Частный пансионат имени Э. Камски

— Закрой глаза, Коннор. И не подсматривай. Существовало множество вещей, которыми какой-нибудь строго определённый ребёнок отличается от остальных таких же строго определённых. Кто-то уже распланировал свою жизнь на годы вперёд со всеми подробностями. Кто-то умел отличать запахи по цветам, как будто бы видя невидимое. Кто-то чуть ли не с рождения походил на маленького взрослого, как его старший брат Ричард. А Коннор Стерн, например, обладал какой-то совершенно невозможной, даже для ребёнка, степенью доверия к тем, кто находится рядом с ним. Он никогда не ждал худшего исхода, никогда не волновался, если его просили сделать что-нибудь для мистера Камски или для мамы. Что-то, что не было ему понятно. Он безоговорочно следовал за взрослыми, ведь они всегда знают лучше, у них большой опыт, они всё на свете понимают и всё делают правильно. Им с их высоты куда виднее, чем любому из детей — наверное, поэтому Коннор так хорошо справлялся с обязанностями, в которых числились удары сверстников током — его покорная, спокойная натура позволяла оставаться ведомым и разрешать делать с собой, в принципе, всё, что понадобится. Даже если потом, как, например, в случае с Маркусом, его преследовали отвратительные ночные кошмары, а совесть так старательно выдавливала в подушку слёзы, что заснуть потом никак не получалось. Коннору было нехорошо. Очень нехорошо. Уже второй раз он лишается соседа по комнате по своей собственной вине. Он не справился с Даниэлем, что в ужасе отступал и отступал к краю крыши, срываясь на крик и умоляя себя спасти. Он собственноручно предал Маркуса, улыбчивого странного паренька с блестящим взглядом, ведь тот сопротивлялся и не разрешал себя арестовать. Да, Коннор называл это странное действо арестом, подражая красивым и сочным фильмам про полицейских. Мама никогда не разрешала их смотреть, но она так часто пропадала вне дома, что фактически младшего сына ничто не ограничивало. Брутальные копы там стреляли в людей, выпивали и иногда ругались так грязно, что мама бы точно скривила лицо, но при этом оставались отличными людьми и всегда помогали мирным. В голове мелькнула шерстяной молнией сладкая мечта — хотел бы он когда-нибудь стать полицейским. Пойти в академию, справиться со всеми испытаниями и получить право нести справедливость. Арестовывать кого-то по-настоящему плохого, кто вредит другим людям и портит им жизнь. Плохих отцов, живодёров, грабителей, которые выхватывают сумочку у беззащитной девушки. Это выглядело в воображении и правда по-настоящему красиво. Он бы хотел так жить. Коннор всегда забивал свою голову мечтами, если почему-нибудь сильно нервничал. Они заглушали шаги, что стучали по холодному, пустому полу, прятали никчёмные мысли под слоем сладкой ваты, а тёплая рука мистера Камски, что вёл его куда-то, попросив сегодня утром помощи в «одном важном взрослом деле» лишь способствовала спокойствию. Этот человек всегда защитит его и всегда подскажет, что делать, если что-то пойдёт не так, верно? Коннор торопливо следовал за ним, стиснув в своей руке чужую, а директор, обращая внимание на его волнение, лишь слегка гладил мальчика по пальцам в ответ. Его попросили закрыть глаза — и он послушно закрыл, идя рядом вслепую и не имея никакого понятия о том, где же они находятся. Лишь гулкие шаги и мерное гудение от потолочных ламп давали хоть какое-то смутное представление об окружении, да что толку? Перед закрытыми глазами мелькали цветные пятна, оставшиеся от солнечного света снаружи, а мечты о будущем всё меньше напоминали сладкую вату. Впрочем, Коннор был достаточно стерильным ребёнком, и к целому ряду глубоко вредных вещей доступа не имел. Он хорошо помнил, как Даниэль звонко трещал о том, как смешно пузырилась кола, когда он, подавившись, вдохнул ту носом. Как он рассказывал о том, как впервые попробовал алкоголь со старшими ребятами во дворе, и как это было противно. Какие на вкус дикие ягоды, растущие вдоль улицы, на что похожа, как ни парадоксально, та самая сахарная вата? Ничего из этого Коннору доступно не было — мама была одержима идеальным, вылизанным здоровьем обоих сыновей, как если бы у них был настолько плохой иммунитет, что он мог сломаться от малейшей мелочи. Ричард всегда мягко клал руку брату на плечо и приговаривал одно и то же, из раза в раз: «Не обращай внимания, она просто так по-своему заботится». Но даже тогда Коннор отлично слышал, что его брат нечестен. Как и всегда с ним были нечестны взрослые. — Здравствуйте, господа. Мы не пропустили ничего важного? Шаги остановились. Кажется, они пришли, но сигнала, позволяющего Коннору открыть глаза, пока не поступило, и он послушно жмурился, чувствуя налёт холода вокруг. Представить, хотя бы примерно, где они находятся, пока не получалось, ведь даже когда очередь доходило до спуска вниз по лестнице, директор просто и легко, как собственного сына, брал его на руки. — Мистер Камски, это ещё что значит? — голос мистера Перкинса, прошедшийся по комнате напряжённой волной, таил в себе море вопросов, — Это как прикажете понимать? — Именно так, как это выглядит, мой друг, — уверенность и спокойствие мистера Камски, кажется, загибали на корню любые сомнения в его решении, — Я