Частный пансионат имени Э. Камски

— Коннор! Коннор, вставай, вставай же! Твоя мама едет сюда! Каждый раз, когда Коннор слышал заветную фразу «Твоя мама приехала» или какие-то её вариации, то первым, что посещало его голову из раза в раз, всегда был яркий укол безграничной радости. Повышенного тона писк, который он каждый раз каким-то чудом удерживал в себе. Мама! Мама, настоящая и живая, по которой он так соскучился и возвращения которой так ждал. Что-то изнутри напитывалось естественным трепетом и восторгом — она оторвалась от всей своей огромной кучи взрослых, важных дел, от хрустящих бумажек, от синих мониторов, от множества своих подчинённых. Она оставила всё это где-то там, в далёком и пока что таком загадочном внешнем мире и едет сюда, чтобы повидать его, своего младшего ребёнка. Что-то внутри от одной только этой цепочки мыслей начинало безудержно прыгать и скакать, выстраивая последовательность: надо как следует умыться, причесаться, распрямить галстук, попробовать не испачкать гольфы и постараться как можно меньше её доставать. Мама и без того устала, а раздражать её расспросами и неряшливостью, которую она так не любит, очень не хотелось бы, Коннор всё-таки хороший мальчик. И последний человек, которого он хотел бы расстроить — мама. Человека, который сделал для него буквально всё. С самого-самого начала. Возможно, именно поэтому эти слова, прозвучавшие практически ему в ухо так удивительно звонко и нежно, не вызвали у него никаких вопросов поначалу. В частности о том, сколько сейчас времени, почему он проспал начало занятий, и откуда бы в его комнате взяться заветному голосу его лучшей подруги Хлои, что легко рисовал в голове знакомый образ, даже если та говорила нежным шёпотом. Впрочем, если бы Хлоя захотела, то она могла бы попасть почти куда угодно, проявив лишь достаточную осторожность. И именно она, проворно проскочив в крыло мальчиков, хитро улыбаясь и хихикая в хрупкий кулачок, сейчас старательно пыталась растормошить этого соню. Который, кажется, бродил по территории половину прошлой ночи из-за приступа бессонницы, и теперь, кажется, довольно успешно его поборол. Прогревающие подоконник и добрый кусок комнаты солнечные лучи, что лились из окошка сплошным потоком искренних эмоций, мягко соприкасались с мягким овалом лица, песочной причёской и светлыми глазами Хлои Камски. Той, от которой вкусно пахло холодной водой с пузырьками, мятными листьями и бесцветной помадкой со вкусом корицы. Она лукаво улыбалась, наблюдая за тем, как Коннор старательно пытается разлепить веки, и порой поспешно оглядывалась назад, в сторону двери в комнату. Маркуса, что буквально сегодня ночью занимал соседнюю кровать, уже не было. — Уже за десять перевалило. Давай, вставай, а то проспишь совсем. Она терпеть не может, когда ты опаздываешь, сам знаешь. Маленький Стерн поспешно протирал кулачками глаза, судорожно собирая где-то в недрах своей растрёпанной головы всё в одну кучу. Надо было немедленно привести себя в порядок, и вообще, как это у него получилось проспать, если все здесь быстро вписываются в режим? Веки наконец-то полностью распахнулись, раскрыв миру золотистые от лучей солнца глаза, и Коннор слегка потерянно уставился на подругу, не зная, следует ли говорить что-то в ответ. Иногда случалось такое, что мистер Камски приходил к нему в комнату самолично, просто чтобы пообщаться — неспроста Стерн числится первым и единственным любимчиком. Неспроста именно его наградили особенным привилегиями с первого года в этой школе и неспроста именно к нему относится уникальное словосочетание «мой мальчик», которое в этой школе больше никому не дано получить. Слова, с которыми он обаятельно треплет по голове и с которыми поощряет клубничными ягодами. Вспоминая об этом, Коннор светился изнутри, даже не веря, что когда-то этот человек с причудливой стрижкой и выбритыми висками вызывал у него страх и стеснение. Когда-то очень давно его, напуганного большим миром семилетнего ребёнка, привела сюда за руку мама. Тогда он прятался за ней и на протянутую для знакомства руку мистера Камски только потупил глаза. Теперь же, наверное, на место этого человека не сумел бы встать никто. И теперь, с позиции ребёнка, прошедшего через несколько лет плотного общения с директором Камски, он до сих пор никак не мог понять одной довольно простой вещи — почему Хлоя настолько сильно на него не похожа? Почему её глаза светятся небесами, а не холодной водой из стакана. Почему она словно сошла со страниц книги, в то время как её папа — из какого-то слишком взрослого кино? Коннор не знал и не ведал, но сейчас, глядя ей в лицо, даже и не то чтобы хотел задаваться какими-либо вопросами. Его будто утягивало в воронку из бесконечных предрассветных облаков. Руки сами натягивали на ноги гольфы, сами аккуратно укладывали пижаму в красивую стопочку, сами доставали с вешалки форму и красивый-красивый галстук, что иногда позволял Коннору чувствовать себя старше, чем он есть. Ему очень сильно нравилась школьная форма, а Хлоя только умильно улыбалась, глядя на тщетные попытки приладить волосы обратно после долгого сна. — Правда едет? Когда? А почему я проспал? А Ричард? — да, его голову посетили одновременно несколько вопросов. Что уж здесь было поделать, не каждый справится с потоком мыслей, что нахлынули буквально сразу следом за пробуждением и прорыванием пелены сна. Кажется, Коннору снилось что-то не очень хорошее. Сны настолько быстро улетучивались из его головы, что вспомнить уже совсем