. Маркус замер в странном мальчишеском трепете, чувствуя, как рука двигается нужным образом совершенно без его участия. Было в этом нечто потрясающее, мистическое, когда ты на минутку даёшь кому-то другому играть от твоего имени. Как когда-то делал отец, давным-давно – брал в свои шершавые пальцы руку маленького сына, помогая делать первые мазки кисточкой. Юный Манфред хорошо знает это чувство, от него всегда колотится сердце. Очень сильно, даже порой чересчур. Иногда он волновался, что стук сердца слишком слышен, и может смутить кого-нибудь. Но это никогда не оказывалось правдой. - От мамы осталась. Это она её написала. Мне пока немного трудно её играть, вот и получается, что не рука, а какой-то крабик на верхнюю октаву лёг. - Хорошо запомни вот что. Фортепиано, прежде всего, это не инструмент. Это твоя муза. Представь, что ты расчёсываешь кошечку, и она очень волнуется. Как ты это сделаешь? – она посмотрела на своего воспитанника слегка лукаво, едва ли удерживая улыбку отчего-то. - Кошечку? Её осторожно надо расчёсывать, бережно. Не давить, я понял. А если аккорд сильный-сильный такой, как в «Призраке Оперы» каком-нибудь? - А это как колтун выдёргивать. Иногда нужно применить и силу, но от постоянного напряжения ты скоро обе руки поломаешь. Давай попробуем ещё раз? Я буду тебе помогать. У неё был слегка мутный, будто затуманенный взгляд, но именно она, пожалуй, говорила самые здравые вещи из всех. Уже успев побывать на всех необходимых себе уроках, Маркус быстро осознал, что выбрал специализацию правильно. Были и другие, симпатичные ему люди. Деловая, но порой смешно путающаяся в словах биологичка Картлэнд, кроткий и застенчивый математик Миллер или серьёзный, но очень душевный историк Коллинз. Но мало кому из них Маркус мог бы довериться так же, как ему хотелось доверять Тине Чэнь. Этот мальчик почти никогда не ошибался в людях, а потому предпочитал доверять своей чудаковатой, но довольно надёжной интуиции. Мелодия заскользила как-то сама, словно никто и никогда не пытался играть её, выдавливая из клавиш. Полетела, мистическим стремительным вихрем, как если бы её на самом деле в этот момент играла мама. Они сидели и колдовали вдвоём, словно делали это всегда, словно эту женщину он знает с самых ранних лет. Словно мама в эту минуту взяла его за плечо откуда-то из ниоткуда. Осеннее солнце лениво прогревало класс через большие окна, а другие дети, услышав заветный звонок, начали собираться на улицу – до комендантского часа оставалось ещё около четырёх часов. Времени было много, и потом, разве же кого-то будет дожидаться обед, если ты вовремя на него не успеешь? Маркус отчего-то голоден не был. Порой случалось так, что тревожные мысли начисто отбивали у него любые физиологические нужды, пока они сами о себе не напомнят. Напряжение растворилось как-то само собой, будто выжженное солнцем. - Вот и умница. Видишь, так гораздо легче, и рука болеть не будет. Собирайся давай, на обед опоздаешь. Да и мне не повредит прибраться здесь, чтобы завтра нормально работать. Мисс Чэнь подмигнула и слегка ломко встала обратно, словно некоторые движения физически делали ей больно. Никто и никогда не спрашивал, что с ней такое, и почему это происходит, но и у других учителей Маркус нередко замечал то же самое. Даже сейчас, выдав кроткое «спасибо» и поспешно собирая свои вещи в рюкзак, он не мог перестать бросать на неё косые, не очень вежливые, но взволнованные взгляды. - Мисс Чэнь, можно вас кое про что спросить? – слова вырвались сами, где-то внутри себя Маркус был уверен, что не стоило бы сейчас приставать к ней. Но что-то внутри кричало, что именно к ней и именно сейчас – стоит. Почему-то. Никому не известно. - Конечно можно. Ты чего? – она обернулась от окна, куда уставилась в попытке немного прийти в себя. Взгляд Тины слегка мутно и медленно поплыл по классной комнате. - Вы как-то немного