Частный пансионат имени Э. Камски

Кэра не особенно любила врать, если только дело не касалось самообмана. Не любила ни сам процесс, ни последствия, ни тех, кто относится ко лжи чересчур легко. Ей не нравились те мальчишки, что, исхищряясь, выдумывали причину, по которой все они могут пропустить урок мистера Коллинза. Где-то внутри себя она недолюбливала девочек, что вроде как дружили все вместе, но кого-то презирали за спиной, перешёптываясь, будто что-то стащившие сороки. Её воротило от воспоминаний о том, как папа болтал врачам что-то о том, как она угодила под машину, хотя руку он ей сломал самолично в своей несносной истерике. В тот день, помнится, она лежала в своей палате, лишь частично слушая разговоры за дверью, смотрела в белоснежный потолок и молча, бессловесно сходила с ума от страха — что будет с Алисой? И, если уж быть совсем честной, теперь она не особенно любила и себя. Ведь в последнее время врать ей доводилось много, часто и старательно, глядя в глаза и делая максимально несчастный вид. Врать о том, что она не может пить молоко из-за странной реакции организма на него. Врать о том, что она не выбиралась из корпуса в ту жуткую ночь. И, конечно же, каждый раз, когда на личной беседе мистер Камски спрашивал её о том, доверяет ли она ему, Кэра снова и снова лгала, нежным голосом отвечая заветное «да». Это заставляло её задыхаться от неприязни ко всему, что находится вокруг. Словно воздух кругом насыщался гарью и озоном, не давая сделать лишнего вдоха, а остаточно голубые небеса темнели безобразной дымной виньеткой вокруг глаз, заставляя потерянно тереть глаза и только потом вспоминать, что руки она сегодня помыть забыла. Впрочем, здесь всё настолько стерильно, что, может быть, и всё равно. С Лютером они встретились где-то около пары дней назад, наконец обговорив остаточный план. Договор был простой, по крайней мере, он здорово звучал с его точки зрения, он пусть и говорил чётко, но был настолько расфокусирован в пространстве, что Кэре на минуту показалось, будто он и вовсе говорит выученный текст по бумажке. Первый пункт состоял в том, чтобы убедить Алису бежать — это было, признаться, куда сложнее, чем казалось. Малышка вообще не особенно понимала, зачем это нужно, а рассказывать ей неприятные подробности просто дьявольски не хотелось. Запугивать, морочить голову, а возможно и лишить сна, который хорошенько пригодится ей в таком ответственном походе. Алиса неловко ёрзала, переминаясь с ноги на ногу, и говорила что-то о том, что вот так просто идти нельзя — опасно, и потом, им лично ничто не угрожает. Если они будут хорошими девочками, то ничего не случится, и потом, куда же им идти, если они всё-таки справятся с побегом? Едва ли Кэра помнила, какими словами убедила малышку решиться на такое. Ведь, помнится, Лютер пусть и вскользь, но упомянул, что гидротерапия, о которой говорил директор, это меньшая из бед школы. Здесь найдётся место электрошоку, чужеродной химии, отравлениям и опытам с подсознанием. Вторым пунктом плана оказалось самое настоящее хищение документов — именно то, что она сделала всего-то полчаса назад. Кабинет Камски окутывал странными, неестественными объятиями, которые пусть и казались ей прежде дружескими, но теперь, когда в голове так отчётливо стоял его голос, холодно приказывающий всеми силами выбить сведения из неизвестного ребёнка, иллюзия рухнула. Это место было пустым, искусственным, а от тишины, что наполнила его, когда владелец вышел на минуту вон, звенело в ушах. Пусть Лютер и сказал, что личные дела редко пересматривают и пропажу найдут не сразу, паника не отступала. Бумажки скользили между пальцев, а сердце колотилось так торопливо и бешено, словно тогда, в двенадцать лет. Словно в прошлой жизни она вышла из диспансера, куда направила её школьная учительница, сжав в пальцах справку о предрасположенности к депрессии и списком препаратов, что могут помочь. В тот день Кэра проигнорировала всё вокруг. Справка осталась в урне где-то в городе, а список был утерян — она была уверена, что это блажь. Ведь у детей депрессии не бывает. Она просто накрутила себя, так делают все в её возрасте. Зачем-то напугала нескольких взрослых, как не стыдно? Так Кэра Уильямс подумала в тот день и отправилась домой, пешком, минуя практически половину своего родного Детройта. Транспорт вызывал отвращение почему-то. А теперь, когда воспоминания подползли к горлу, предательски нашёптывая изнутри что-то о легкомыслии, сосредоточиться было сложно. Благо, папки долго искать не пришлось, и очень скоро те стремительно оказались под школьной формой, прочно притянутые к коже резинкой юбки. Сделано. — О, милая, только не говори, что твоё заболевание снова взяло моду прогрессировать. Мы займёмся тобой вплотную, Кэра, не бойся. Незачем впихивать в себя еду, если не хочется. Ты можешь хорошенько проспаться или побыть на природе, если захочешь. Побудь с сестрой, например. Вы ведь нашли этого вашего лисёнка, верно? Её даже сейчас, спустя мучительные полчаса на воздухе, выворачивало от мысли о том, какой степени чудовищности