не получалось. Что-то про высокую крышу или про летучих мышей? Или про того мальчика, что сидел в вентиляции и дрожал, как осиновый лист? Брови поспешно сдвинулись в попытках вспомнить сон, да так, чтобы не отвлечься от ответов на свои вопросы. Нередко Коннор пытался дать себе задачи, которые не мог осилить. Эта была из таких — остатки сновидения окончательно растворились в прямоугольной солнечной луже на полу. — Папа сказал, что ты опять ночью бегал по территории, пытаясь кого-то поймать, вот и не выспался. Опять. Хватит уже, ну пожалуйста, у тебя скоро во-от такие синяки под глазами будут. Хлоя, осторожно присев где-то со стороны спины, достала из своей школьной сумки любимую расчёску и бережно соприкоснулась с его окончательно спутавшейся под гнетом плохого сна шевелюрой. Коннор ворочался во сне, сколько себя помнил, и далеко не всегда волосы послушно ложились обратно, оставляя лишь аккуратную прядку-завиток. Может, это было ещё одной причиной, по которой он считал Хлою волшебницей? А таких причин, если быть честным с собой, оказалось немало, для них существовал даже специальный блокнот с небрежными записями и рисунками. Точнее, Коннор позиционировал это как личный дневник, но имя его лучшей подруги мелькало там так часто, как она и сама бы не предположила. Хлоя была волшебницей, потому что ходила так, словно собиралась взлететь в воздух. Потому что она не боялась трогать погибших птиц, и даже хоронила их в отдалении, когда другие девочки брезговали. Потому что она могла часами сидеть после занятий около сторожки мистера Андерсона и медленно, степенно гладить Сумо, словно свалившись в то неведомое, что по телевизору называют «нирвана». Потому что она всегда и всё успевала вовремя. Потому что умела говорить по-немецки, и даже если запиналась, то совсем чуть-чуть. Потому что с её подачи птички оригами в руках Коннора получались отлично, история страны запоминалась практически сразу, а непослушные волосы приходили в такой прекрасный идеал, какого и мама не смогла бы добиться. В какое-то мгновение ему показалось, что она источает от себя свет, когда улыбается. Обычно мальчики бегут от таких мыслей прочь, считая, что это «не по-мужски», а Коннор же просто перебирал их внутри себя, чувствуя, как наливается теплом от того, насколько ему повезло находиться рядом с ней так часто. — Я вспомнил. Мне снилась крыша. Та самая крыша, опять. В этот раз там никого не было, а она была такая высокая, как небоскрёб! И там было очень холодно. — Это всё потому, что ты наверное опять уронил одеяло во сне. Ты же всё время вертишься. А потом, должно быть, твой смешной сосед проснулся и назад его положил, — она нежно и искренне захихикала, пряча глаза отчего-то, словно стеснялась собственного смеха. — Маркус? Не знаю, наверное, он мог бы. Он уже говорил, что ему холодно на меня смотреть, когда он просыпается по ночам. Не знаешь, где он сейчас? — воспоминания о новом соседе по комнате, несмотря на то, что прошла уже целая неделя, были довольно смешанными. Наверное, мама, познакомившись с Маркусом, сказала бы никогда больше не общаться с ним. Он много говорит и порой странно шутит. Улыбается одним уголком губ, изображая лукавую усмешку, словно что-то задумал, но при этом так искренне щурит сверкающие глаза разного цвета, что не начать слушать очень сложно. Он рассказывает истории о том, как подрался со школьным врагом на строительных лесах, и как ходил в поход вместе с группой из взрослых друзей отца в далёкие-далёкие горы. Что-то внутри Коннора знало, что его сосед по комнате — не очень-то хороший мальчик. Он дерётся, порой хитрит, а один раз даже выругался. Но когда тот, раскрыв на окне шторы, принимался рассказывать какую-то страшилку, вынуждая спрятаться под одеяло, устоять было просто невозможно. Вроде как ему и правда было здесь весело, и Коннор считал это прогрессом. По крайней мере, Маркус не отстранился от него в первую пару дней, как делали все, с кем он пытался подружиться. Делало ли это его особенным? Определённо. — Не знаю. Наверное, в классе мисс Чэнь, он ведь туда записался, — Хлоя наконец-то встала, одёрнув светлый подол своего уникального платьица, а сразу после аккуратным, бережным движением, стараясь не перетянуть, поправила своему другу галстук, — Тебе пора идти, совсем скоро твоя мама приедет. Сам знаешь, она терпеть не может, когда ты опаздываешь, соня. После уроков на нашем месте! Разговор почему-то оборвался слишком быстро — она снова растворилась где-то за дверью, в коридоре, и даже её шаги почему-то стихли посреди нигде, словно её тут и не было вовсе. Коннору давно следовало бы привыкнуть. Она всегда так исчезает, каждый раз словно растворяется в воздухе, даже не дав что-нибудь в ответ ляпнуть. Но, с другой стороны, наверное, она права — опаздывать к маме нельзя, и ему следует поторопиться, если он не хочет её расстроить. Что-то внутри негромко пожаловалось: «Жаль, что Ричард не приедет». Старший брат почему-то никогда не любил навещать его вместе с мамой, всегда приезжал отдельно. А Хлое нельзя было находиться в крыле мальчиков. А потому, сопоставив всё это у себя в голове, Коннор покинул комнату и бойким, быстрым, практически летящим шагом направился к воротам, что выходят к плантации жасмина. Они всегда встречались именно там. Одного взгляда, даже вскользь, ненамеренно брошенного в сторону Аманды Стерн, будет достаточно, чтобы понять хотя бы примерно, какого толка этот человек. Невысокий, со стороны довольно хлипкий и степенный силуэт, всегда