нехорошо выглядите. Может, это не очень вежливо я сказал, но всё-таки. Вы не болеете? Вы так странно ходите, словно вам больно двигаться. Она смогла лишь по-бытовому улыбнуться, отведя взгляд куда-то в сторону и принявшись сумбурно, даже как-то чересчур суетливо собирать то, что осталось от сегодняшних поделок учеников. Незаконченные картины всегда складывались в тубусы и папки, фигурки ставились на стеллажи, а ноты и стихи – уверенно лежали на полочках. - Я в последнее время плохо сплю. Спасибо, что ты беспокоишься, но не о чем. Со мной бывает в последние пару лет, я какая-то совсем очумевшая. Инспектор Рид тоже сказал, что у меня скоро крыша разъедется, и что надо бы больше спать. А я вроде как и много сплю, по графику, а вроде бы и что-то не так. Прямо мистика какая-то, а? Что-то в подсознании Маркуса задалось коротким и быстрым вопросом: «Инспектор Рид заботится о ком-то, кроме своей кошки?». Вопрос пролетел так же быстро, как и возник, сменившись другим, куда более ответственным. Тем самым, что терзает его уже пару дней точно, но который задать до сих пор он никому не решился. Подходит ли для этой цели усталая, страдающая такими частыми здесь нарушениями сна, учительница искусств? Да, чёрт возьми, лучше всех подходит. Ведь с девиантами он ещё нескоро увидится, а спрашивать такое у Коннора себе дороже. Его может и удар хватить, слишком уж он подчинён правилам. Хотя, что-то Маркусу уже не впервые подсказывало, что за тонной шаблонов прячется искренний, живой Стерн, которому просто нужны силы раскрыться. Не как хороший мальчик, но как настоящий. - Мисс Чэнь, - полностью сконцентрировав на себе её внимание и впившись суровым разноцветным взглядом, Маркус негромко вымолвил, - Зачем мистер Камски заставляет детей бить Хлою? Словно весь мир изменился на йоту после этих слов. Лучи осеннего ленивого солнца поспешно куда-то отступили, лицо Тины за пару мгновений панически посерело, а сама она, стремительно подлетев к двери, закрыла её, поспешно выглянув в коридор – нет ли кого поблизости? Мужские туфли белого цвета, что она всегда носила здесь, ритмично простучали по полу, и очень скоро мисс Чэнь оказалась прямо напротив Маркуса, сев так, чтобы быть с ним на одном уровне. - Маркус, послушай. Это, если хочешь знать, очень серьёзные слова. Ты точно знаешь, что это с ней сделал именно он? Именно директор Камски, больше никто? Её тон внезапно так пугающе посерьёзнел, что Маркус сперва и не поверил, что так вообще бывает. Обе бледные руки учительницы легли на его плечи для большей убедительности, а тёмные, почти чёрные глаза озарились страхом. Вполне искренним и настоящим. - Я не стал бы вам врать. Он и мне предлагал это сделать, чтобы сделку заключить. Я видел спину Хлои, она вся в рубцах. Разве можно так с родной дочкой делать? - Мне довелось увидеть Хлою в бассейне как-то раз – ей запрещено купаться и плавать со всеми, и она приходила поздно вечером. Видела рубцы на спине, но не знала, с кого об этом спрашивать. Когда я попыталась поговорить с ней, она сбежала от меня и не пришла на мой урок. О какой сделке ты говорил? Пожалуйста, скажи мне правду. Никто не узнает. Слово скаута. В это едва ли верилось. Тина выглядела настолько напуганной и напряжённой, что не поверить ей Маркус не сумел бы просто физически. Эта женщина, на лице которой вблизи стали хорошо различимы круги под глазами, тщательно замазанные каким-то косметическим чудом, источала странную внутреннюю силу. Она и правда волновалась и задавалась теми же вопросами, что и он. - Мистер Камски предложил мне высечь её, а взамен дать ответы на мои вопросы. Я спрашивал его про то, что делается в Северном корпусе. Мне тогда так страшно стало, я отказался. С ней такое не впервые происходит. Она садилась правильно, расстёгивала платье и старалась на меня не смотреть. Значит, он такое много кому предлагал, и они соглашались. Пауза, повисшая