хочу вовлечь его в наш процесс. — Пфть. Я-то думал, более поехавшим этот день не станет, а тут столько сюрпризов, — усмехнулся в пустоту инспектор Рид. Коннор буквально с закрытыми глазами видел, как тот ёрзает, неловко поправляет пиджак и всем видом показывает, что хочет сбежать отсюда вон. — Вы хотите его пустить к Хатченсону? — завершение композиции, хриплый низкий бас, мистер Хэнк Андерсон собственной персоной. Он звучал встревоженно, но более ничем не выдавал свои ощущения. Маленький староста чувствовал, как ситуация становится всё более и более непонятной и неприятной, будто все вокруг дурят его прямо перед его носом. — Не надо говорить о нём, как о каком-то хищнике, Андерсон. Этот мальчик — наш пациент, с которым случилась беда. В былые годы этот подход нередко приносил свои плоды, и Коннор, думаю, нам отлично поможет, если побеседует с ним наедине. Как ребёнок с ребёнком. Без старших. Коннор, мальчик мой, ты уже можешь открыть глаза. Маленькое помещение, окутанное странной прохладой, вмещало в себя четверых взрослых, одного маленького старосту, длинный белый стол, тянущийся спящей гусеницей вдоль стены, несколько записывающих устройств и огромное окно, что высотой добиралось от пола до потолка, а длиной занимало почти всю стену. Странный синий свет окутывал всех присутствующих, пряча их настоящие лица и настоящие чувства под темнотой теней, а когда Коннор наконец добрался до того, что пряталось за окном, в сердце окончательно поселилось непонимание — что происходит? Мальчик, тот самый, которого староста нашёл в вентиляционной шахте, молча сидел по ту сторону стекла, даже не глядя ни на кого из взрослых. Посреди странной, почти пустой белой комнаты с кроватью, санузлом и мягкими, ватными стенками, как в страшных палатах из кино, он сел на полу по-турецки, прожигая тяжёлым взглядом единственное окно — вот только что-то в его взгляде было странным, он словно глядел в пустоту, не видя за ней никого из присутствующих. Вместо потрёпанной девиантской одежды на нём теперь была белая сорочка ниже колен, длинные рукава которой отлично прятали шрамы на руках и следы от уколов. Жуткая синяя гематома на голове явно поубавила в размерах, а большинство царапин было обработано и промазано. Окинув взглядом хмурого бритоголового мальчика, Коннор медленно перевёл глаза на директора, что самоуверенно глазел по ту сторону, и нерешительно заговорил. — Вы хотите, чтобы я с ним поговорил? Но про что? Что ему сказать? — Понимаешь ли, Коннор, — с нотками искреннего сожаления в голосе ответил мистер Камски, не отпуская руку своего любимчика и мерно продолжая поглаживать его по пальцам, — Айзек попал в беду, но с того дня, как ты его нашёл, он не сказал нам ни слова. Он не хочет, чтобы мы помогли ему выбраться, сопротивляется. И, вероятно, считает, что в его девиантном поведении виноваты мы. Я попрошу тебя поговорить с ним о том, что произошло между ним и мистером Ортисом. Быть может, ровеснику он расскажет, не видя в тебе врага заочно. Что скажешь? Мне нужно знать правду, чтобы знать, как я смогу ему помочь. Сам знаешь, мы здесь ещё и лечим. — А он драться не будет? Я не против, я не боюсь, просто он же опасный, вы сами сказали. — Даже если он и захочет что-нибудь тебе сделать — попросту не успеет. Мы рядом, вот за этой стенкой, и мы будем наблюдать за всем через окно. И защитим тебя, если что-то случится. Мы договорились, Коннор? — Камски протянул руку, как часто делают взрослые на крупных и непонятных бизнес-встречах, где все игрушечные, и всем наплевать друг на друга. Он часто ездил на конференции с разными важными людьми, порой пропадал и не появлялся в школе почти неделю. Такое время всегда становилось для учеников невыносимым — ведь заменял его Перкинс. Наверное, на этих странных встречах он и привык тянуть руку в знак договора? — Да, мистер Камски. Я готов. Я пойду. Всего пара шагов внутрь — и белоснежная дверь без ручек закрывается сама собой. Коннор не знал об этом месте ровным счётом ничего, хотя через него проходили, кажется, все девианты, что содержались здесь. Послушно закрыв глаза, он не представлял, что прячется сейчас глубоко под землёй, под безмолвными стенами Северного, куда обычно допуска ему не было под страхом смерти или, того хуже, исключения. Хотя последнего, кажется, добиться здесь невозможно — это всё-таки не школа в привычном понимании. Коннор встретился с этим мальчиком снова, в стерильной обстановке контрольной комнаты, а когда бросил взгляд, просящий поддержки, в сторону окна, то обнаружил на его месте лишь зеркало. Вот почему Айзек никак не мог видеть никого из старших здесь, внутри. Двухстороннее окно, как в допросных камерах. Сердце торопливо застучало при одном лишь взгляде на этого мальчика. Коннор слишком хорошо помнил, слишком свежа была картинка окровавленного, испуганного, зарёванного ребёнка в вентиляционной шахте. А теперь, когда тот сидел здесь по его же вине, не знал, как заговорить. — Айзек? Тебя ведь так зовут? — вопрос улетел в глухую пустоту, пока Стерн, пытаясь собраться с духом, медленно и осторожно, будто котёнок, продвигался к пациенту, что сидел в центре комнаты. Тот не покачивался, не шевелился, со стороны казалось, что будто бы и не дышал. Знай