блестяще подчёркнутый угловатой светлой одеждой был неизменным явлением в жизни Коннора. Красивая матовая кожа цвета строгого, горького шоколада, который почему-то едят только взрослые. Слегка колкий, но невероятно мудрый взгляд и причудливая причёска, что всегда ввергала сынишку в ступор. Должно быть, она тратит на неё непозволительно много времени для бизнес-леди. Крепкие, тугие, никогда не расплетающиеся при нём афро-косички цвета крепкого кофе, скрученные в узел, подобный луковице, на голове. Как-то раз он сказал, что её волосы похожи на рожок мороженого. Мама тогда, пусть и улыбнулась на мгновение, почти сразу сказала никогда не говорить такое больше. И Коннор не говорил, пускай и постоянно думал. Он вообще достаточно часто вспоминал маму и думал о ней — о том, какая она красивая, как странно и сказочно на ней выглядит любимый белый костюм, какие причудливые и непонятные украшения она носит. Белоснежные, чуть поблескивающие бусы, множество тонких, как леска, нитей, на которой, словно ягоды, нанизаны неровные, плоские квадраты. О том, какое у неё красивое лицо, даже если она сердится. Помнится, однажды он спросил своего брата, почему они оба не обладают такой красивой кожей. Ричард тогда, ненадолго отведя глаза, сказал, что они пошли в папу. Что они — уникальные, ведь почти всегда от смешанных браков дети рождаются тёмненькими. Коннора этот ответ устроил, ещё бы, его даже мама спокойно поддержала, сказав, что их отец сбежал из семьи, и что лучше было бы впредь его никогда не вспоминать, ведь они и сами могут жить, без него. Что тогда, что сейчас, он был полностью согласен. Зачем им нужен человек, который уже их бросил? — Здравствуй, Коннор. Её голос даже сейчас почему-то напоминал самую необыкновенную версию Снежной Королевы на свете. Спокойный, бархатный и слегка отдающий холодом, он никогда не повышался, даже если она не была довольна. Да, его мама ни разу в своей жизни не кричала — лишь по тонким переменам в её взгляде и голосе оба сына быстро научились её понимать. Хотя, у младшего это получалось гораздо хуже — он практически не знал маму, поступив в пансионат в семь лет и встречаясь с ней лишь время от времени. Внутри этого стерильного мира, обнесённого забором, не было никаких шансов, как это говорят, «понюхать жизнь». Но Коннор не жаловался, а зачем жаловаться, если мама наконец-то приехала? — Мама! — при одном только виде невысокой, строгой фигуры в угловатом белом костюме, что-то внутри Коннора забыло и тут же вспомнило о привычке здороваться, — Здравствуй, мама. — Ты сегодня припозднился. На это была объективная причина? Ты ведь понимаешь, что у меня довольно жёстко ограничено время, Коннор, — в её голосе не звучало обиды или злости, лишь лёгкое осуждение, что мгновенно ввергло его в оторопелый стыд. — Я проспал уроки сегодня. Пожалуйста, прости меня, я клянусь, я не хотел. Вчера меня мучила бессонница, и я снова… — Идём в сад, Коннор. Мне нужно задать тебе ряд вопросов, — не дав ему договорить, мама оборвала его слова, будто тонкую леску, развернув всё так, как считала нужным. Она всегда и при любых обстоятельствах лучше знала, что важно, а что нет. И сейчас она вряд ли была готова тратить своё время на пустые оправдания. Коннор понимал. И отлично знал, куда именно они идут. В то странное место, что было всегда наглухо закрыто для учащихся и для большинства преподавателей. В то место, где ему всегда было слегка неуютно, но не настолько, чтобы на что-либо жаловаться. Каждый раз, когда мама приезжала, они отправлялись на плантации жасмина, что крылись круглый год под огромной роскошной теплицей. Коннору хотелось бы назвать это место оранжереей, жаль только, что выглядело оно уж слишком по-бытовому. Тщательно скрытый под пластиковой крышей сад, цветущий для пансионата столько, сколько требовалось цвести. Как-то раз Хлоя сказала, что жасмин, растущий здесь, называется «горностаева мантия» и, когда мама приезжала, у него получалось понять, почему. Правда, директор потом опроверг эти слова, сказав, что жасмин там другой, настоящий, с менее романтическим названием «лекарственный». Высокие кусты, растущие в виде причудливого лабиринта, с лёгкостью прятали под шубкой горностая и его самого, и маму, и редких сотрудников теплицы, что старательно трудились над каждым кустиком, порой мелькая поблизости своей белоснежной формой. Дети сюда не допускались, но, как и всегда, Коннору сделали небольшое исключение. Что-то внутри твердило о благодарности, ведь благодаря директору и маме ему открылась территория, недоступная остальным. Но вряд ли он был бы честен, сказав, что ему и правда здесь нравится. Более того, воображение с трудом представляло, как здесь вообще может кто-то работать. Каждый из мелких белых цветочков на высоченных кустах вдвое больше Коннора источал невыносимый, концентрированный запах, от которого, наверное, неподготовленного пансионатом человека запросто вывернуло бы. Неспроста мистер Андерсон сказал, что от жасминовых флюидов из него мигом выходит всё желание просыпаться на смену, настолько он дурманящий. А те люди, что постоянно находились здесь, и вовсе носили что-то вроде дыхательных масок, из-за чего становились похожи на работников какой-нибудь атомной станции из фильма ужасов, который Коннор когда-то видел по телевизору. Помнится, мама тогда запретила его смотреть, сказав, что такая второсортная пошлость не для детей. — Мне уже известно о том, что здесь произошло, да. Это чудовищно, а уж тем более для твоего