между ними, была настолько холодной, что в один миг Маркус почти физически услышал, как где-то в этом мире застывают сосульки на крыше высокого дома. Помолчав и как следует переварив информацию, мисс Чэнь слегка подалась вперёд и мягко обняла Маркуса обеими руками, прижав к приятно пахнущему белоснежному костюму. Чёрные красивые глаза зажмурились так крепко, словно Тина хотела забыть что-то очень страшное. Мальчик же не придумал ничего лучше, кроме как слегка неуверенно, но старательно погладить ту по волосам. - Не волнуйтесь, мисс Чэнь. Мы что-нибудь придумаем. Молчание окрасилось в лёгкую солнечную желтизну, когда Тина, поборов что-то странное и мерзкое глубоко в своей памяти, встала на ноги и, поправив галстук, уверенно ему улыбнулась. Было в этом что-то, вселяющее настоящую, живую надежду. То самое чувство, которое Маркус ценил больше всего на свете. Эта женщина буквально сочилась им, деловито прищурив глаза и хрустнув плечами так, как даже Лео не умеет. Это имя отдалось в голове колкостью. - Да, Маркус. Ты прав. Обязательно придумаем. День почему-то летел стремительно, занимая все его мысли чем-то, что определённо не походило ни на материал прошедших сегодня уроков, ни на измышления на тему того, как составляют рацион для аллергиков, ни уж тем более на то, как скоро подступят первые порывы ледяного осеннего ветра. Каждый взгляд, мимолётно брошенный на Хлою Камски, возвращал его к сегодняшнему разговору с мисс Чэнь, хотя дело близилось к отбою, и скоро все учащиеся снова отправятся в свои кроватки, смотреть сине-серые, плавающие, кривые сны. Да, почему-то с прибытием сюда качество сна даже у самого Маркуса заметно испортилось – сновидения, что прежде недурно играли с его воображением, сейчас почти полностью перестали появляться. Каждая ночь, проведённая во сне, утаскивала своими липкими руками куда-то в ледяную синюю бездну, не выпуская оттуда вплоть до самого утра. Сны беспокойные. Хочется ворочаться и бормотать что-то, порой и вовсе не чувствуя себя отдохнувшим наутро. Было в этом нечто отвратительное, что ужасно сдавливало мозг, и даже теперь, допивая свою законную кружку молока за общим ужином, он никак не мог избавиться от навязчивого чувства тревоги. - А ты чего не пьёшь? Надо пить молоко, а то не вырастешь. Только лишь услышав знакомый голос поблизости, Маркус выпал из транса, переведя взгляд на его непосредственный источник и привычно улыбнувшись в ответ. - Да пью я, чего пристал. Задумался просто. И кто тебе сказал про «не вырастешь»? Молоко полезно, потому что там кальция много, мне доктор в городе говорила. Это для костей полезно. Глаза сидящего напротив Коннора слегка удивлённо округлились. Столовая вокруг привычно шумела мальчишеским хохотом и девичьими разговорами. Кто-то снова шептался о том, какая рубашка больше всего подходит мистеру Камски, а кто-то обсуждал свои семьи, родственников и домашних животных. Слова и предложения переплетались в мерный фоновый шум, а Коннор Стерн, потерянными тёмными глазами уставившись на собеседника, лишь улыбнулся. - Помнишь ту страшилку, которую ты мне рассказывал? Мне кажется, я видел сегодня ту чёрную кошку за оградой. У неё были очень красивые и злые глаза. Я хотел потрогать её, но не дотянулся, там решётка крепкая очень. Как думаешь, это была она? Что-то внутри Маркуса мягко и по-доброму усмехнулось. Водить знакомство, да уже чуть ли не дружбу с Коннором, это всё равно что внезапно обрести младшего брата. Наивного, ребяческого, послушного, верящего в любую ерунду, рассказанную ночью, когда обоим не спится. Младшего брата, что согласится считать звёзды из окошка и рассказывать странные и смешные истории из детства. Пусть многие и считали Коннора странным, избегали его и обзывались ябедой, было в его темпераменте что-то неуловимо милое и приятное. Что-то, что заставило Маркуса сказать нечто невнятное о чёрной кошке, о