себе сидел на полу, не двигаясь, как крокодил перед броском. Белый цвет омерзительно резал глаза, едва ли получалось не прищуриваться в попытке себя защитить. — Послушай. Я знаю, тебе нелегко было. С тобой произошло много всякого, чего бы ты не хотел помнить. Но чтобы тебе стало лучше — надо узнать, что с тобой было. Иначе не получится. И снова тягостное молчание, режущее пространство и воздух вокруг мучительно тупыми ножницами. Пара взглядов, брошенных в просьбе о помощи туда, за стекло, не возымели никакого успеха — одиночество, что гнездилось в этой «контрольной комнате» было отвратительно гнетущим даже сейчас, когда их, казалось бы, двое. Кажется, что Коннор мог слышать даже торопливый стук сердца собеседника. Айзек всё ещё не шевелился. — Разве молчать на меня — это выход? Я понимаю, почему ты боялся взрослых — всегда кажется, что они другие, что они не понимают ничего. Ты им поэтому ничего не сказал. А меня-то зачем боишься? Я ведь такой же, как и ты. Я такой же ребёнок. — Нет. Не такой же. — голос Айзека прозвучал так неожиданно и так страшно, что Коннору показалось, будто кто-то ведёт по наждачной бумаге ногтем. Голос был сорван бесконечными криками в пустоту, глаза, выплакавшие все слёзы, опустели и растеряли всякое выражение. Он смотрел сквозь старосту будто бы сквозь пустое место, внушая этим лишь ещё более сильный страх. Что-то внутри Коннора ныло о том, что он зря согласился. Впрочем, был ли выбор, когда сам мистер Камски просит помочь там, где больше никто не может? — У нас нет ничего общего. Я девиант, а ты нормальный. Стабильный, непроблемный, хороший мальчик. Скажи, зачем ты выдал меня? Зачем сказал, где я сижу? За что ты так со мной? Трудно было промолчать? — Потому что ты…потому что ты человека убил. Напал на него и ножом затыкал. Я труп видел, даже руками трогал, там знаешь сколько ран было? Двадцать восемь! Ножиком! Да ты будто не был уверен, и для верности тыкал и тыкал, как в курицу. Чтобы наверняка получилось. Почему ты так сделал? Ты злился? Ты ненавидел его? А если так, то почему? — маленький Стерн сам не понял, почему вдруг сорвался с цепи и завалил мальчика тревожащими его вопросами. Зачем повысил голос, зачем пытается лишний раз напугать мальчишку перед собой? Всё это было глупо и неправильно, но слова ему подготовить не дали, а на весь процесс была только лишь одна попытка. Которую он просто не имел права испортить теперь, когда девиант заговорил. — Знаешь, как бывает больно, когда вода колотит тебя по голой спине? — прохрипел Айзек, впиваясь в Коннора взглядом и тщетно пытаясь сладить со своей внутренней бурей. В его глазах, до этого совершенно пустых, начала плескаться злоба и истерика, — Знаешь, как страшно, когда всю ночь ты смотришь кошмарные сны, а потом, когда ты освободишься от них, тебя снова уколют чем-то непонятным, синим, как очиститель. И ты снова засыпаешь, и всё сначала. Представь жизнь, в которой каждый день — такой. Когда ты не знаешь, какое испытание с тобой случится завтра. Когда ты засыпаешь и не знаешь, станет ли тебе хоть немного лучше. Когда тот, кто руководит твоими процедурами, по-настоящему радуется, когда тебе больно. — Как можно от такого радоваться? — проникаясь рассказом буквально на глазах, Коннор аккуратно присел напротив, чтобы не говорить с высоты, и внимательно уставился на оппонента. — Он был таким. Ему нравилось смотреть, как нам больно. Как мы боимся, как теряемся, как забываем вещи и имена. Ему было некем командовать, и он командовал нами, потому что мы никому тут не нужны. Мусор отработанный, из которого достают последнее перед тем, как выбросить. Он в тот день очень сильно злился и принялся меня кипятком шпарить, когда на кухне нашей никого не было. Я кричал и просил перестать, говорил, что буду хорошо себя вести и позволю поставить укол, но он не слышал. Тогда я нащупал одной рукой нож и вслепую ударил его по руке. Я не видел, куда бью, но попал хорошо. Он тоже закричал. И тогда во мне будто что-то проснулось. Я, знаешь, как будто родился второй раз, глаза открыл. Я был не беззащитен перед ним, я тоже мог сделать ему больно. Дальше я уже себя не помнил, бил его и бил без конца, а он так растерялся, что ничего не успел сделать. Он был неповоротливый, а я маленький и юркий. Мне нравится думать, что тем, кто тут за детьми смотрит, тоже бывает больно и страшно иногда, — в это мгновение Айзек, подняв тяжёлый взгляд на зеркальное окно, впился им в точности в то место, где, по идее, должен был стоять Камски. Как будто хотел прожечь странное зеркало насквозь и посмотреть в глаза тому, кто упрятал его сюда без шанса когда-нибудь вернуться. Воображение Коннора плохо рисовало картинки, что мальчик рассказывал в таких подробностях, но разве же у того были причины врать? — Послушай, Айзек, — кротко и как-то до странного негромко заговорил староста в ответ, понижая тон до доверительного, — а ты знал Даниэля Пэйла? Беленького такого, худенького, с голубыми глазами. Он ведь тоже учился здесь. Что с ним случилось, почему он сорвался? Злость во взгляде Хатченсона словно за мгновение потухла. Тёмный взгляд окинул Коннора изучающе, будто бы анализируя, можно ли доверять этому мелкому ябеде, что наверняка здесь по требованию