ума. Думаю, ты хорошо понимаешь, почему твоё любопытство может завести тебя туда, куда не следует? И понимаешь, почему ты должен слушаться, когда тебе говорят остаться на месте. — Понимаю. Мистер Андерсон сказал мне сидеть и играть с собакой, а мне стало слишком интересно. Мам, а ты не знаешь, что там сейчас происходит с этим мальчиком? Куда его дели? — Спроси об этом у Элайджи, — подобные вопросы, на которых она либо не знала ответ, либо не хотела им делиться, мама всегда скидывала на директора. Мистер Камски был для неё кем-то невероятно родным, и Коннор не знал, почему. Они просто очень-очень давно дружили, — Он тебе и расскажет получше, если ты будешь достаточно вежлив. — А почему Ричард не приехал? Он занят, да? — в голосе Коннора, пусть и ненамеренно, обиженно дрогнула досада. Ему бы очень хотелось увидеть брата. Старший Стерн приезжал нечасто, и сердце успевало как следует по нему поныть прежде, чем встретиться снова. — Ты не хуже меня знаешь, что ему нужно поступать в университет. Он научится управлять людьми и станет моим наследником. Тебе бы стоило поучиться у него, Коннор. Он не проявляет излишнего любопытства там, где его об этом не просят. Поэтому из него выйдет отличный управленец и новый глава нашей сети. Помни об этом, если ты хочешь быть таким, как он. В этот момент назойливый плохой мальчик, что гнездился внутри Коннора и никогда не заявлял о себе, захотел убежать прочь и закрыть уши. Он и без того отлично знал, как непохож на своего брата. Он ненавидел, когда мама сравнивала их, когда говорила походить на него, потому что идеал казался недостижимым. Ричард не врал, Ричард не лез не в своё дело, Ричард не перечил старшим, Ричард не приставал к уличным собакам, Ричард не тянулся к вредной еде и к неправильным людям. Ричард был по-настоящему идеальным мальчиком, а кто же тогда Коннор? Глупый младший брат, не более. Недоделка, никчёмная и в каждой глупой детской мелочи подводящая представления мамы о себе. Скорее бы стать взрослым, им-то гораздо легче быть хорошими. Каждый раз, когда он делал всё, чтобы стать хорошим мальчиком, когда его хвалил мистер Камски, мягко обнимая тёплыми руками, а после он, дрожа от радости, прибегал с достижением к маме — она всегда говорила, что этого недостаточно. Внутренний голос хотел взвыть, сказать пару плохих слов и куда-нибудь скрыться, но Коннор был слишком хорошим мальчиком, чтобы подать хоть какой-то знак своему бурлению чувств. Чтобы хоть какая-то их капля вырвалась наружу и полила своей злобой и обидой кусты жасмина. Он потупил взгляд, попытавшись ухватить маму за руку — ведь даже несмотря на то, что он неидеальный, мама его любит, правда? Но руки Аманды оказались скрещены на груди, и попытка даже не была замечена. Вторым чувством, что посещало его от приезда мамочки, было обидой. Чёрной и плаксивой, от которой хотелось куда-нибудь поскорее спрятаться или кого-нибудь обнять. От этого чувства сердце сжималось почти физически, пытаясь найти свою правоту хоть в чём-то. — Я скучаю по Даниэлю, мам, — произнёс он негромко, потупив взгляд в землю под ногами, что порой отдавалась в ботинках мелкими камешками гравия. — Мне бы хотелось, чтобы ты хорошо понял одну важную вещь. Девианты — опасные, антисоциальные и не готовые к обществу дети. Они манипуляторы, лжецы и чудовища. Последнее, что ты должен делать, это с ними связываться. Ты сам отлично видел пример этому, ты знаешь, что они способны на убийство. Понимаешь? Убийство. И Пэйл, как бы тебе ни хотелось о нём думать, был точно таким же, просто ловко управлял тобой. А ты снова слушаешь кого попало, Коннор. Запомни, пожалуйста: я хочу, чтобы ты перестал слушаться всех подряд. Ты меня хорошо понял? Я делаю для тебя достаточно, чтобы ты мог достойно отплатить мне. Это было, пожалуй, последнее, на что его хватило, когда на солнечные воспоминания о Даниэле наклеили такой отвратительный ярлык. Хотелось в полный голос крикнуть о том, что она ничего не понимает, что она не знает его. Но ведь именно мама знает лучше всех, правильно? Мама знает всё, потому что она взрослая. Потому что она управляет целой сетью больниц по всему миру. Потому что она — главный и основной спонсор пансионата. Потому что она — друг директора Камски. Потому что, потому что, потому что. Слишком много глупых «потому что», из-за которых чернело сердце. Ведь ни одно из них не давало настоящего ответа на извечное «почему». — Понял, мама. Разговор с ней никогда не длился долго, занимая собой лишь небольшую прогулку по теплице, к концу которой хотелось тошнить и плакать одновременно. Что ж, по крайней мере, он снова знает о том, чего ему не нужно делать? Это казалось слабым утешением, глупой цветной заплаткой на дырке, что сочилась обидой. Степенная и спокойная мамина фигура постепенно исчезла где-то в Центральном — очевидно, остаток времени она проведёт за чашкой чая в кабинете мистера Камски, обсуждая с ним что-то важное. Порой Коннору бесстыдно казалось, что она приезжает именно к директору, а не к своему сыну. С другой стороны, взрослым всегда есть что обсудить, даже если они не всегда согласны друг с другом. Самому Коннору уж точно не помешала бы сейчас чья-нибудь компания. Выдёргивать Хлою с урока немецкого языка сейчас было себе дороже — не особенно хотелось отвлекать её от наиболее интересного предмета, как и нарываться на колкие взгляды мистера Перкинса, что этот предмет ведёт. Других друзей у него не было, а попрыгунчик, что послушно потянул за собой шлейф из запаха резины, почему-то