том, что не надо тянуть к ней руки, и что молоко сегодня почему-то слишком сладкое. Оно и без того отдаёт странным вкусом, а сегодня с ним словно переборщили. - Послушай, Коннор. Ты ведь давно дружишь с Хлоей, да? Ну, с дочкой мистера Камски, - получив в качестве ответа слегка настороженный кивок, Маркус негромко продолжил, - Ты в последнее время не замечал, что с ней что-нибудь не так? Ну, что она не ходит в бассейн с другими девочками. Не ест со всеми, а отдельно почему-то. Что ни с кем не общается кроме тебя. Ты не подумай, я не хочу её обидеть, мне просто интересно. Она странная. Не как остальные. Коннор на пару секунд притих, обмозговывая вопрос. Смешные брови-брусочки сдвинулись в измышлениях, а остатки молока, что болтались без дела на дне стакана, практически сразу осели на губах старосты потешными белыми усами. - Ну-у. Сам же понимаешь, она дочка директора. С ней мало кто дружит по-настоящему, все от неё чего-нибудь хотят. А с ней мы почти сразу поладили, когда я сюда приехал учиться. Мистер Камски умный и сразу понимает, где плохие друзья, а где хорошие. А ест и купается отдельно она из-за своей терапии. Она тайная, про неё никому нельзя говорить, и её тут проходит только Хлоя. Она поэтому без формы, но не девиант. И поэтому многие штуки делает отдельно. Знаешь, она очень хорошая. Она мне читала книжки по истории, если я пропускал уроки. И рисовала битвы в картинках. А ещё она умеет плести венки из жасмина. Я как-то раз набрал ей на плантациях цветов, и она та-ак красиво сделала! Я тогда целый день в нём ходил. Голова была словно намертво заморочена, забита и забетонирована – любая мысль приводила его в итоге только лишь на новые вопросы. Можно ли сказать Коннору обо всём, что так сильно гложет? Кажется, к дочке директора он поистине неравнодушен, вон как радостно про неё болтает, а потому Маркус счёл правильным промолчать. В конце концов, даже если они и старались стать настоящими друзьями, сбрасывать со счетов то, насколько он «хороший мальчик» просто не получалось. Может быть, это просто вопрос времени? Может, скоро они двое смогут делиться всем на свете? В любом случае, говорить ему про разговор с Тиной и про то, на что похожа сейчас спина Хлои, маленький Манфред не стал, окончательно уплывая в мысли о том, что если сегодня он ничего не предпримет, то попросту умрёт от любопытства. Сгорит в глупом адском пламени собственных вопросов. Лица тех двоих девиантов, что случайно повстречались ему глубокой ночью, мгновенно встали перед глазами, негласно веля отыскать то, что зовётся таким красивым и таким непонятным, библейским словом «Иерихон». Помнится, бумажка с нарисованной на ней картой всё ещё преданно ждала своего часа в тумбочке. - Маркус? Всё нормально? – карие глаза Коннора чуть прищурились, едва заметно, словно в лёгком сомнении, а то и подозрении. Молоко Манфреда всё ещё не было допито, а другие дети понемногу собирались отправляться в Западный, чтобы там, переодевшись в милые пижамки, предаться сладкому бесцветному сну, - Ты чего завис-то? Мы уже уходим. - А? Да, не бойся, просто задумался, ну, про нашу чёрную кошку. Я тебе сегодня такую жуть расскажу, спать не сможешь! – чуть ломано улыбнувшись, Маркус с лёгкой руки опустошил стакан, оставив лишь белоснежные разводы на стеклянных стенках, - Спорим? Держась друг друга, они довольно быстро покинули столовую. Коннор поспешно щебетал что-то о чёрной кошке, что привиделась ему сегодня, а Маркус, позволяя ему болтать, поспешно комбинировал свои мысли. Как ни крути, непросто одновременно прорабатывать плана новой, кардинально другой вылазки на улицу, да ещё и успеть придумать историю той степени ужаса, от которой Коннор пусть и напугается, но обязательно заснёт. Ласковый вечерний ветер трогал их макушки, совершенно не помогая собрать идеи в одну кучку. Впрочем, раньше Маркус умел справляться без его на то