старших, которые просто не хотят ставить новый укол и надеются вытащить информацию способом попроще, гуляя по лезвию ножа. — Он хороший был. Помню, что ему чаще других уколы ставили. Делился со мной едой, помню. И говорил, что побег готовит, сам по себе. Что он знает, как вылезти. Хотел и мне рассказать, но забоялся. Сказал, что есть способ. Куда он делся? Он сбежал? С ним всё хорошо? И хотел бы Коннор ответить — честно или нет, он ещё не успел решить. Сказать что-то хорошее, чтобы Айзек порадовался хоть за кого-нибудь близкого, или не выдумывать и добить его окончательно? Какое бы решение ни гнездилось в голове маленького старосты, принять он его не успел. Из крошечных, еле приметных динамиков, что были бережно закреплены на углах комнаты, потёк стремительным течением странный, мерзкий звук — равномерное шипение, давящее на уши и сжимающее мозг так быстро, что даже дышать получалось с трудом. В глазах практически мгновенно принялись расплываться тёмные кляксы, как будто мозг внутри черепа быстро и громко вибрировал, как старый телефон, а самих мальчишек почти тут же накренило куда-то вправо, притягивая к полу почти силком. Во взгляде Айзека мелькнуло что-то тёплое, горящее адским пламенем справедливости, когда он, вцепившись обеими руками в голову лежащего рядом Коннора, захрипел практически ему в ухо, чтобы диктофоны не уловили его последних, прощальных слов перед тем, как они больше никогда не увидятся. — Вентиляция. Внутри неё. Там правда. Даниэль хотел бы этого. И в следующее мгновение чёрные кляксы перед глазами пересилили белую комнату, и Стерн, потеряв любую связь с реальностью, окончательно утратил контроль. Маленькое тело в школьной форме обмякло, Айзек, лежащий напротив, также перестал подавать признаки сознания. Давящий шипящий шум послушно притих, а белая дверь стремительно распахнулась обратно, впуская мистера Камски. Похоже, что допрос был окончен. Остатки расплывшегося, как пластилин, сознания Коннора позволяли чувствовать, как тёплые руки директора поднимают его над полом, как куда-то несут, как гладят по волосам, словно проверяя, нет ли жара. Как откуда-то извне доносятся урывки разговоров остальных взрослых, и как сердится инспектор Рид. — Вот идиот, ты хоть помнишь, что было, когда ты такое проделал по старшим Стерном? С чего бы вдруг младший сделает лучше? Ему вон сколько херни наговорили! А если вспомнит? — Бояться нечего, Гэвин. Здесь нет никого более внушаемого, чем Коннор. У нас для этого есть история о том, какой сегодня он видел страшный сон. Правда, Коннор? — он бархатно рассмеялся, вновь погладив полуспящего воспитанника по лбу, как родного сына, — И не балуйся больше с белым шумом. Так недолго и Хатченсона потерять. А из него ещё можно что-то выудить. Где-то в это мгновение разум Коннора окончательно покинул тело и отправился в странное путешествие, где Даниэль и Хлоя зовут его играть где-то в розово-голубых облаках из сладкой ваты. Где попрыгунчик никогда не теряется, а мама хвалит всё, что он делает. В тот мир, что снился ему только в самые хорошие ночи и в самом глубоком сне. Остаточный запах неприятного одеколона автомобиля, что он постоянно напоминал себе сменить, но всё никак руки не доходили, мелкой зелёной пылью оставался на белоснежной рубашке с галстуком даже сейчас, когда Ричард Стерн выбрался из салона и по забывчивости глубоко вдохнул воздух. Запах жасмина, что веял даже отсюда, от границы, окаймлённой крепким высоким забором из искусственного камня, за которым пряталась вылизанная территория, почти в то же мгновение спровоцировал адскую тошноту. Вечно холодные пальцы примкнули к губам, будто бы по инерции пытаясь спрятать рефлекс, но всё тут же успокоилось, словно и не было. Один шаг, второй, третий, прочь от автомобиля, прочь от стоянки, на которой почему-то нет ничего, кроме одной-единственной фуры и автомобиля мистера Камски. Аккуратные брови Стерна-старшего коротко и резко сдвинулись от одной мысли об этой фамилии, но время тратить не стоило — вряд ли у младшего брата его много. Всё неизменно, всё точно так же, как и всегда — охрана уже привычно открыла ему входные ворота, позволив просочиться внутрь, и идеально выстриженная территория, обнесённая ветвистыми деревьями, поглотила Ричарда в свою невероятную, сонную, но всегда рабочую машину. Он отлично помнил, что делать и куда идти. Ведь он здесь вырос. Не так давно зловещие цифры отбили для него следующий год — двадцатый день рождения. Казалось бы, уже прошло два года после сюрреалистичного действа под названием выпускной, но это адское место всё ещё тянет его сюда, словно чертовски медленная мясорубка, из которой нет выхода. Всё те же идеально вычищенные дорожки, постриженный газон, отчасти ровные кусты, обработанные усталой рукой странного нового сторожа с длинными спутанными волосами. Тошнотворный цветочный запах, внушающий один за другим мерзкие отголоски прошлого и неловкие мысли о том, что младшему, наверное, будет нелегко, когда он наконец-то окажется снаружи. А самым неприятным, пожалуй, было то, что территория практически полностью пустовала — сегодня Ричарду не повезло приехать в то самое время, когда практически у всех классов разные уроки. И братец, вероятно, сейчас