человек находился перед ней. Какую заботу проявлял к одним и как нещадно впивался пальцами в души других. Как говорит тебе ласковые слова и буквально в то же время, глядя, как ты пьёшь странную голубоватую воду с его стола, чтобы не вызвать подозрений, пусть и фигурально, но тыкает тебя же под столом ножом. Ещё минут так с пять её мутило от выпитого прежде, чем, успокоившись, Кэра сумела-таки вывалиться из Центрального корпуса, крепко прижимая к бедру драгоценные папки с личными делами. Следовало поспешить, наладить шаг и отправляться к следующему пункту плана, уже куда менее затратному для морального здоровья и девичьих нервов. Ещё бы, ведь эта затея принадлежала уже ей самой, потому что судьба поступила хитро и совсем недавно свела её с тем, кто лучше всех знает и устройство школы и маршруты тех, кто патрулирует её по ночам. Два пункта было сделано, где-то внутри своей русой головы она опрятно поставила галочку. Жасминовый запах дурманил и лез в голову назойливыми длинными пальцами, а странный привкус, оставшийся от воды, вызывал дурную сонливость. Как если бы она выпила молока во время ужина. Похоже, что в этой школе и правда нельзя пить ничего, что не было открыто на твоих глазах или куплено в магазине. Интересно, а преподавателей такая жёсткая пищевая доктрина тоже касается? Пансионат имени Камски был примечателен также одной довольно-таки занимательной деталью — по какой-то неизвестной причине здесь почти никогда не закрывали выходы на крыши, оставляя их в полное распоряжение учащихся. Многие находили в этом невероятное преимущество и проводили там время перемен, выбегали туда перекусить или попить тёплого чая, а в летнее время — вкусной газировки с настырным жасмином и свежими ягодами, что разливалась в стаканчики из опрятных кулеров. Да уж, мистер Камски явно не пожалел денег на это место, кажется, сделав его не иначе как смыслом жизни. Это ведь, выходит, каждый из кулеров содержал в себе что-то, плохо влияющее на каждого, кто будет пить эту вкусную штуку. Ещё немного — и их уберут отсюда с наступлением первых холодов. От одной мысли о том, что странная отрава прячется буквально-таки во всём вокруг, а рассказать кому-либо об этом она попросту не может, чтобы не разрушить хрустальные замки мистера Камски вместе с планом их побега, заставляло дышать тяжелее обычного. Ещё один несомненный плюс всяческих крыш в этом месте состоял в том, что сюда никогда, ни под каким предлогом не забирался назойливый староста — по каким-то своим причинам он терпеть не мог крыши и если вдруг ненамеренно попадал туда, то всячески пытался сбежать. Сама Кэра не видела такого эффекта, но была наслышана, так что здесь, как правило, его вездесущие шаги никогда не появлялись. И сегодняшний день не был исключением — здесь были все, кроме него. Освобождённые от физической нагрузки дети, щебечущие между собой обо всём подряд, дочка директора Хлоя, мирно обедавшая из своей коробочки почему-то отдельно и, кажется, гвоздь её визита сюда — мальчуган, которого без кепки было совсем не узнать, оказался обладателем опрятно вычесанных ржавых волос и целой свиты из прикормленных им голубей. Кажется, он уволок из столовой целый батон хлеба, опросив всех тех, кто согласился отдать кусочек, и теперь старательно скармливал его птичкам, упоительно улыбаясь. Он их любил и, кажется, это было взаимно. — Эм, привет? — она поздоровалась неловко, словно не была уверена, помнит ли он её. — Эй, это ты! — и, на счастье, Руперт помнил. Покусанные губы расплылись в лёгкой улыбке, а сам он, чуть поёрзав на скамейке, жестом пригласил Кэру сесть рядом, — Я тебя давно не видел. Как дела, а? Лисёнка нашла? — очевидно, вопрос был с подвохом, а то и с искренней шуткой, потому как Руперт, увидев неоднозначную реакцию в ответ, лишь хихикнул. — Нашла, нашла, директор у меня уже спрашивал. — Уильямс в ответ лишь кротко рассмеялась, находя нечто невероятно прелестное в том, как искренне Руперт улыбается, всё-таки было хорошо осознавать, что не она одна здесь на этих невнятных птичьих правах и не действует по правилам. Птичьи права. Кто это выражение вообще придумал? Впрочем, ничего другого в голову просто не приходило, ибо взгляд как-то сам собой приковался к паре десятков голубиных тушек, что довольно уминали хлеб и издавали нежные булькающие звуки благодарности, — Руперт, послушай. У меня к тебе небольшое дело есть. Поможешь мне? — А это смотря в чём, — ответил он как-то чересчур по-взрослому, кажется, заинтригованный не на шутку. Ещё бы, старшая девочка просила его о помощи, да ещё и так осторожно понизив тон, намекая на то, что в правилах её задумка точно не числится как что-то хорошее, — выкладывай. — Ты ведь хорошо территорию школы знаешь, я видела. Знаешь, где и как ходит инспектор, мистер Андерсон и староста. И знаешь, где можно спрятаться. — убедившись, что ясные глаза Руперта намертво прикованы к ней, а не к голубям, Кэра решительно выдохнула, — Знаешь, где можно просидеть до одиннадцати вечера, чтобы тебя никто не заметил? Время здесь обладало совершенно переменчивой, до