помощи, так почему бы и не сейчас? Подумаешь. Пальцы набирали код на замке будто бы в другой жизни. Словно Маркус, внимательно слушая шаги инспектора, наблюдал за собой же со стороны. Ночь опустилась на пансионат ласковыми и неустанно тёплыми объятиями, наваливаясь на Маркуса непрошеным сном, который допустить было просто нельзя. Он не имеет никакого права подвести ни себя, ни уж тем более Тину, в которой ему до сих виделся пусть и сумрачный, но всё-таки союзник. Пальцы до сих пор невольно вспоминали её прикосновение к клавишам и то, как разительно иначе, легко и спокойно, полилась мамина мелодия из-под её рук. Нет и нет, он не мог подвести эту женщину, даже если та и не давала ему задания разобраться. Но ещё страшнее было бы подвести собственное любопытство и вопросы, что жрали разум Маркуса стремительно и хаотично, будто колорадские жуки картофельные листья. Пожалуй, проделывать подобное во второй раз не так уж и сложно, как это было в первый? Внимательно прослушать, как шаги мистера Рида меняют свой тон, как он уходит прочь, в сторону крыши, желая вдохнуть своего личного дыма и поболтать с любимицей – кошкой по имени Лола. Высчитать время, когда проскользнуть за трансформаторный ящик, крепко сжимая в пальцах бумажку с картой, будет лучшим решением. Не издать ни единого лишнего шороха, не привлечь к себе внимания и каким-то мистическим образом перебороть тяжёлый, свинцовый приступ сонливости, из-за которого тело буквально молило о постели. Ничего, ничего, подумаешь, ерунда какая – отоспится за него сегодня Коннор. Наслушавшись историю про мальчика, что проклинал своих одноклассников с помощью кукол, он довольно долго и смешно ворочался прежде, чем наконец поддаться сну. Признаться, зрелище Коннора, что завороженно слушает страшилку, спрятав голову под одеяло и поблескивая глазами, было чем-то уникальным. В компании этого мальчика было поразительно легко почувствовать себя по-настоящему старшим. Спускаясь второпях по пожарной лестнице и стараясь не попасться под пытливый взгляд мистера Рида, что вернулся в родные коридоры, Маркус задал себе поспешный и глупый вопрос: показалось ли ему, что Коннор, услышав, как его сосед покидает комнату, начал ворочаться во сне? Присмотреться не вышло, а теперь как-то и не к месту приходилось думать об этом и вспоминать. Пальцы сжимали бумажку-карту так сильно, что от давления та начинала неприятно и противно скользить сквозь пальцы, каким-то чудом не превращаясь в форменное безобразие. Скользкие пальцы, скользкая трава, скользкий туман – вся сегодняшняя ночь была какой-то до отвращения неприятной, словно всю её заполонили мелкие багровые слизни. Помнится, когда-то Маркус видел фильм ужасов о таком? Он уже и не помнил толком, пробираясь через туман туда, к печальному монолиту Северного, поспешно вспоминая всё необходимое. Как же там сказала Норт? Вентиляция по левую сторону корпуса будет открыта, а через неё нужно будет каким-то образом ползти по карте, при этом не имея с собой фонарика. Маркус поспешно развернул бумажку, пытаясь хотя бы чуть-чуть запомнить предстоящий путь. Адреналин в голове закипал так поспешно и так сумбурно, что соображать едва ли получалось. Впрочем, слишком много, наверное, от него и не требовалось? Чётким взглядом Маркус окинул белоснежное, спрятанное в молочной пелене, здание – пора. Вентиляционная шахта, толстой змеёй обвившая его по всему периметру, заканчивалась как раз где-то слева, видимо, прячась за большим декоративным кустом. Если он попробует забраться там и будет достаточно тихим, то, возможно, сегодня всё наконец-таки сдвинется с мёртвой точки! Как бы хотелось, чтобы всё это было правдой. Как бы хотелось понять хоть что-нибудь. Мальчик сделал всего лишь один шаг. - Маркус! Стой, остановись сейчас же! Совсем недавно так умиротворённо и славно звучащий голос Коннора Стерна теперь отдавался вокруг совершенно