сидит на каком-нибудь немецком и старательно делает вид, что ему интересно. Где-то в отдалении, около сторожки, дремала большая пятнистая собака, её хозяин крутился около своего домика, кажется, вставляя в окно новое стекло по какой-то причине. Во всём остальном территория блаженно пустовала, пряча множество детей всех возрастов и характеров на занятиях. Кто-то сейчас плавал в местном бассейне, вырабатывая стиль, кто-то рисовал или старательно тыкался в музыкальные инструменты, а кто-то откровенно старался не заснуть на уроке истории под мерное славное бормотание мистера Коллинза. На крыше Восточного в кротком одиночестве сидела Хлоя — дочь мистера Камски. Её голубое платьице было видно даже отсюда, подобно крошечному флажку надежды на лучшее. Громоздкий Северный корпус хранил стальное молчание, как убийца на допросе. И, пожалуй, единственным лучиком света в этой странной, гнетущей тишине, для Ричарда Стерна стал знакомый голос, издающий нечто среднее между шипением и злобными ругательными рыками из кустов неподалёку. Что ж, наверное, это был отличный способ занять время до того момента, как занятия брата кончатся, и можно будет наконец-то поговорить по душам. И потом, наверное, Ричард соврал бы себе, если бы сказал, что ему не хочется увидеть инспектора снова. — Да что ж такое, ты совсем без мозгов что ли? Понимаешь, что если ты опять наружу выползешь, то я тебя никак не заберу? Иди сюда, ну иди, я и без того все руки разодрал! — окинув взглядом открывшуюся ему картину, Ричард улыбнулся с едва заметной нежностью. Всё-таки некоторые вещи и правда вызывали у него чувство приятной ностальгии, от которой обычно ледяной взгляд голубых глаз стремительно смягчался. Все говорили, что братья Стерн даже с разницей в восемь лет невероятно похожи, разве только глаза у них разного цвета. И это почему-то всегда было довольно пугающим. Сейчас же, глядя на то, как инспектор, тщетно стараясь не задеть кусты участками голой кожи на руках, пытается пролезть поближе к забору, чтобы достать оттуда преспокойно сидящую кошечку с бестолковыми глазами, Стерну даже не пришлось заставлять себя улыбаться. Это было хорошее зрелище, бытовое, даже слегка комедийное. — Вот увидишь, я тебя там оставлю, и будешь сидеть на жопе ровно, мяукать и орать, пока не охрипнешь! — в голосе инспектора звучало скорее бессилие, чем обида или его обычные колкости. — А Лола заметно подросла. Вы хорошо её кормите, инспектор, — справедливости ради, Ричард старался вмешаться в их идиллию так, чтобы никто не испугался и не подпрыгнул от неожиданности, как бывало обычно. Впрочем, в этот раз резким рывком в сторону отшатнулся только мистер Рид, кошка же, полная любопытства, кое-как свела взгляд в кучу. — Ещё раз так сделаешь, Стерн — я тебя под землю закопаю и прибью лопатой. Уф, — он мрачно выдохнул, наконец разогнувшись и, окинув взглядом гостя исподлобья, наконец заговорил нормально, — Чего ты пришёл? Да, она недурно выросла. Ест хорошо. А тебя-то сюда что принесло, ты вроде к брату в гости, не ко мне. Надо признаться, их не объединяло ничего настолько злого, чтобы взаправду обижаться друг на друга. Ричард хорошо помнил время, когда мистер Рид был молодым и взрывным, но всё равно как-то раз, поддавшись на печальный детский взгляд, спустил маленькому старосте ночные прогулки. Быть может, именно поэтому сейчас у него совсем не ладится с Коннором? Это был странный человек, нелепый, злобный, колкий и полный немотивированной неприязни ко всему в этой школе. Почему он здесь? Разгадка была проста, и Ричард, ещё будучи подростком, разгадал её почти сразу. Этот хмурый тип в вельветовом пиджаке и водолазкой под самое горло, был родственником мистера Камски. Насколько близким? Кто знает, сами они никогда и никому об этом не рассказывали. За долгие тринадцать лет работы в этом проклятом месте инспектор Рид, кажется, непоправимо менялся. В отличие от жизнерадостной и премило толстеющей кошки Лолы, её хозяин за последнее время довольно неслабо осунулся, обрёл под глазами символические круги, будто нарисованные акварелью, а сами белки глаз выглядели так, словно всю прошлую ночь этот тип плакал в подушку. Мятый, замкнутый, прячущий взгляд в аккуратной траве — не таким Ричард помнил инспектора и не хотел таким видеть. — А вы всё не меняетесь, а? — было в этом разговоре что-то невыносимо приятное. Как если бы он встретился со старым другом, что на самом деле хороший, но ворчит по привычке, — И по-прежнему что-то удерживает вас здесь. Странно для меня это всё. Вы здесь чуть ли не единственный элемент, от которого у меня остались недурные воспоминания. Вы не должны быть здесь, уже тринадцать лет утекло. — О, ну тебе-то, конечно, виднее. — он саркастично фыркнул, снова переводя слегка испуганный взгляд на кошку. В голосе, что поначалу был громким и смешливым, не слышалось почти ничего, кроме систематической усталости и бессилия, — Ты-то у нас лучше всех знаешь, как и что тут устроено, а? То-то тебя до сих пор на собраниях поминают хорошим словом. Чуть что — так облизывают. Ричард Стерн то, Ричард Стерн это. А как по мне, ты просто хитрая задница, которой повезло свалить отсюда нахрен, и которая теперь читает наставления менее везучим. — Может