жути невменяемой структурой — то оно ползло, словно улиточка, оттягивая каждый момент своего существования, то напротив — неравномерно прыгало куда-то к самому отбою, провалив в памяти безвозвратной дырой прошедшие за это время уроки, ужин и снова невыпитое молоко. Она, пожалуй, хорошо помнила только то, как упросила Алису выспаться заранее, и заблаговременно спрятала сестру в своей спальне перед отбоем. Им этого никто не запрещал, а удобнее так однозначно будет всем. Руперт рассказал всё в мельчайших подробностях — надевая кепку, чтобы прикрыть лицо перед камерами наблюдения, он изучил почти всю территорию, кроме, разве что, заветного Северного, и отлично знал, как и куда следует перемещаться, в какой момент мистер Рид покидает коридоры женской половины корпуса, а также где следует встретиться после этого момента. Честно сказать, ей до сих пор было не по себе от мысли о том, что именно этого странного типа поставили контролировать в том числе и женское общежитие. Руперт объяснил это просто — сейчас в школе некоторый дефицит кадров. У мистера Камски касательно персонала своя причуда, всех из них он выбирает лично, по своим соображениям, и новую смотрительницу женской части корпуса найти было непросто. Как бы то ни было, второй раз солгать о лисёнке не выйдет, и Кэра отлично понимала это, назначив встречу через час после отбоя — когда спят практически все. Ей было страшно смотреть на Алису, что с волнением и некоторой неохотой одевалась в форму из пижамы, и едва ли получалось дышать — она подвергает малютку опасности, впрочем, пусть и ради того, чтобы в итоге помочь ей же. Вызвать маму, чтобы она приехала и забрала. Как ни крути, но перспектива увидеть маму Алису подкупила практически мгновенно, и она перестала задавать вопросы о том, зачем вообще это делается, и почему нельзя говорить об этом с мистером Камски. Кэра же, хорошо помня его тон и каждое из слов, сказанное на позднем совещании персонала, не горела желанием отвечать на эти вопросы. Только крепко держать Алису за руку и, тихо ступая по коридорам и лестницам, выбираться наружу. Ночь сгустилась как-то неприлично быстро, вопреки извечному ожиданию, что гнетёт тебя, когда ждёшь чего-то очень важного. Директор уже наверняка скрылся где-то у себя, где никому неведомо, преподаватели спят в комнатках Восточного, набираясь сил, а Руперт, снова пряча лицо под серой кепкой с длинным козырьком, наконец завидев сестёр на месте встречи, проворчал своим привычным взволнованным тоном. — Ты не говорила, что вас будет двое. Долго вы, я вас не могу тут всё время ждать. Идёмте. В пальцах он снова сжимал масляный пакет, кажется, уже совсем другой, от которого отчего-то пахло сегодняшним ужином — определённо, каким-то тушёным мясом. Вопросов было много, но Руперт вряд ли бы дал на них ответ, он лишь молча показал сёстрам Уильямс следовать за собой куда-то в потёмки, петляя между деревьями, постриженными завхозом кустами, прячась от слепящего света уличных фонарей и держась подальше от стен корпусов. Эти белоснежные колоссы выдадут своим цветом даже крошечную мушку, что решит по ним проползти, чего уж говорить о трёх детях, нарушающих правила настолько серьёзно, что аж думать не хочется. В ночной темноте они отражали от себя звёзды и выглядели невообразимо прекрасно и тревожно одновременно. Алиса честно старалась молчать и даже не смотрела толком на их проводника — до сих пор, похоже, находила происходящее каким-то странным. И это даже при условии, что Кэра рассказала ей все пункты плана, ничего не утаив. Маленький смышлёный комок вопросов, сжимающий в пальцах любимого лисёнка, тоже не всё поняла — интересовалась тем же, чем и сама Кэра, только чуть более простым языком. Порой Алиса в этом плане пугала её, от малютки ничего не выходило скрыть, даже если ты и хотела бы казаться ей образчиком титанического спокойствия и всемогущества. Как бы то ни было, она прекрасно поймёт, когда ты находишься в ужасе, а когда — в смятении и неуверенности. И, вне зависимости от ситуации, всё равно поддержит, крепко вцепляясь маленькими пальцами в руку и держась как можно ближе. — Вам сюда. Полезайте. — Руперт торопливо осмотрелся на предмет посторонних гостей поблизости и уверенно выдохнул. Местом назначения оказалась маленькая пристройка, что со стороны напоминала какую-то атрофированную конечность Южного корпуса, но при этом являлась отдельным зданием, пусть и совсем небольшим. Металлическая дверь, отсутствие окон и шумная вентиляционная труба, широкая, как и везде. Предвосхитив всяческие вопросы, юный Трэвис склонился и, чуть покопавшись руками в земле под кустом около входа, извлёк оттуда небольшой ключ. Похоже, у него и правда всё было схвачено, — Сидите тут столько, сколько получится. Вам вроде как до одиннадцати? Если не будете шуметь — никто не услышит и не придёт, тут только запасные генераторы, они без надобности. Перебоев здесь не бывает. — Спасибо, Руперт. Боюсь представить, откуда ты сам это знаешь, и откуда взял ключ. — мягко, пытаясь подавить волнение, улыбнулась старшая из сестёр, совершенно