иначе – строго, серьёзно, по-взрослому. Он разнёсся по всей территории громким позывным, оповещая всех вокруг о том, что этой ночью что-то пошло не так. Хотелось закрыть уши обеими руками и зарыться куда-нибудь в землю от внезапно нахлынувшего чувства опасности. Коннор стоял позади, отчего-то снова одетый в опрятную форму и болезненно бьющий в лицо фонариком, что откуда-то у него взялся. Помнится, старосте и любимцу директора можно носить с собой кое-какие запрещённые вещи? Воспоминания о том, что когда-то говорили ему о Конноре как о ябеде, стукаче и чересчур хорошем мальчике, неохотно возвращались в голову. - Тихо ты, тихо! – Маркус зашикал так быстро и громко, попутно подлетая поближе, что и сам не узнал свой голос, - Ты чего орёшь? Почему не спишь? Я же уходил, ты ворочался в кровати! - Я у тебя именно это и хочу спросить, - смешные густые брови Стерна нахмурились в негодовании и в каком-то смысле даже разочаровании, - Ты ведь знаешь, что ходить по ночам запрещено. Нельзя. Вообще никак, никогда. Мне можно только потому, что директор разрешил, а тебе нельзя. Зачем ты сюда пошёл вообще? Кто тебя просил? - Я хочу сделать кое-что очень важное, - он замотал головой так поспешно, что в один момент напомнил себе китайского болванчика, - Не представляешь, какое важное. Это всех касается, и тебя, и меня, и остальных всех, кто здесь учится. И учителей тоже, я уверен. Никуда не пойду! - Что такое важное не может подождать до утра? Прости, Маркус, но мне придётся позвать старших! Я был уверен, что ты не станешь так себя вести, что ты будешь мне другом. - Коннор, погоди, не на… Какое бы возражение ни попытался юный Манфред придумать, чтобы хоть чуть-чуть попридержать ситуацию в шатком равновесии – он не успел. Проворная лапка Стерна, нырнув под пиджак, практически сразу извлекла оттуда небольшой шокер и воткнула его Маркусу под ребро, да так, что аж на мгновение кости заныли. Разряд пробежался по всему телу так стремительно, что тот вскрикнул, разнеся своё присутствие буквально повсюду, разве только не проникнув в корпуса. Множество мелких раскалённых игл будто бы вонзились в его тело одновременно, везде и всюду, не дав ни единого шанса на то, чтобы хоть что-то объяснить. Пальцы предательски затряслись и разжались, выпустив куда-то в траву маленькую бумажку, что быстро ускользнула от взглядов так стремительно принесшихся откуда-то взрослых. Мистер Андерсон, практически сразу прикрикнув на Коннора на тему того, что тот не в постели и снова бегает по местности, был вынужден замолчать, стоило явиться инспектору Риду. Признаться честно, Маркус плохо его слышал – молнии зудели в ушах, разрывая мозг на куски и мгновенно сбросив сон, что так упорно тянул его в постель последние пару часов так точно. Помнится, Рид посмеивался над тем, что уже второй сторож подряд умудряется упускать беглецов, и что Андерсону определённо за это достанется. Тот же лишь отмахнулся, кажется, и вовсе не испытывая никакой радости от произошедшего. Даже ни единой бытовой усмешки, что порой беспомощно висит на лицах учителей. Куда его вели, куда волокли, что при этом говорил мистер Рид и как комментировал? Маркус не имел никакого понятия. Равно как и о том, что Коннор, оставшись вместе со сторожем снаружи, неожиданно сам для себя расплакался, осознавая, что по собственной же настойчивости и назойливости утратил уже второго соседа по комнате, что мог бы в теории стать ему другом. Того немногого, кто относился к нему спокойно и непредвзято. Кто рассказывал страшные истории и порой говорил такие слова, что аж уши краснели. Маркус всего этого не ведал. Не ведал, что маленькому старосте совестно за то, что он сделал, но обратно уже ничего не повернёшь. Не представлял, что мистер Андерсон, завидев детские слёзы, мог лишь легонько потрепать его по каштановой шевелюре и сказать ненадёжное: «Что уж теперь поделать, малец». И уж