совсем не помогал сосредоточиться. Внутри царило глупое и мерзкое смятение, словно гнилой ветер стелется по земле, порой принося полуразложившиеся листья. И это при условии, что осень только-только наступила, сохраняя вокруг остатки летнего тепла. И где-то именно в этот момент его посетила мысль, что могла бы сейчас стать по-настоящему спасительной, могла бы вытащить из него осколки обиды и напитать мягкой шерстью пробоины. И имя этой мысли было Сумо. Восхитительный, огромный пёс мистера Андерсона обычно в это время по-буддийски величественно покоился перед сторожкой, греясь в лучах уходящего летнего солнышка. Оно переливалось на его пятнистой чёрно-рыжей шерсти позолотой и лишь иногда любезно вызывало у него внезапный негромкий басовитый чих. Каждый раз, подобный этому, Коннор негромко поражался тому, какие собаки бывают огромные. Когда-то Даниэль рассказывал о том, что есть породы, от которых может крыша поехать, настолько они огромные. Тибетские мастифы, кавказские овчарки, похожие на медведей, или звери со сложным именем «ньюфаундленд». Сенбернары, к которым принадлежал Сумо, тоже к ним относились, вызывая внутри Коннора по-настоящему детский трепет. Рука плавно и бережно заскользила по пушистой шерсти пса, слегка утонув в ней, а сам же Стерн присел на траву рядом, настолько близко, насколько это было возможно. Шерстинки едва заметно скользили между пальцами, а размеренное дыхание огромного зверя с весом под восемьдесят кило изменилось с сонного на попросту спокойное. Ощутив прикосновение к себе, Сумо с лёгкостью выпал из лёгкой дрёмы и, лениво приоткрыв золотисто-карие глаза, издал краткое, но одобрительное урчание. — Сумо, а Сумо. Скажи, что делать, если думаешь, что кто-то из взрослых не прав? До этого лежащий на животе, напоминая собой небольшую гору, пёс медленно перевернулся на спину, выставив лапы чуть-чуть вперёд, и издал странный звук, напоминающий урчание. Улыбка на лице Коннора вылезла как-то сама собой, и, недолго думая, он улёгся рядом, крепко обняв сенбернара обеими руками. Всё тело пронизало теплом и смешным запахом псины, который взрослые почему-то не жалуют. Подумать только, а ведь они почти одного размера, учитывая, что Сумо довольно молод. У него были смешные уши-тряпочки, большая шея и слюнявый рот, который он из-за жары регулярно держал открытым. Мокрый и широкий язык внезапно прошёлся по лицу Коннора и тут же куда-то делся, словно и не было. Этот пёс вообще любил детей, что порой искали у него внимания, но Стерн, пожалуй, был самым частым его посетителем. — Я тоже так думаю. Хорошо, что ты меня понимаешь. Коннор прикрыл глаза и улыбнулся куда-то в себя, слыша, как в ответ ему раздаётся спокойное, мерное дыхание массивного зверя. Порой нужно было не так много, чтобы заглушить вездесущее, чернильное чувство обиды. И Сумо был именно тем, что всегда могло его спасти. Внутри разлилось великолепное, янтарное спокойствие, наверное, под стать самому Сумо. Мелкие травинки газона пачкали форму и слегка щекотали ухо, а Коннору было всё равно. Идиллия неожиданно и довольно шумно рухнула синхронно с чем-то, что загрохотало в сторожке буквально в метре от их голов. Громко, но глухо, где-то там, за стенами небольшой смешной постройки, в которой гнездился в это время спящий хозяин пса. Хэнк Андерсон всегда спал в эти часы, отработав ночную смену и обязанный выйти только ближе к вечеру. Но, кажется, сегодня было что-то совершенно не в порядке. Сумо, мигом оборвав идиллические объятия, поднялся на все свои мощные четыре лапы и практически прилип к двери, не умея пробраться внутрь. Даниэль всегда говорил, что собаки отлично чувствуют, если хозяин не в безопасности, и Коннор был склонен этому верить. Сумо всегда хорошо знал, когда что-то не так, и мгновенно рушил собственное спокойствие ради мистера Андерсона. Поднявшись следом, Стерн поспешно подёргал ручку двери, но та отказывалась поддаваться — похоже, Хэнк заперся изнутри зачем-то. Может, чтобы дети не мешали спать? Каким бы ни было объяснение, оставлять попыток Коннор не хотел, а потому, попробовав постучать несколько раз и не добившись результата, поспешно оглядел местность. Сумо начинал скулить, а значит, ситуация требовала быстрых мер по её решению. Из преподавателей или персонала рядом никого не было, все были заняты своими делами, да и ключами здесь заведовал именно Хэнк, запершийся внутри — стащить где-либо ключи и отпереть двери не выйдет. Стерн поспешно обошёл сторожку по кругу и очень скоро обнаружил небольшое прямоугольное вертикальное окошко, слегка выпачканное временем и пылинками, но сквозь которое всё равно было недурно видно внутренности помещения. В том числе и источник шума — рухнувшего на пол в странном, непонятном обмороке, мистера Андерсона. Что-то внутри мгновенно ёкнуло и упало — говорил он ведь, что у него может сердце выскочить! Может, так оно на самом деле и выглядит? Времени бежать за старшими сейчас просто не было, а потому, взмокнув только от одной мысли о том, на что он идёт, Коннор Стерн, глубоко вдохнув, взял с прилегающей лавочки небольшую лопату, вцепился в неё обеими руками и что было сил швырнул в оконное стекло. Мыслей о том, что это может иметь последствия, тогда не возникло вообще. Осколки стекла стремительно полетели и внутрь и наружу, заставив Сумо отпрянуть, а виновника погрома зажмуриться. Руки скользнули в садовые резиновые перчатки со скамьи как-то сами, убирая оставшиеся кусочки стекла со своего пути, и очень скоро Коннор оказался