искренне. — Кэра! — полным ужаса шёпотом одёрнула их Алиса, — Там мистер Андерсон! И именно в это мгновение, пусть и не сразу явившись осознанием провала, прикрытие посыпалось само по себе. Попались. Луч света, что пролился буквально из ниоткуда и очевидно принадлежащий фонарю мистера Андерсона, охватил генераторную мягким сиянием. Впрочем, туман мог бы оставить им всем пару секунд на спасение, и, будь на то воля Кэры, так бы и получилось, но сегодня парадом командовал маленький Трэвис — и он, осознав, что попался почти с поличным, правда ещё непонятно пока, на чём именно, торопливо и неслышно закрыл схлопнувшуюся дверь за зашедшими внутрь девчонками и, подпнув ключ под нижний косяк, чтобы те после сумели выбраться, припустил прочь, бегом, куда-то на другую сторону территории. Алиса поёжилась, оставшись в кромешной тьме и отчётливо слыша лай большого мягкого пса по имени Сумо и торопливые шаги завхоза, переходящие на бег — Руперт взял на себя погоню. — Вот же взяли моду, чёрт дери. — низко рыкнул Андерсон, промчавшись мимо, — Стоять! — Ловите его, мистер Андерсон! — прозвенел следом голосок старосты. Он что же, тоже здесь? Наверное, Руперт надеялся где-нибудь спрятаться и переждать. Кэра очень хотела верить, что у него всё получится, но отчего-то сердце начало грызть нелепое чувство вины. Это ведь она старшая. Она должна была позаботиться, но в результате едва знакомый, почти чужой мальчик, защищает её через себя и может схлопотать наказание, о котором она теперь никогда не узнает. Как бы то ни было, они оказались заперты, а тьма охватила маленькое помещение так стремительно и мощно, словно обе сестры обернулись в душное ватное одеяло. Кажется, генераторная и правда очень давно не использовалась, ведь здесь не случается перебоев с электричеством и в ближайшем прошлом не происходило случаев, когда могло бы понадобиться аварийное питание. Вокруг стояла глуха темнота, где-то под потолком усердно трещала вентиляция, а тепло, окутывающее комнатку по всему периметру, казалось каким-то уж слишком чрезмерным. Кажется, прошла вечность с того момента, как дверь панически схлопнулась, но Кэра, сжимая в пальцах одной руки ключ, второй медленно поглаживала по голове сестру, которая, кажется, даже пыталась не дышать. — Ничего. Ничего, не бойся. Он справится и спрячется. — Кэра торопливо шептала, не особенно понимая, пытается она успокоить малышку, что зажмурилась накрепко и не позволяла себе расслабиться хоть на клеточку, или себя, вжимающуюся в дверь, — С ним всё будет хорошо. И нас с тобой тут никто не найдёт, если шуметь не будем. Ты молодец. Ты очень быстро спряталась. — Руперт здесь свой пакетик оставил. — торопливое, испуганное сердце Алисы успокаивалось соразмеренно тому, как погоня утихала где-то там, далеко снаружи, вместе с лаем собаки и выкриками маленького старосты. Дыхание стало чуточку более размеренным, а сама она наконец позволила себе слегка расслабить мышцы, переставая походить на напряжённый комочек волнения, — Я его рукой чувствую. Масляный какой-то. Едой пахнет. Ай! В следующее мгновение, не сдержавшись, Алиса подскочила на коленях сестры, как испуганный котёнок, и отпрянула в сторону. В такой всепоглощающей темноте было нельзя различить её лицо, но старшая сестра и без того отлично знала это выражение — страх перед неизвестным. Что-то мгновенно, сиюминутно напугало её в этой пустой генераторной. Хотелось бы, наверное, думать, что это мышь, да только не водится здесь мышей. И никогда не водилось. — Что такое? В чём дело? — Я положила руку на пакетик, и кто-то схватил меня за руку! — малышка честно старалась не перейти на полный голос и больше не кричать, чтобы не привлечь внимания снаружи. На секунду в крошечном помещении повисла тишина, в которой Кэра отчётливо услышала шорохи. Такие звуки определённо не могла издавать мышь — слишком громко, слишком неумело, как будто между полками с инструментами, что плотно прилегали к стенам, торопливо ползло что-то чуть меньше её самой. Сердце встрепенулось, тут же уползая куда-то в живот, и старшая из сестёр торопливо встала на ноги, чтобы, если что, быть наготове бежать. Ключ уже накрепко торчал из дверного замка, чтобы сразу выпустить их наружу, если вдруг придётся. Щелчок. Неуверенный, нервный, он разнёсся по комнатке откуда-то из противоположного конца, после чего тишину снова разорвали шорохи — будто бы кто-то становился на генератор ногами, причём очень поспешно. На секунду снова повисло гробовое молчание, после чего второй щелчок, рассекший его канцелярским ножом, осветил всю крохотную комнату алым светом — вероятно, аварийная лампочка здесь всё-таки включалась, если было нужно, с помощью небольшой кнопки на одной из стен. Это напоминало ей о старом мире. О её старой школе, где часто выбивало пробки, и очень многие мальчики умели правильно спасать положение. Школа была окружена молодыми деревьями, что вкусно шумели каждое лето и отбрасывали большую тень, защищающую детишек от солнца. И там были точно такие же алые аварийные лампочки. Кэра обвела пытливым взглядом всю