никак не мог предположить, что меньше чем через минуту в пальцы Коннора попадёт маленькая, но отчего-то такая странная бумажка с изображением то ли карты, то ли какого-то лабиринта? Что он осторожно сложит её в карман пиджака и поспешит обратно, в корпус, надеясь, что никто более не успел заметить эту маленькую деталь. Маркус не знал. Даже когда он сидел в кабинете директора, уставившись буравящим взглядом в лицо мистера Камски, звон в ушах отказывался отступать. В ту ночь тот определённо не был похож на себя, видимо, уже практически отошёл ко сну и оказался выдернут из постели из-за такой мелочи, как ночной беглец. Отсюда взялись и распущенные волосы, достигающие плеч своими неровными змеями, и наспех накинутый синий плотный халат вместо привычной рубашки, и очки в чёрной оправе, которые обычно он и вовсе где-то прятал. Мистер Камски неспешно стучал пальцами по столу, поочерёдно переводя взгляд то на Маркуса, то на Рида, что стоял чуть поодаль. - А я ведь тебе почти поверил, Маркус, - он покачал головой, кажется, прекрасно понимая, что его юному собеседнику сейчас не то чтобы сподручно вести диалог, - Ты очень искренне говорил со мной изо дня в день. Так натурально хмурился, когда говорил, что тебя оклеветали. Мы ведь были друзьями, Маркус, неужели это и впрямь того стоило? - Н…не были мы с вами никогда друзьями. Вы лжец! – выдал мальчик сквозь самую малость стучащие зубы, и попытался сосредоточиться, - Вы всё врёте. За нарушения сна электрошоком бить значит можно, а выйти наружу, даже ничего не натворив, нельзя? Камски коротко закатил глаза, практически сразу снова крепко сфокусировавшись на юном воспитаннике. Обстановка оставляла желать лучшего, кажется, этот кабинет просто физически не был способен на какой-нибудь уют. Маркуса колотило. - Коннор хорошо знает свои права и обязанности, а вот ты, кажется, в них запутался. Пойми правильно. Если ты приехал сюда по той или иной причине – ты должен соответствовать этому месту через «не хочу». Подчиняться местным правилам, спать тогда, когда тебе велено, и не лазать там, где тебя не просят. Из уважения к тому, как мы все трудимся на ваше благо. Каждый из преподавателей, работников, сотрудников бухгалтерии, охраны. Это очень неблагодарно с твоей стороны, Маркус. И потом, я никак не пойму – ради чего же? - Плевать я хотел, слышите? Плевать хотел! Пошли вы, вы дочку свою бьёте! Камски смотрел на скалящего зубы воспитанника так, словно желал просверлить тому дыру в смуглом черепе и вставить туда палочку для управления куклой. По крайней мере, так с ним точно было бы проще. Ведь одно дело те девианты, что прошли через него максимально корректно. Больные, хулиганские, вредители от природы, настоящие хаотики. И совсем другое дело – не самые плохие мальчики и девочки, что начинают играть в справедливость. Когда очевидно лезут туда, куда их не просят, и даже собственный проступок признать отказываются. Такие выскочки выводили Камски из себя, даже если он и сам того не желал. - Прикуси язык, Маркус, немедленно. Не тебя ли я просил об этом совсем недавно? То, что происходит с моей дочерью, и почему – не твоё дело и никогда им не станет. Хлоя больна и требует совершенно особого вмешательства, которого тебе не понять. А ты распускаешь слухи и вредишь всему, чего мы с ней вместе достигли. Чьим бы сыном ты ни был - ты не смеешь. Всего лишь один щелчок пальцами от директора Камски разделил его жизнь в этой школе на чёткие значения «до» и «после». Всего лишь один условный знак, что без слов велел инспектору Риду приблизиться и по-взрослому, как делают в кино, ухватить его за шею, избегая сопротивления и попыток брыкаться ногами. Тонкая игла, сочащаяся странной, отчего-то мутной жидкостью неестественно-синего цвета, мгновенно и уверенно прошла сквозь кожу и, сколько бы Маркус ни пытался отбиться ногами в ботинках от формы, запустила неведомое