быть, вы и правы. Откуда мне знать, что человек с амбициями вроде ваших забыл здесь, в этой адской глуши, где всех ненавидит. — Ричард хорошо помнил эту часть характера инспектора. Он умел ворчать, и поэтому ворчал, порой даже не нуждаясь в поводе, чтобы лишний раз закатить глаза подальше. Стерн осторожно присел на корточки напротив колючего куста и протянул руку, сложив пальцы в щепотку, — Лола? Иди сюда, девочка. Иди сюда, хорошая. Кс-кс-кс? Глупенькая, но избирательно понятливая кошка оказалась в его руках так стремительно, что даже сам Ричард не ожидал. Прокравшись своими бесшумными мягкими лапками между колючих веток и даже ни разу не поранившись, Лола приласкалась к его опрятно выглаженным брюкам, потершись головой о выверенные с утра стрелки, и издала смешной звук, нечто среднее между мяуканьем и фырчанием. Тот же, взяв в ответ её на руки, осторожно передал пятнистую девочку обратно, в шершавые руки владельца. Похоже, что Лола была тем немногим, за что Гэвин продолжал отчаянно цепляться. Кошка торопливо забралась ему на плечо, а сам мистер Рид, ничего не сказав, принялся торопливо обыскивать себя на предмет сигарет. — У меня осталась ещё одна пачка. Может, отойдём куда-нибудь под дерево? — Твоя взяла, Стерн, — мягко, но совершенно безэмоционально усмехнулся в ответ инспектор. Была всё-таки в устройстве территории около школы одна прекрасная особенность — количество уединённых мест, тайных лавочек, углов между деревьями и закутков для посиделок тут было значительно больше среднего. Тень от большого ветвистого дуба полностью накрывала одну из таких, позволив оказаться в самой глуши прогулочной зоны, где даже брани сторожа, что всё страдал в попытках вернуть на место выбитое стекло, слышно не было. Сигаретный дым пополз медленно и лениво, словно всему миру сейчас не хотелось шевелиться. Ричард практически сразу ощутил противоестественную головную боль — он частенько курил, но здесь, в совокупности с адской жасминовой вонью, тошнота снова принялась настойчиво лезть в глотку. — Ишь ты, — мрачно продолжал усмехаться инспектор, глядя, как Лола с некоторым презрением убегает вон от сигаретного дыма, — не нравится ей, сразу обиженную строит. — Ей никогда не нравился дым. — короткая пауза, повисшая в неловком разговоре о кошке, кажется, грозилась убить их обоих, и Ричард не выдержал первым. Сквозь мерное пение птиц, шелест листьев над их головами и статичную тишину пустынных площадок для игр раздался негромкий вопрос, — Они больше не делали этого, Гэвин? Даже не поворачивая головы он мог угадать, как сильно сейчас потяжелел взгляд мистера Рида. Как наполнился страхом и беспричинной тоской, как спрятал за пеленой свинца любую попытку нормально поговорить. Впрочем, Гэвин никогда не избегал правды, особенно если знал, что с ним говорят на равных. Этот парень больше не ученик и не вшивый вездесущий староста. Он взрослый мужчина, пусть и изломанный пансионатом со всех сторон. Рид хрипло выдохнул, коротко затянулся дымом и ссутулился, опираясь локтями на колени. — Нет. Больше такого не было. Но от этого не легче, знаешь ли. Это дерьмо повсюду — в еде, в напитках, в кулерах с водой и газировкой. И учителя не исключение. Мы все сидим на этой херне, тупые, заторможенные, как свиньи перед убоем. Тине хреново, она почти не спит, а потом едва может вести уроки. Да на меня посмотри, я разве раньше был на выжатую тряпку похож? Один дед-сторож ещё держится, но он тут всего-то два месяца. Скоро и он сопьётся и повесится в своей сторожке, как Дорман. Честное слово, я уже ничего не понимаю. Они, кажется, дозировку увеличили или что-то вроде этого. А теперь ещё и этот адский случай с Ортисом, это ж ещё неделю в кошмарах сниться будет. Никогда такого не видел. — Случалось ещё что-нибудь из ряда вон? Ну, может быть, кто-то странно себя вёл? — он и сам не заметил, как потушил незаконченную сигарету и, чувствуя в голове странное помутнение, понизил голос только сильнее, — И что насчёт вас? Не передумали? — Ты такой охренеть интересный. — грустно фыркнул Рид, честно стараясь не смотреть на своего собеседника. Не видеть этот их семейный назойливый взгляд, которым сейчас на него так усердно любит пялиться Коннор, светя фонариком среди ночи. Не думать о том, что прячется за этим взглядом. Что творится внутри этого искалеченного разума, — Я не уеду. Элайджа никогда меня не отпустит. Он никого и никуда не отпускал, понимаешь? У него документы, у него договорённости, у него охрана под каблуком. Господи, я ведь всегда знал, что он какой-то конченый, что нельзя его слушать. Я ведь даже не знаю, где он хранит документы. Нам не уйти. А если поймает — то снова провернёт это со мной, а я не готов. Ещё один такой трип — и я сдохну нахер. Это кромешный ад. — Я знаю, Гэвин. Знаю. — он едва ли понимал, зачем положил руку на чужие пальцы, мельком коснувшись застарелого вельвета пиджака. Помнил только, как Гэвин вздрогнул, будто бы забыв о том, что такие прикосновения бывают. Помнил, какими холодными оказались его пальцы с проступающими на запястье неестественно-синими венами. Воспоминания летели в голове чересчур быстро, сменяя кадры синяков на чужих венах, несносные бессознательные истерики и потерянность, которая, наверное, преследовала