крошечную комнатку в поисках источника шума, но, обнаружив только напуганную сестрёнку, выдохнула и постаралась как-нибудь её успокоить. А заодно и себя. — Нет здесь никого, посмотри. Тут маленькая комната, спрятаться негде. Это мы с тобой, наверное, слишком перепугались, как думаешь? — Посмотри туда, — и, как только внимание сестры было привлечено, Алиса уверенным жестом показала на самый верх задней стенки комнаты, где над запасными генераторами красовалось квадратное окошко вентиляции, причём довольно широкое, как и везде в этой школе. А в нём, словно пытаясь слиться с темнотой, но выдавая себя шумом бумажного пакетика, сидел мальчик. Отсюда Кэра никак не могла определить его возраст, но он точно был младше неё и старше Алисы. Этот ребёнок, издавая суетное, едва слышное бормотание, стрелял напуганными, безумными взглядами в непрошенных посетительниц и пытался спрятать пакетик, оставленный Рупертом, где-то за спиной. Разглядеть какие-либо отличительные черты было невозможно, а уж тем более понять, почему он здесь и почему так сильно боится. — Эй? Ты зачем туда спрятался? — ответа не последовало. Мальчик постарался забиться поглубже, пронизывая Кэру таким злобным взглядом, словно прямо сейчас был готов подраться, если бы ему не было так страшно, — Ладно тебе. Мы тебя не обидим, я обещаю. Мы тут тоже прячемся. Незнакомый мальчик молчал, периодически лишь шумно проглатывая слюну и честно стараясь забиться подальше, но продлилось это совсем недолго. Масляный пакетик, из которого запах сегодняшнего ужина просачивался неприлично быстро, непослушно выскользнул из его рук и со шлепком свалился на пол, вызвав у мальчика из вентиляции непроизвольный печальный звук, отдалённо напоминающий слово «нет». Он будто бы расстроенно заскулил, понимая, что ему не хватит смелости спуститься вниз и забрать еду, что, по всей видимости, ему и предназначалась. Кэра хорошо запомнила этот звук, который по мере того, как она приблизилась, осторожно взяла пакетик в руки и рассмотрела его повнимательнее, перерастал в недовольный, злобный рык и бормотание. На более близком расстоянии мальчик напоминал дикого котёнка, потерявшего маму и не решающегося показаться на божий свет. Тень падала на его лицо так, что различить его очертания было нельзя, но глаза оставались в хорошей зоне видимости. Он мелко подрагивал и издавал странное злое бормотание, словно разговаривая с кем-то внутри себя. — Возьми. Это твоё. Мы не тронем, — она старалась говорить максимально спокойно, когда, неуверенно потянувшись вперёд, протянула бумажный пакетик обратно, своему владельцу. Отстранилась, когда тонкая, испещренная старыми белыми шрамами рука мальчика показалась из вентиляции и, схватив пакет резким рывком, снова пропала в темноте. И слабо улыбнулась, когда, после короткого шуршания маленькая фигурка мальчика выскользнула из вентиляционной шахты обратно, демонстрируя удивительную гибкость, и очень скоро обитатель генераторной полностью предстал перед глазами сестёр. И, надо признаться, это было не самое приятное зрелище. Когда-то самый обычный, щуплый мальчик одиннадцати лет теперь напоминал собой похищенное дитя из фильма ужасов. На нём не было школьной формы — по всей видимости, девочки имели дело с девиантом. Вместо неё он кутался в застарелый большой зелёный свитер, видимо, чей-то чужой, протёртые хлопковые брюки и большое, несуразное, местами рваное пончо, из-под которого торчали тонкие руки. Рукава свитера легко соскальзывали с них при малейшем движении, обнажая множество белых от времени шрамов, старых ссадин и мест от уколов, что шли зелёными пятнами до сих пор. Пшеничные волосы уже довольно давно не мыли, а потому они, спутанные и скомканные, красовались на голове клоками и колтунами. Мальчик чуть неуверенно покачивался, переступая с ноги на ногу, и отворачивался от внимательных незнакомых взглядов, словно пытаясь спрятать лицо подальше. Но мигающая красная лампочка разрушила его план, и практически сразу Кэра осознала, в чём тут дело. Почти вся левая половина лица этого мальчика была разодрана страшным багровым шрамом, покоричневевшим от времени и походившим на полосы от когтей зверя. Этот шрам лихо задевал невидящий левый глаз и полностью прятал под собой щёку, заставляя строить самые страшные догадки о том, что произошло с этим ребёнком и почему. Алиса тихонько ахнула, прикрыв рот руками, и мальчик поспешно опустил голову, не зная, куда себя деть от повышенного внимания. — Простите. Ральф подумал, что вы пришли, чтобы найти его. Ральф всегда прячется, когда заходит кто-то чужой, чтобы его не поймали. — его голос, тонкий, слегка дрожащий и нерешительный, сбивался с интонаций и порой будто бы не давал ему закончить мысль. Он пересилил себя и снова поднял глаза на обеих девочек, — Но Ральф рад, что вы здесь. Теперь он не будет одинок. — Ральф, значит? — что-то внутри Кэры одновременно успокоилось и пришло в ужас. С одной стороны было здорово, что это просто ребёнок, да ещё и дружелюбно настроенный, а с другой она не особенно понимала, почему девиант сидит здесь, оторванный