Частный пансионат имени Э. Камски

Запах, ворвавшийся в ноздри и стремительным смольным течением проникнувший под черепные кости, разбудил Маркуса как-то неестественно быстро. Он всегда просыпался так поздним летом, строго в определённый день, вспоминая, что именно сегодня, как и каждый год, они с папой поедут на их традиционную вылазку во Флориду. Поездка со всеми удобствами обходилась недёшево, но это было буквально то, о чём они оба не пожалели ни разу, перелистывая потом разноцветные снимки. Маркус всегда приезжал оттуда ещё более смуглым, чем обычно, сверкая бронзовым загаром, а Карл Манфред — стабильно посвежевшим и полным творческих сил. Лео почему-то никогда с ними не ездил, всякий раз взбрыкивая по какой-то своей причине. Вот и сегодня, стремительно распахнув глаза и вскочив на ноги так быстро, что те едва ли согласились сразу войти в работу, практически тут же понял, что происходит. Маленький Маркус очень любил этот дом — странный, сюрреалистичный, уставленный неуместными на первый взгляд чучелами, статуями и целым морем фигурных мелочей, цветной и геометрично пёстрый, он просто не мог выглядеть иначе. Просторная светлая студия с панорамными окнами, огромные картины высотой примерно с четырёх вот таких Маркусов, пьянящий запах красок всех мастей и негромкая музыка, что могла варьироваться от классики до металла, зависело от папиного настроения. И теперь, стоило пытливому разноцветному взгляду пробежаться по помещению, всего младшего Манфреда поглотил ужас. Ведь всё вокруг было охвачено огнём. Горели тяжёлые занавески, премилые чучела и скульптуры, даже огромный жираф, что тянул свою шею аж до второго этажа, оставляя странные ассоциации с господином Дали. Ужас поселился в сердце стремительной атакой, сбил дыхание за пару мгновений, а языки пламени, панически быстро разрастаясь, пожирали всё на своём пути. Чёрный, адский дым стелился по свободному пространству, заполняя всё едкой стеной отвращения и презрения, утягивая беспомощную фигурку мальчика внутрь и будто силком вынуждая потеряться. Словно множество рук, неживых, туманных, адски горячих, вцеплялись в лодыжки, запястья, хватались за голову, не позволяя осмотреться. Закрывая глаза в животном желании упрятать его подальше. Не дать увидеть бесконечное множество мёртвых птичек, что всегда жили под косяком крыши, а теперь холодным ковром стелились по полу, не дать поймать взглядом стены, сочащиеся чёрной кровавой смолой, плачущие в глухой огненной агонии папины картины и, конечно же, до кошмарного знакомый силуэт в инвалидном кресле, что, не шевелясь, сидел и смотрел на камин — источник гибкого, бесконечного, пляшущего пламенного зла. Дьявольские языки мерзко, глумливо скакали вокруг коляски, а сам он, глядя в пустоту, словно и не замечая того, как дом рушится за спиной, даже не шевелился. — Папа? — адский треск горящих досок мольбертов, агонии умирающих произведений искусства и печальный взгляд чучела жирафа, что тянулось когда-то на два этажа, а теперь, надломанное посередине, напоминала жертву лесного пожара, заглушали звонкий, но сейчас такой бесполезный голос Маркуса. Дым пробирался в горло стремительно и торопливо, норовя занять всё тело, до последней клеточки, а голову точила мысль. Спасаться, скорее спасаться, — ПАПА! — Уходи, Маркус. Я больше не хочу тебя слышать. Казалось, что его голос, всегда тихий и размеренный, почти что хриплый, прорывался сквозь шум рушащейся студии, сквозь треск пламени и кошмарный фоновый вой сирен, совершенно не прилагая никаких усилий. Отцу не надо было кричать, чтобы донести свою мысль достаточно чётко, и крайне редко, лишь в моменты искренней паники, он повышал голос. В то время как его младшему сыну приходилось нарывать горло, лишь бы достучаться за объятого странной стеной пустого пламени родного человека. Дым тянул его назад почти физически, не давая сделать ни шагу, а вопросы в панике зароились в голове, словно выкуренные пчёлы. Почему он так говорит? Что это значит? Почему не хочет помощи, ведь отсюда надо спасаться, так быстро, как только можно? Слова не собирались в предложения, врезаясь в стенки черепа. — В каком смысле? Ты чего? Некогда, надо уходить, я тебя вывезу! Здесь всё горит! — один крепкий рывок, второй, и всё дальше, кажется, оказывалось отцовское кресло, которое медленно начинало облизывать каминное пламя. Недосягаемое, огороженное невидимой стеной, оно постепенно пряталось в растущих огненных языках, подлых и наглых, а сердце Маркуса грозилось вот-вот разорваться от страха, как у беспомощного котёнка. Комната словно вытягивалась в длину, оставляя заветное кресло на колёсах где-то там, в объятиях смерти. Карл Манфред безучастно смотрел в камин, как если бы и вовсе не замечал огня повсюду. Мимо пронеслась и смачно плюхнулась на пол голова чучела жирафа. Внутри виднелось рваное, опаленное мясо. Истерично плакали канарейки, задыхающиеся в клетке. Стены беспощадно выли, разрываясь чьими-то чужими лицами. А над камином, огромный и какой-то уж слишком величественный, красовался портрет мамы, что