Ричарда до сих пор. Он блуждал в тумане, созданном этой школой, уже долгие годы, не имея понятия, как проснуться. Прошло где-то полминуты прежде, чем инспектор, резким движением выдернув руку, поднялся со скамьи и, потушив остатки сигареты о собственные брюки, хрустнул шеей. У него всё ещё осталась эта кошмарная привычка, что заставляла всех вокруг подневольно пытаться повторить этот жест. Он напоминал напуганный мятежный дух — неустроенный пленник своих же амбиций, что привели его сюда и здесь же заперли. Гигантский спрут, которого породил мистер Камски, сжал в своих щупальцах слишком много разнообразных жизней. Гэвин хрипло выдохнул, явно собираясь оборвать разговор и уйти вон, обдумать что-то наедине с собой. — Да, вот ещё что. — убедившись, что светлые глаза Ричарда прикованы к нему, он метнул через плечо короткий мутный взгляд, — Ты спрашивал про странности. Две девчонки пропали, сёстры Уильямс. Одной ночью просто взяли и исчезли, прихватив личные дела. Камера их засекла только в одном месте, а потом — как сквозь землю. Элайджа говорит не болтать об этом ни с кем, но ты же у нас хороший мальчик, а? — кто угодно услышал бы в этих словах издёвку, настолько насмешливо и нервно одновременно они были произнесены, но Ричард Стерн хорошо знал этот тон. Получив в ответ сговорчивый мягкий кивок каштановой головы, инспектор довольно усмехнулся и, стремительно выпрямившись, быстрым шагом направился прочь, вскоре скрывшись в стенах Восточного корпуса. Ричард хорошо знал, где в этом здании находится его комната — в ней по-прежнему каждый день настежь открыто окно, через которое ходила Лола. Мелодичный школьный звонок окончательно оторвал Стерна-старшего от тягучих жасминовых размышлений, напомнив о самой главной причине его сегодняшнего визита. Как, впрочем, и всех остальных. — Ричард! — очевидно, Коннора не успели предупредить о том, что любимый старший брат приехал навестить его. Справедливости ради, в отличие от их общей мамы, он никогда не предупреждал местных о том, когда и во сколько приедет, а потому неподдельное счастье в глазах Коннора всякий раз окутывало невероятным искренним теплом всё тело, начиная от сердца. Золотистые от освещения глаза восторженно светились, а сам он, резко ускорившись и чуть не сбив плечом сверстника, влетел в Ричарда на полной скорости, накрепко вцепившись обеими руками в рубашку и ткнувшись в неё же острым носом, — Ты приехал! Ты приехал и ничего не сказал! Ура-ура-ура, ты приехал, приехал! Я соскучился совсем! — Ну-ну, нечего так кричать. Иди сюда, ребёнок. — милая округлая физиономия младшего брата никогда не могла оставить его равнодушным. Искренний, полный живых эмоций и противоречий, Коннор накрепко вцепился в его руки, позволяя схватить себя и недолго покрутить вокруг, оторвав на несколько секунд от земли, — У тебя сегодня больше ведь нет уроков? — Не-а. Я сегодня слишком много спал, и поэтому опоздал везде. Ты только маме не рассказывай, ладно? Ей это не понравится. Зато я поймал девианта, я хорошее дело сделал. Не будешь? — Не буду, не буду, я тебе что, ябеда какой. — в противовес излишне эмоциональному от радости Коннору, старший брат был спокоен и степенен, как будто не до конца проснулся, но младший отлично знал, что так с ним практически всегда. Ричард просто так устроен, он так проявляет эмоции, которых на самом деле очень-очень много, — Ну, раз так, то пойдём прогуляемся куда-нибудь отсюда, чтобы никто не подслушивал нас. — Идём, идём скорее! Слушать торопливые и трепетные рассказы Коннора о том, что же здесь происходит с тех пор, как старший брат выпустился и ушёл в большой мир, было своего рода прекрасным ритуалом. Маленький часто перескакивал через слова, много махал руками и таращил смешные насыщенные глаза, как будто рассказывал сюжет интересной и запутанной книги, хотя, по большому счёту, так оно и было. Ведь многое из того, что здесь уже считалось нормой, удивило бы любого человека из внешнего мира — вероятно, именно поэтому посещения здесь регулируются настолько строго, насколько это возможно. Хотя, Ричард в этом предпочитал не обманывать себя, всякий раз замечая то, как время от времени, будто случайно отвлекаясь, младший бросал пытливый взгляд на белоснежную вентиляцию, что обвивала Северный корпус сонной змеёй. Он болтал и болтал, рассказывая то про глубокие и удивительные мысли своей подруги Хлои, то про способы охоты морских скатов, про которые он сегодня узнал на уроке, а то и вовсе про то, сколько он насчитал звёзд, пока блуждал по улице во время очередного приступа глупой бессонницы. Ричард хорошо понимал. Проблемы со сном — это у них семейное. — Слушай, Ричард. А я вот что думаю. — когда внутри Коннора в конце концов кончилась энергия, братья спрятались в любимой беседке, что лениво дремала в отдалении, и какое-то время просто молча сидели в объятиях друг друга. Маленький Стерн накрепко пригрелся спиной к старшему, пытливо рассматривая детей, вывалившихся играть на площадку, — Как ты считаешь, если взрослые говорят, что что-то особенное с тобой никогда не случалось, а только приснилось. Но ты на самом деле точно знаешь, что всё было по правде, на самом деле. Кому тогда надо верить, взрослым или себе? Не