химическое соединение в тело. Что-то странное наполнило его организм изнутри – что-то холодное, водянистое, липкое и внушающее самый настоящий, животный ужас, которого прежде не было никогда. Тревога нарастала так стремительно, что скоро на попытки её потушить просто не хватало дыхания. Он уже едва ли осознавал, что происходит, когда в кабинет ворвалась мисс Чэнь в ночной рубашке, громко говоря о том, что всё это какая-то ошибка, что так быть не должно. Когда она пересеклась взглядами с Ридом, что мгновенно опустил глаза отчего-то и нажал на кнопку вызова медсестёр из Северного корпуса. Когда Камски, холодно смерив Тину взглядом, скомандовал принести ему личное дело и документы о переводе в другой корпус. Большого ума не требовалось, чтобы чётко осознать, в какой именно. Маркус не мог понять, почему ноги и руки перестают слушаться, почему он так легко позволяет уложить себя на кушетку с колёсиками и куда-то увезти. Почему мисс Чэнь еле держится, чтобы не заплакать, а самое главное – почему всё изнутри словно разрывает животным ужасом? Остановиться не получалось, он кричал и кричал, чувствуя, как огненно-горячие слёзы изрешетили всё лицо, и едва лишь слыша, как Тина кричит его имя, пытаясь дозваться. Она исчезает в кроваво-красном тумане галлюцинаций, как и всё, связанное с внешним миром. Отцовская коляска, запах масляных красок, мамины фотографии и глупые воспоминания. Та самая видеоигра, в которую когда-то Лео дал ему поиграть, нуждаясь в соигроке. Помнится, там было что-то про волшебство? Или про спорт? Или про всё сразу? Любимые мультсериалы, что шли сразу после школы, строительные леса и уродливый забор, на котором он хотел нарисовать граффити. Даже «Энигматик», любовно выученный до той степени знания, что пальцы порой сами чертили нужные ноты, куда-то исчез. Воздух отвратительно вонял горячим железом, абрикосами и гнилью, он пытался бить кулаками по кушетке, пытался закричать, но и сам не понял, когда его рот оказался столь прочно закупорен. Хотелось рыдать, и даже слёзы не успели кончиться, а дыхание спёрло так сильно, что в одно мгновение Маркусу показалось, будто он умирает. Любой крик о помощи, будь он адресован Тине, отцу или хотя бы Господу, улетал в пустоту и бездумно пропадал там, никем не найденный. - Ещё одного перевели. Мистер Камски сказал, что больше пока не колоть, пусть в себя придёт. - Значит, будем его ждать, куда уж деваться. Зато теперь 113-я занята наконец, а то после Хатченсона всем боязно туда соваться. Голова уже трещит от его криков, ей-богу, когда хоть один молчаливый приедет? - Кстати, что там с ним? Ну, с Хатченсоном. - Да если б что. Директор запрещает без него вести допрос. Хочет кого-то со стороны привлечь. - Ненавижу его, честное слово. Что ни день – то какие-то сраные опыты. Мужские голоса, которых он не узнавал, обсуждали его судьбу и судьбу, кажется, кого-то ещё. О ком он ничего не знал и не ведал. Но вскоре и эти люди стихли, бросив Маркуса на растерзание глухой тишине и кромешной тьме отчего-то. Звуки, что он кое-как пытался породить ударами об стенку, притупливались и стихали, а движения напоминали почему-то о ватной набитной мягкой игрушке. Время вокруг словно остановилось, и вряд ли Манфред смог бы точно сказать, сколько прошло минут, часов, а то и дней с мгновения укола в шею. Здесь было темно, тесно, а понять предметы вокруг можно было только наощупь. Просто потому, что камера 113 в Северном корпусе, как и все камеры-одиночки на этом этаже, были полностью выкрашены в чёрный цвет, ни оставляя глазам ни шанса. Кто так решил, зачем и почему? Он пытался дать себе хоть какой-нибудь ответ, прощупывая пальцами мягкие чёрные стены, внушающие страх и тупую, смурную тревогу, периодически трогал опухшее место укола и пытался сказать себе хоть что-нибудь. Но разум пока что смог вывести лишь одно единственно-верное заключение. Маркус остался один.