внутри сторожки. Здесь пахло большим количеством вещей, мылом, спиртом и собачьей шерстью. Прочный, казалось бы, пол, жалобно скрипнул под воспитанником, что рухнул на него из окна неуверенной в себе тушкой. Вполне приличный, но небольшой домик, предназначавшийся сторожу, сейчас был набит буквально всем, что принадлежало Хэнку. До него здесь жил и работал другой человек, сухой и печальный Сэм Дорман, ушедший на пенсию после громкой ссоры с инспектором. Мистер Андерсон же с собой такого проделывать не позволял, довольно быстро вступив с Ридом в открытый конфликт и не позволяя поддевать себя на темы выпивки или мрачного одиночества. Скандалы случались только если кошка инспектора, милая и донельзя глупая Лола пыталась приставать к Сумо. Тот стоически терпел прикосновения чужого существа, но Гэвин заводился с пол-оборота. Впрочем, сейчас это не имело никакого отношения к ситуации — мистер Андерсон лежал на полу в чём-то вроде обморока, и его следовало как следует осмотреть. Причина этому обнаружилась очень быстро — поблизости валялась бутылка этой невнятной штуковины, которая называлась то ли виски, то ли скотчем. Чёрно-белая этикетка, отсылающая к фильмам про гангстеров, и название «Black Lamb», изящно выведенное красивым шрифтом. Остатки напитка величественно покоились на дне лежащей рядом бутылки, чудом не выливаясь на пол. Вопрос о причине обморока куда-то сразу улетучился, он не раз слышал, что алкоголь способен просто вырубать людей. Поэтому мама запрещала ему даже притрагиваться к этому запретному удовольствию для взрослых. Коннор покосился на бутылку с недоверием и поднял её с пола, рассматривая и пытаясь понять, что же в этом особенного? Почему люди регулярно пьют эту штуку? Ответ находился совсем близко, буквально на дне красивой стеклянной бутылки, и вряд ли сейчас кто-то заметит, если Коннор узнает его чуть раньше, чем ему исполнится восемнадцать? Взгляд коротко скользнул в окно, проверяя то на наличие подглядывающих вездесущих глаз совести, но, не найдя таковых, Стерн негромко вдохнул и сделал глоток. Первое, что он почувствовал, как, впрочем, и последнее — адское жжение во рту, в горле и в желудке, что успел принять немного взрослого развлечения на себя. Всё остальное, рефлекторно или нет, Коннор тут же выплюнул на пол, закрыв рот обеими руками и зажмурившись, чтобы не заплакать. Сложилось ощущение, что в организм бросили большой пылающий факел, только почему-то в жидком виде. Что вообще должно произойти со взрослым, чтобы он добровольно, постоянно и регулярно употреблял это внутрь, едва ли только морщась? В этот момент Коннор дал себе чёткий зарок — нет, никогда и ни за что он больше не будет пробовать алкоголь. Плеваться хотелось ещё и ещё, но, преодолев этот неприятный жест, он сжал бутылку покрепче и вылил остатки её содержимого за окно. Наплевать, Хэнку без этого будет лучше. Это физически пить невозможно, от этого словно желудок сжимается! Опустошённая бутылка отправилась в угол комнаты, а сам Коннор, наконец преодолев отвращение к напитку, принялся за сторожа, который всё ещё валялся на полу. Судя по всему, тот страшный грохот издал именно он, переоценив свои силы и упав в алкогольный обморок. — Мистер Андерсон, проснитесь! — он присел рядом с осоловевшим телом Хэнка, неуверенно подёргав того за плечо. На ночной футболке красовались пятна от виски, а сам он даже не пошевелился, лишь пробормотав что-то про то, чтобы от него отвалили. Это не поможет. Где-то Коннор слышал, что если ударить человека в таком состоянии по лицу, то он может проснуться, но меньше всего ему бы хотелось бить старшего, тем более, работника школы. На это попросту не поднималась рука, не хватало смелости вообще что-то делать с этим человеком, что валялся напротив, приоткрыв рот и раскинув руки. Обведя взглядом пространство вокруг в поисках того, за что бы зацепиться, неожиданно для себя Коннор увидел то, что значительно превышало по значимости любую попытку попробовать виски. Это был пистолет. Чёрный, гладкий, печально брошенный на полу, видимо, выпав из руки мистера Андерсона. Сердце заколотилось в азартной и восторженной панике — этому предмету вообще никак нельзя находиться здесь. Это хуже, чем нарушение режима или правил. Это хуже, чем алкоголь. Это самое настоящее огнестрельное оружие, какое бывает у копов в кино. Коннор в этот момент буквально физически почувствовал, как стремительно участился пульс. Некогда было думать, надо было срочно будить мистера Андерсона и спросить об этом его лично. В конце концов, пистолет был заряжен полностью и явно лежал раньше в его руке. Это навевало какую-то мерзкую, неприятную тревогу. Поток размышлений прервал негромкий скулёж, что раздавался из-за двери — похоже, что Сумо всё ещё нервничал, не совсем понимая, что происходит. Довольно быстро обнаружив ключ на столе, что стоял по центру небольшой комнаты, Коннор отпер дверь и впустил пса внутрь, после чего тот, окинув хозяина взглядом, тут же расслабился и улёгся на довольно большой лежанке в одном из углов. Кажется, прямой опасности в происходящем не было, но если уж Стерн взялся будить этого несчастного человека, то до победного конца. Взгляд, медленно ползущий по наполнению небольшого пространства перед сторожкой, неожиданно упал на довольно толстый садовый шланг, что покоился в траве, подобно удаву, спящему после сытного обеда. Лукавая улыбка растянулась на мальчишеском лице, практически синхронно с пониманием Коннора, что теперь делать. Благо, шланг уже оказался