ото всех, — Меня зовут Кэра. А это Алиса, моя сестра. Ты не против, если мы тут немного попрячемся? Нам не надо надолго, до одиннадцати часов только. Мы тебя не стесним. А ты расскажешь нам что-нибудь, если захочешь? — Вы? Здесь? — он потерянно переводил взгляд опустошённых глаз с одной сестры на другую и вдруг просиял, словно осознав, наконец, её слова полностью, — Хорошо! Ральф не будет против! Сюда обычно приходит только Руперт, он хороший, он еду приносит и читает Ральфу книжки. Книжку про Ларссона! Она где-то здесь, Ральф знает, она не спрятана далеко! — восторженно защебетав, как воробушек, мальчик начал торопливо копаться в дальнем углу комнаты, где, по всей видимости, складывал важные для себя вещи и мелочи. Краем глаза Кэра углядела испачканный значок от формы, садовую лопатку, испачканную в жёлтой краске, на которой была нарисована улыбающаяся рожица, несколько пыльных книг и плюшевую игрушку в виде круглой совы размером с ладошку. Похоже, Ральф поселился здесь довольно давно. — А почему ты здесь один? Ты ведь девиант, только девианты ходят без формы, — мягко подала голос Алиса, подойдя поближе и позволяя себе повнимательнее рассмотреть их нового приятеля. Заметив на себе пристальное внимание, Ральф коротко дёрнулся, но тут же заставил себя успокоиться, стискивая в руках старую и широкую зелёную книжку, на которой были нарисованы лисята. Взгляд единственного видящего глаза бегал так торопливо, что за ним было не успеть. — Раньше Ральф был в домике для девиантов. Белом, без окошек. Там Ральфу делали много уколов, а потом было очень страшно и ничего не понятно. Видели, какие руки зелёные? Что-то внутри Кэры встревожилось, и она старалась сделать всё, чтобы, не подав вида, оставаться дружелюбной. Похоже, что малыш перед ними самовольно сбежал из корпуса девиантов, но выхода дальше просто не нашёл — разум отказывался вести его в опасный лес, полный охраны. Повезло же ему, наверное, иметь друга, что подкармливает его по ночам и читает книжки под светом тусклой алой лампы. Мерный шум генераторов, готовых к работе, приятно прижимал к земле, и старшая сестра села, опершись на один из них, и поманила к себе их обоих. — Давайте я вам почитаю немного. Где вы остановились? Алиса, иди сюда, буду вам двоим читать. Пусть глаза и начали скоропостижно болеть от попыток чтения под аварийной мигающей лампой, на ближайший час мир вокруг словно слегка успокоился и притих. Чужих шагов снаружи больше не было слышно, а дети, столпившиеся по обе руки, пригрелись под её боком, как рядом с заботливой мамочкой. Слог лился складно и легко, Кэре не впервые доводилось читать сказки, хотя, надо признаться, к этой она прикасалась в первый раз. Игривые лисята и потешно нарисованные цыплята на страницах были изрядно истёрты и местами запачканы маслом, хотя при своих неожиданных гостях Ральф почему-то предпочитал не есть, будто бы мялся. Постепенно, окончательно напитав своё воображение мягкими рыжими зверьками, которых наверняка приятно гладить и обнимать, Алиса, стиснув в руках любимую игрушку-лиса, окончательно задремала на коленях сестры. Она порой тоже не очень хорошо спала, и использовать их короткую передышку для дрёмы было неплохой идеей. Ральф не засыпал, напротив, внимательно рассматривал каждую картинку, с живым интересом вслушиваясь в непривычные интонации старшей рассказчицы. — Людвиг Четырнадцатый успел как раз к ужину. — мерно вела повествование Кэра, с нотками умиления наблюдая, как маленький девиант бежит глазами по строчкам, стараясь не заглядывать вперёд, пусть и знает сказку почти наизусть, — Все сёстры и братья окружили Лабана, а тот с удовольствием растянулся на полу. «Как хорошо я поспал!» — говорил он, хитро улыбаясь. — Потому что маленькие лисы ночью спят, а большие гуляют! — воскликнул восхищённо Ральф, тут же испуганно проглотив собственный голос, — Ой. Прости. Маленькая не проснулась, не бойся. — А ты, я так посмотрю, всё уже знаешь, и тебе всё равно интересно, а? — лукаво улыбнулась в полутьме Кэра, заигрывая с детским воображением. Она любила детей и любила возиться с ними. Это спасало её, вытягивало из омута переживаний и беспричинных тревог. Позволяло забыть, что за кошмар они собрались вытворить сегодня, — И почему ты не ешь? Еда давным-давно остыла. — Ну, понимаешь, — мальчик коротко замялся, словно смущаясь ответа, — Ральф хотел поделиться с вами, а маленькая заснула. Не хочется будить. Она милая. И ты милая. Ты хорошо читаешь. Ральфу скучно, он немного может здесь делать. Он играет, да. Играет с совой, треугольничком и лопаткой. И иногда рисует ножиком на стенах. Руперт приходит, но нечасто, иначе его поймают. Он носит Ральфу еду, он хороший. Мы с ним уже всю книжку выучили. И всех лисят на обложке пересчитали, их там целая семья. Их много, и они все-все разные. Ральф бы тоже так хотел. — Спасибо тебе. — чувствуя, как почти физически она ступает на скользкую дорожку, Кэра напрягла все свои извилины, чтобы быть аккуратнее и не зацепить его за больное, — А разве ты так не можешь? Где твоя семья? Мы вот