могут же они все вместе ошибаться, правильно? — Ну, это смотря о чём мы с тобой говорим. — спокойно мурлыкнул Ричард, внутри себя насторожившись, — Если ты видел летающую тарелку над школой, например, то лучше будет поверит старшим. А вот про что именно толкуешь ты? — Ну, наверное. — Коннор замялся, будто бы не до конца понимая, стоит ли вообще затевать этот разговор, — Со мной произошло кое-что странное. Меня отвели в белую комнату, далеко-далеко, но я не видел, куда. Мистер Камски велел не подглядывать. В белой комнате сидел мальчик, опасный девиант, и он рассказал мне много всякого про их корпус. Страшного, на самом деле. Говорил, что там детей колют чем-то, и они видят кошмары. А потом я проснулся в своей кровати, а мистер Камски сказал, что такого быть не может. Что мне приснилось. Но я точно знаю, что я там был, просто почему-то потерял сознание. Зачем ему врать мне, он ведь меня любит? Почти физически в это мгновение Ричард почувствовал, как что-то внутри рухнуло. Речь шла о контрольной комнате — это было место, через которое проходили все девианты, где проходили импровизированные допросы. Каждый проходил странный и трудный разговор с кем-нибудь из мозгоправов, что заносил твои данные в новую, чистую папку и передавал её мистеру Камски. А тех, что отказывались спокойно сидеть на своём стуле и отвечать на вопросы, довольно легко глушили белым шумом. Эта игрушка при должном желании могла лишить сознания всех обитателей школы, настолько часто вокруг были натыканы, будто грибы, разного рода динамики. Неслышная звуковая волна прокатывалась по извилинам, задавливая их и прибивая к полу рефлексы, а Коннор говорил об этом так невинно, словно и не до конца понял, что именно случилось. Вот только одна мысль угнетала Ричарда Стерна слишком сильно — о том, что он не может доверить собственному брату истину о том, что произошло. Потому что Коннор не поверит. Слишком сильно бархатный тембр мистера Камски сидел в его голове. Ричард отлично знал, как это бывает, ведь когда-то оказался в точно таком же глупом положении. — Ричард. А Ричард. — прервав странное молчание и, кажется, позабыв уже о первом вопросе, младший брат неловко поёрзал и вдруг поёжился, будто от холода, — Как думаешь, почему мама не любит Даниэля? Почему не верит, что он был хорошим? Мне плохо без него. А когда я ей про это сказал, она его обругала и сказала, что он опасный и манипулировал мной. Зачем так? Она ведь совсем ничего про него не знала. Он же правда был хорошим. — Ты же знаешь маму, Коннор, — мягкие объятия из нежной белой ткани рубашки и тёплых рук старшего брата спокойно прижали маленького старосту поближе, — она у нас всегда такая. Это она так любит. Волнуется о нас слишком сильно, а сказать это правильно не умеет. Ей неоткуда знать, и она думает так, как привыкла, что все девианты плохие. Поверь мне, я знаю, это совершенно разные дети. И я уверен, что твой друг Даниэль был отличным парнем. Просто мама не успела с ним познакомиться. Взрослые тоже могут иногда ошибаться. — Врёшь ты всё. Не могут они, они всегда-всегда лучше знают, — надулся в ответ Коннор, в шутку капризничая. — А как же тот случай, когда я перед тем, как тебя встречать, съел сэндвич с халапеньо в машине? По-моему, это вполне себе ошибка взрослого, — негромко хохотнул Ричард в ответ, начиная понемногу щекотать маленького брата. — Ты-то? А ты ещё никакой не взрослый! Вот будешь как мама возрастом, тогда и поговорим! — Ах ты малявка, да я тебя сейчас! Умолять о пощаде будешь! Звонкий хохот Коннора, разлетевшийся по всей территории, подхватывал ветер и уносил прочь, далеко за верхушки изумрудного леса. Очень скоро они, съехав от щекотливой, как бы это каламбурно ни звучало, темы, покинули беседку и устремились в столовую, выпить немного молока и как следует поужинать, ведь дело близилось к вечеру, и следовало ещё столько рассказать любимому старшему брату, что так приятно треплет вечно причёсанные волосы и соглашается вместе кидать мяч. Правда, стайки девочек, что томно вздыхали при одном только взгляде на Рика, внушали ему некоторую неприязнь и даже ревность, но Коннор старался не обращать на это внимание. Всё вокруг него циклично менялось, ведь когда-то именно он, приезжая сюда на руках у матушки, бежал навстречу старшему брату в красивой белоснежной форме, смешно спотыкаясь по пути. А теперь, подумать только, всё перевернулось. — Знаешь, Коннор. Как бы то ни было, ты маму не слушай, когда она про это говорит. То, каким был Даниэль, виднее только тебе, потому что ты с ним дружил и хорошо знал. Не надо позволять никому, даже маме, портить твою память о нём. Даниэль хотел бы этого. Отозвавшись мутным воспоминанием, странным, пустым голосом Айзека произнесённым в белоснежной мягкой комнате, эти слова будто бы позвали его из глухого, безэмоционального здания Северного корпуса, что оставался за спинами. Коннор второпях обернулся, пронзив красивую, блестящую в тёплых закатных лучах вентиляцию, и едва заметно нахмурился. Даниэль хотел бы, чтобы Коннор проверил ещё раз и узнал тайну, которая заставила его залезть на крышу. Даниэль хотел бы, чтобы Коннор нашёл настоящую правду, заколоченную в пластик. И Коннор проверит. Коннор узнает. Коннор найдёт.