подключен к местному источнику воды, что брал её откуда-то из речки неподалёку, фильтровал где-то там и только потом поставлял на территорию школы. Коннор довольно смутно представлял себе всю эту технологию, но садовый шланг, подключённый к воде, был в шаговой доступности, осталось только крепко удержать его в руках и запустить воду. Маленький Стерн накрепко вцепился в рубильник, что находился почему-то не на баке с водой, а на самом шланге, и повернул его, направив прямиком на печальное тело Хэнка, что всё ещё возлежало в доме, досматривая седьмой пропитый сон. О том, что следовало, наверное, попытаться вытащить мистера Андерсона наружу и полить уже во дворе, Коннору пришла мысль спустя пару мгновений после запуска мощной водной струи в помещение. Впрочем, возможности напора он также слегка переоценил, а потому, вопреки запоздалым опасениям, холодной садовой водой досталось именно тому, кому нужно, а не всей его мебели и личным вещам. Узкий, но мощный поток воды ударился прямиком в спящее явление сторожа, от чего тот, мгновенно взвившись, истошно и хрипло закричал, напоминая собой то ли слишком грубо разбуженного моржа, то ли вовсе собственного пса, если присмотреться внимательнее. Уже второй раз за сегодня Коннор приметил, что вокруг никого нет, но в этот раз это был повод вздохнуть с облегчением. — Какого хрена? Прекрати, малец, прекрати, прекрати! ПРЕКРАТИ! Довольно запоздало до Коннора дошло то, что нужный эффект уже достигнут. Осознав это, он поспешно заглушил воду и, бросив шланг на улице, вернулся в помещение, поспешно закрыв за собой двери во избежание обнаружения. Мало ли что могут подумать, обнаружив сторожа в таком положении, с алкоголем и оружием. Внутри снова стало слегка темно, свет источался лишь из окна и от небольшой лампы под самым-самым потолком. Вокруг Хэнка образовывалась лужа, а сам он медленно, но верно просыпался. Серо-голубые глаза сверкали вполне понятным страхом, он хватал ртом воздух, почему-то напомнив Коннору золотую рыбку, что по своей природной глупости выскочила из аквариума, что красовался в мамином доме. Она беспомощно барахталась на полу, вытягивая губы в поисках воды, и, когда младший Стерн подобрал её и положил на место, в воду, так поспешно заметалась, словно пыталась бороться с миниатюрным стрессом миниатюрного существа. С того дня Коннор очень сильно полюбил рыбок. Но из череды мелких приятных воспоминаний из шестилетнего возраста его бессовестно выдернул мистер Андерсон. — Ты…ты как здесь оказался? Зачем? Что ты вообще делаешь, Коннор, какого хрена? — голос сторожа звучал напуганно, беспомощно и слегка подрагивал от внезапного пробуждения. — Простите меня, мистер Андерсон. Вы упали тут, в сторожке, и Сумо испугался. Показывал мне, что что-то случилось, вот я сюда и залез. Простите, пожалуйста, простите, просто вы иначе не просыпались. А мне говорили, что водой тоже можно, если не получается по-другому. — Ах Сумо испугался? — бросив на полностью спокойного пса полный вопросов взгляд, Хэнк кое-как поднялся, схватившись за голову, и пошатнулся. Любая попытка рассердиться или выразить протест ситуации была обречена на провал до тех пор, пока хотя бы стоять не станет полегче, — Боже, я, наверное, единственный сторож на свете, к которому дети почему-то сами ломятся. Слушай, малой, ты можешь подождать немного, а? Будь хорошим ребёнком и посиди тут пару минут, пока меня не будет? А потом поговорим о том, почему ты никогда не должен так делать. Ей-богу, совсем с ума сошёл, приятель, у меня ж от такого сердце выскочит! Он ушёл в небольшую прилегающую к сторожке ванную, попутно бормоча под нос что-то о том, что «совсем взрослых не уважают» и «освежиться». Но, если судить по звукам, что раздавались из-за полуприкрытой двери, его немедленно начало рвать, что порой случается с людьми, если те много выпьют. Даниэль говорил, что когда такое случается — это хорошо. Это организм всё плохое выплёвывает. Пэйл видел такое, впервые попробовав алкоголь со старшими ребятами во дворе. Помнится, он говорил, что ему тоже не понравилось. Наверное, сейчас бы он довольно громко смеялся от всего, что происходит. Что-то на мгновение укололо Коннора изнутри и тут же притихло. Подумать только, за всеми событиями он и думать забыл, что за разговор сегодня был у них с мамой. Должно быть, она уже покинула школу. Она никогда надолго не задерживается. Заходить к Хэнку в такой интимный момент, как рвота после алкоголя, Стерн посчитал неправильным в корне, а потому, пользуясь моментом ожидания, принял для себя решение осмотреться в сторожке, куда прежде его, кажется, не заносило. Нет, как-то раз или два он там был, во время обитания там мистера Дормана, но теперь, получив нового обитателя, это место стало совсем другим. Как и любое пространство, обладающее склонностью обрастать личными вещами — кусочками жизни своего владельца. Металлические стеллажи, что будто состояли из арматур и пластиковых поддонов, теперь взгромоздили на себя не философские труды, как прежде, а красивые, броские издания, на каждом из которых красовалась белая рваная надпись «Стивен Кинг». Картонные коробки, полные мелких безделушек, отдалённо напоминали чью-то личную сокровищницу. Одна из таких коробок полнилась дисками, каждый из которых был подписан отдельно, видимо, рукой Хэнка: «Бесы из Детройта». Различались диски только в годах, что красовались под названием чего бы то ни было. Может, речь шла о музыкальном коллективе? Взгляд скользил и скользил по