убегаем, чтобы связаться с нашей мамой. Она нас заберёт. — А можно она и Ральфа заберёт? — его голос внезапно притих, будто напуганный чьим-то незримым присутствием. Ральф торопливо осмотрелся и, утихомирив себя, выпрямился и обвил руками колени, — Мамы нет, умерла мама. Ушла насовсем, танцевать на облаках. А папы тоже нет. То есть, он есть, но неправильно. Он сейчас в месте, куда попадают люди, делающие плохие вещи. Из-за него Ральф тоже иногда делает плохие штуки, когда боится. Но он не со зла, честно. — Твой папа в тюрьме? — голос Уильямс нелепо скрипнул от жалости. — Папа мясо резал и продавал, и мы денежку получали. Ральф иногда тоже резал. Трогал коровок на бойне, гладил, обнимал. А потом они висели такие голые, что кости видны были. Розовые такие. Они ругались с мамой, много ругались, он плохими словами обзывался. Мама сказала Ральфу посидеть в комнате, пока они не поговорят. Они долго кричали, а потом перестали, папа пришёл и сказал, что ему нужна помощь Ральфа. Было много работы. А через неделю пришли полицейские и забрали папу, а мистер Камски забрал Ральфа. Сказал, что поможет и спасёт, а сам запихал Ральфа в домик для девиантов. Там много кололи уколы, как в больнице, и от них все становились страшные — кричали, боялись и видели всякое. — Что-то вроде галлюцинаций? Такое бывает от разных медицинских препаратов, да? Я когда таблетки ела, которые мне врач выписал, тоже иногда плохие вещи видела. — Ага. Ральф тоже видел. Видел коровок, и как мама висела вместе с ними вниз головой. Много всего видел. Ральф убежал из девиантского домика, но не нашёл выход, и теперь сидит здесь. Они там дерутся много, все какие-то злые и бестолковые. Ральф видел большого тёмного парня, который в двери врезался, глупый такой, как медведь. И у него были синие вены. Как вода в шприцах. Такие же синие. Всё равно, Ральф не хочет про них больше. — Я понимаю. — борясь со смешанными чувствами насчёт сказанного о Северном корпусе, Кэра второпях прижала мальчика к себе поближе, стараясь утешить. Нет ничего страшнее ситуации, где от одного преступления над личностью ты перепрыгиваешь к другому, ещё более страшному. А особенно, когда ты ребёнок, не умеющий понять, что такое вообще бывает, — Знаешь, Ральф. Ты хороший, ты очень хороший. Я уверена, что однажды у тебя будет семья. Большая и хорошая, как Ларссоны из книжки. И они все будут тебя любить. По-настоящему. — Ральфу, наверное, не надо как у Ларссонов, — в его голосе раздалось приятное смущение, лезущее сквозь улыбку. Тонкие, изрезанные и исколотые ручки вцепились в форму Кэры, скрепившись с обеими сёстрами в большой тихий клубок, — Надо чтобы мама, папа и, наверное, ещё кто-нибудь. С кем можно будет играть и трогать зверей живых. Через верёвочку прыгать и смотреть на птичек. Тёплых, мягких. Чтобы как вы с маленькой, вот точно так же. — Так обязательно будет. — Кэра отлично чувствовала, как сильно у неё болит сердце. Ей не было известно, что станет с мальчиком. Сколько ещё его непрочное укрытие останется незамеченным? Что он будет делать дальше, сможет ли спастись? А от того, как смело и нежно он мечтал об остатках своего утраченного детства, зарытых под шрамами и уколами, душу сводило болью. Такой напуганный сначала, резкий, похожий на злого щенка, Ральф теперь ластился к ней, словно младший брат, ищущий нежности в ком-нибудь, — Может, тогда пойдёшь с нами? Что думаешь? — Нет, — в это же мгновение он отстранился, будто бы запоздало возведя личные границы. Взгляд второпях опустился вниз, в металлический пол, — вы пойдёте сами. Без Ральфа. Он сам уйдёт, когда будет нужно. Ральф не хочет на улицу, там чужие люди, чужие обижают. Он останется здесь и будет думать о том, что вы с маленькой доберётесь до мамы. — Спасибо тебе. Ты очень добрый, — сонный, но вполне ясный голос Алисы раздался с колен сестры — похоже, малышка давно проснулась и прилично услышала. Тревога не давала ей спать в чужом месте, она просто лежала и молча думала о чём-то своём. Страшном, тёмном, непонятном и неизвестном. Кэра порой отдала бы всё, чтобы уметь прочитать её мысли, что прячутся за тёмными глазами-безднами. На мгновение испугавшись и отпрянув, Ральф окончательно смутился и спрятал изувеченное лицо под ладонями. Один коротенький всхлип, тронувший воздух неуверенным прикосновением, второй, третий, и очень скоро мальчик, осев на пол, негромко заплакал. С ним было не так совершенно всё, и Алиса, окинув происходящее внимательным, проникновенным взглядом, неспешно подползла к нему и села рядом, положив ладошку на подрагивающее плечо. Малышка медленно гладила грубое пончо, что оставалось на ладони остаточным прикосновением, и ничего не говорила. Как будто бы знала Ральфа всю жизнь и отлично понимала, что именно его гложет прямо сейчас. Будто бы откуда-то знала, как сильно рвётся душа от понимания того, что всё это — лишь мечты. Что так никогда не будет, что отсюда для таких, как Ральф, нет выхода. Что когда-нибудь, рано или поздно, его всё равно отловят, как дикого зверя, поставят укол и будут наблюдать, как за хомячком в клетке. Зелёные пятна с рук никогда не сойдут, а сам он обречён на взросление здесь, окружённый лесом и мертвенной тишиной белоснежных корпусов. Ральф отлично понимал это где-то внутри. Понимал, но не хотел верить, как и любой ребёнок не верит, что что-то плохое останется с ним до конца. Почти физически ощущал, как смешанные чувства, покрытые сверху липким слоем чужой доброты, скатываются в твёрдый ком, что может выйти наружу лишь со слезами. Кэра смутно помнила, как неслышно подобралась к ним по тёплому полу и примкнула к объятиям, позволяя Ральфу плакать к себе в плечо. Комок из трёх несуразных, испуганных существ сидел посреди окутанного алым маревом здания генераторной в полной тишине, сопровождаемой лишь мерным гулом огромных механических существ рядом. И не было вокруг ни школы, в которой, как пчёлки в сотах, спали учащиеся, ни сторожа с его мягкой собакой, ни длинного, обширного леса, что сомкнулся вокруг территории адским кольцом. Ни приторно-сладких речей директора, ни отчуждённых взглядов учеников, ни колкостей инспектора. Как будто бы они и правда были одни на свете. Попрощались они неуютно и странно, ведь Ральф, проплакавшись как следует, вновь поддался перемене в сознании. В один момент резко отстранившись, он второпях забрался в вентиляцию и спрятался там, больше не издав ни единого звука. Ему надо было снова сосредоточиться и успокоиться, а девочкам — идти дальше, ведь электронные часы своими назойливыми алыми цифрами уже давно намекали на нужное время. Кэра не была сосредоточена. Она помнила, как они попрощались с Ральфом, не получив ответа. Помнила, как тихо отперли дверь и выбрались вон, приминая ровно выкошенную траву и стуча туфлями по дорожкам. И помнила, как они оказались на назначенном месте. Вокруг окончательно сгустилась чернильная тьма, грубо разрезанная фонарным светом, где-то в отдалении, в лесу, кажется, выли волки, и Кэра была готова поклясться, что слышала шум воды где-то там, вдали, где прячется речка. Остатки звёзд рассыпались над школой прекрасным потоком, окутывая нежным холодным светом корпуса, лесное море из сотен хвойных деревьев, жуткий памятник напротив входа и лицо Лютера, что уже поджидал их на заранее уготованном месте. Поблизости бельмом на глазу маячил Северный. — За мной. У нас не так много времени. Он не отвечал на вопросы и не говорил сам — окончательно похолодел со времени их последней встречи. Что-то в голове Кэры премерзко захлебнулось мыслью — а если «большой, глупый парень, похожий на медведя», которого упоминал Ральф, сейчас ведёт их своим неведомым путём? Скованный белой формой с редкими синими пятнами от чего-то, Лютер ритмично и степенно вёл их туда, откуда каждый, попавший в эти стены, стремится сбежать — в Северный корпус, девиантский домик без окошек, как о нём отозвался крошка Ральф. Сперва под его руками податливо открылась решётчатая калитка высокого забора, а потом — белоснежная дверь самого здания, впуская троицу внутрь коридора. — Лютер, ты что делаешь? — испуганно зашептала Алиса, боясь привлечь чужое внимание, — Нам нельзя здесь быть, здесь опасно! Зачем нам сюда? — Идите следом за мной вниз. Из школы можно уйти под землёй. Здесь есть один выход, о котором никто не знает. Он на случай эвакуации. И начинается он здесь. Лютер спускался по лестнице, чуть странно пошатываясь, а Кэра, чувствуя, как крепко маленькая сестрёнка держится за руку, слегка погладила её пальцы. Похоже, что они шли целую вечность, мучительную и долгую, как будто разговор с Ральфом остался где-то в другой жизни. Под локтем она крепко сжимала папку с их личными делами, а взгляд не умела отвести от синих, кошмарно выпуклых вен на руках Лютера. Похоже, они стали только страшнее выглядеть с их последней встречи, а мерзкий, зелёный свет длинного, тягучего коридора с целым морем дверей, лишь дополнительно окрашивал их безумие. Гидротерапия, рентгенология, электрошок, болевой порог, кабинет 4.1, химический и фармацевтический кабинеты, токсикологическая лаборатория, наркология — кажется, кабинеты с красочными названиями можно было перечислять бесконечно, а они всё шли и шли вниз, куда-то бесконечно вглубь. Миновали этаж с одиночными камерами, пройдя мимо него без единого звука. Этаж с классами, где стояла гробовая тишина, и только краем уха Кэра сумела уловить едва ли слышную, почти незаметную музыку, что в таком затишье вызывала лишь тревогу. От запаха лекарств начало мутить голову, когда они наконец-то добрались до заветной двери с табличкой «Зона 310». А что после неё? Лютер коротко постучал, ровно три раза, как будто пробивал заранее оговорённый пароль, дверь коротко пискнула в ответ и медленно, изящно отодвинулась в сторону. Похоже, у их маленького заговора были две стороны, и познакомиться им придётся только сейчас. Алиса нахмурилась отчего-то и торопливо прижалась к сестре, хотя до этого из природного любопытства рассматривала каждую мелочь. Запахло спиртом, тёплым металлом и каким-то одеколоном. Лютер, словно готовый вот-вот упасть в обморок, монотонно выдохнул. — Здравствуйте, Златко. Они пришли.