комнатке, улавливая старинные пластинки с джазовыми композиции и кассеты с хэви-металом. Не то чтобы Коннор вообще слушал много музыки и понимал в ней что-то, будучи настолько стерильным ребёнком. Но он соврал бы, если бы сказал, что не хочет разбираться. От такой музыки веяло чем-то запретным. Безумной, огненной энергетикой, пока не понятной, но от того более интересной. На тумбочке, что участливо торчала около незастеленной кровати в серо-синюю клетку, стояло фото красивой рыжей женщины. Коннор не умел хорошо определять возраст, а потому предположил, что фото старое, а сейчас она — ровесница Хэнка. В кадре она звонко хохотала, держа в руках табличку с надписью «Дана любит «Бесов из Детройта». Фото было потрёпанным, но явно очень и очень любимым. На задней стороне рамки, пусть и слегка витиевато, явно не почерком Хэнка, но различалась надпись: «Не смей забыть день, когда мы спели нашу первую песню». Внутри ненавязчиво потеплело от одной мысли, насколько, должно быть, это была хорошая женщина. Затуманенный взгляд медленно поплыл от её снимка прочь, соприкасаясь со столом и неожиданно найдя там вторую фотографию. Её было сложно заметить — положенное картинкой вниз, фото напоминало скорее просто квадратик бумаги. Но, приподняв его и вглядевшись в изображение, Коннор почти физически почувствовал, что что-то не в порядке. Словно ржавой иглой недопонимания и тревоги кольнули в сердце и оставили её там, на осознание. На фотографии, освещая, кажется, всё вокруг своим счастьем, улыбался маленький мальчик. Меньше Коннора, где-то от силы лет шести. Растрёпанные каштановые волосы, едва приметные веснушки на щеках и искреннее, детское счастье в глазах. Любой другой ребёнок не отреагировал бы на фото подобного толка, но только не Коннор. Только не маленький Стерн, который в детстве смотрел уж слишком много телевизора, а особенно по ночам, когда Ричард уже был в пансионате, а мама уезжала по каким-то важным делам. В те далёкие дни своего шестилетнего возраста он нередко добирался до телевизора и отлично помнил, как похолодел, услышав, что в результате ужасного ДТП в Детройте погиб его ровесник по имени Коул Андерсон. Тогда он хорошо запомнил именно эту сводку — потому что в тот день ему совершенно точно стало ясно, что и дети могут умереть просто потому что. Не из-за руки злоумышленника, не из-за страшной болезни. А просто потому что так получилось. Стремительно и случайно. Коннор был довольно умным ребёнком, и сопоставить факты для него не было сложно, а лицо и вовсе почему-то мгновенно всплыло в памяти откуда-то из полицейских репортажей и сводок. Сияющее, застывшее навсегда в очаровательной улыбке, оно было для Хэнка всем. Тревога, практически страх и тяжёлая, жалостливая боль накрыли Стерна со всеми его мелкими кучеряшками. Заставили закрыть лицо руками, с трудом, но понимая, почему и зачем мистер Андерсон пьёт эту ужасную штуку. Чтобы забыть. Чтобы не думать. Чтобы не вспоминать. Дверь издала негромкий, еле приметный скрип, а Сумо поспешно поднял голову, реагируя на движение на входе. Солнце освещало до боли знакомый силуэт со спины, неожиданно обдавая чем угодно, но никак не обычным приятным теплом. Буквально в эту же минуту уже умывшийся Хэнк, придя в себя, также вышел в гостиную, упершись в неожиданного гостя взглядом. Немая сцена продолжалась пару секунд прежде, чем до всех дошло то, что на пороге стоит ни кто иной, как колкий, собранный и мечущий слегка ехидные взгляды мистер Перкинс. Должно быть, его урок кончился, и он намеревался сказать о чём-то важном. Его тёмный взгляд быстро метался по комнате, будто не зная, за что зацепиться. — Доброго дня. Я так посмотрю, вы двое решили организовать для школы новый бассейн? В чём дело? — последний вопрос прозвучал значительно резче, словно Перкинс проглотил горстку игл. — Сердцу поплохело, господин заведующий, — вступил мистер Андерсон прежде, чем Коннор вообще успел открыть рот, — А малец вовремя пришёл на помощь. Сам не знаю, что это со мной. — Берегите себя, мистер Андерсон. Мы ведь не хотим преждевременно потерять такого…ценного сотрудника, — будто бы сплюнув эту фразу, завуч покосился на Коннора и продолжил, — Если вы здесь закончили, мне нужно его забрать. Господин Камски хочет его видеть. — Мы закончили. Можете идти туда, куда нужно. Верно, Коннор? — Верно, мистер Андерсон, — с лёгкой улыбкой ответил юный Стерн, одёргивая пиджак. Красивый чёрный пистолет, чудом не попавшийся Перкинсу на глаза, отдавал прохладцей во внутреннем кармане формы. Всё-таки сейчас Коннор меньше всего хотел, чтобы этого человека вытурили отсюда прочь вместе с собакой. Внутренняя чуйка знала, что у примерного мальчика такую штуку никто искать не будет. И потом, если пистолет будет вне досягаемости Хэнка, он не навредит себе, если будет пьян? В этот момент, с ужасом на коже осознав, зачем на самом деле мог бы пригодиться пистолет убитому горем алкоголику, он нашёл в себе силы лишь выдавить улыбку. Воздух вокруг отчего-то был более жасминовым и спёртым, чем обычно. Директор ждал его у себя в кабинете, чтобы о чём-то поговорить. Коннора мутило, а всё вокруг слегка расплывалось от волнения. Похоже, что сегодня был именно тот день, когда выражение «сердце выскочит» стало для него уж слишком понятным. Оно вообще становится куда менее метафоричным, когда над этим сердцем покоится пистолет с полной обоймой, который тебе не принадлежит. Ну ничего. Коннор положит его под матрас, и никто его там не найдёт. Кто знает, вдруг всё-таки пригодится.