от отблесков пламени искажал её лицо до плачущего. Мама рыдала. — Не имеет значения. У меня больше никого нет. У меня нет причин здесь оставаться. — Почему никого? Пожалуйста! Подожди, я не понимаю! — дым забивался в горло, а адский вой, что носился по дому мятежным духом, так и норовил перекричать, — Что я сделал не так? — Я рассчитывал на тебя, Маркус. Рассчитывал, что могу искупить вину перед собой за то, как я поступил с Лео. Рассчитывал, что ты будешь лучшим сыном. Что станешь моей гордостью. Но, по всей видимости, такова моя судьба — не оставить после себя ничего стоящего. Ты разочаровал меня. Снова. Голова затрещала так мучительно, что Маркусу в какое-то мгновение показалось, будто она вот-вот лопнет. Будто сам злой рок такими словами сдавливает его череп до адского хруста. Слова резали по сердцу непониманием и отчаянием, а дыму, что лился в лёгкие так свободно и так вульгарно, он даже и не сопротивлялся. Глаза, что до этого каким-то чудом выносили кошмарное дыхание огненного демона, теперь так отчаянно заслезились, что Маркус толком не был уверен — это дым обжигает роговицу, или папины слова режут его душу заживо? Плечи коротко задрожали на пару мгновений, мальчик зажмурился в тщетных попытках куда-нибудь спрятать подступающие слёзы, оставляющие на щеках огненные дорожки, но, стоило только ему открыть глаза снова, хоть на мгновение, как портреты матери и отца заполонили весь зал. Они занимали всё пространство, лица, что кричали из глубины стен, пытались прорваться через перекрытый холст, а оба родителя, теперь такие пустые за масляной оболочкой, даже не смотрели на него. Отвернулись, будто от самой большой своей неудачи. Пламя пожирало портреты один за другим, а Маркус, окончательно теряя контроль над ситуацией, почувствовал, как ноги стремительно подкашиваются, оставляя его одного, среди адских высоких языков пламени, беззвучно плакать. Одна и та же мысль пробивала его сознание разными голосами, пустыми взглядами, равнодушием, отчуждением, треском летящих повсюду искр и пустующим инвалидным креслом, что так и осталось в одиночестве гореть около каминной полки. Разочарование. Разочарование. Разочарование. Что-то поблизости неприятно запищало, выдёргивая его наружу так грубо и неприветливо, словно ему снова пора собираться на общественные работы в конце года. Как бы Маркус ни любил родной Детройт, убирать его парки и улицы в какую-нибудь законную для себя субботу было не особенно приятно. Равномерный, высокий звук и чьи-то чужие, странные на ощупь прикосновения, как если бы речь шла о медицинских одноразовых перчатках. Воздух вокруг был таким странным и насыщенным, что Маркусу на мгновение показалось, будто всё, что случилось с ним за последние пару недель — всего лишь кошмарный сон, и никакой школы с эксцентричным директором-садистом попросту не существует. Что скоро они с папой снова поедут во Флориду, на их самое любимое место, где его выучила даже продавщица мороженого. Но вокруг пока что был лишь процедурный кабинет — белоснежный, красивый, как будто в частных больницах, но без единого окошка. О нет, он всё ещё в Северном и, судя по всему, его снова укололи. Второй раз за текущие сутки, если он не пробыл в таком состоянии несколько дней. Маленький Манфред не мог поручиться за себя. Вокруг плыли очертания шкафчиков с синими склянками, странные большие капсулы, внутри которых встревоженно спали несколько других детей. Холодные круглые лампы, терзающие глаза и крепкие ремни, держащие его внутри точно такой же овальной оболочки, как куколку бабочки. Кто-то осторожно отринул от его лица кислородную маску, а две фигуры, стоящие над мальчиком, привязанным к замкнутой больничной койке во избежание сопротивления, принялись понемногу принимать самостоятельные очертания. И одна из них была до отвращения знакома. Маркус не мог сказать ни единого слова, но чертовски сильно хотел. — Кажется, проснулся ваш подопечный, мистер Камски. — второй голос не был ему знаком. Странный, тучный мужчина с густой тёмной бородой и в халате, небрежно накинутом на красную засаленную рубашку, осматривал Манфреда будто бы оценивающе. Его руки плавно ощупывали сперва плечи, потом грудь и живот, а потом обе руки, видимо, проверяя что-то, — И всё-таки, не возьму в толк, у него же совершенно обычная реакция. Плачет, как и другие. Ничего больше. Зачем ему терапия, есть куда более дешёвые способы заставить кого-то молчать. — А вам и не понять, почему я выбрал его, Златко. — спокойный и уверенный, мистер Камски стоял рядом, сложив руки на груди и спрятав нижнюю часть лица под медицинской маской. Для него это зрелище раздетого привязанного ребёнка, на смуглом лице которого ещё оставались мокрые дорожки слёз, было пугающе привычным. Маркус хотел сказать пару тёплых слов этому мерзавцу, так сейчас похожему на злодея из второсортных комиксов, но высохшие губы напрочь отказывались размыкаться. Заметив его напрасные потуги, Камски довольно прикрыл глаза, пряча под маской улыбку, — Его брату наплевать до тех пор, пока есть деньги на дозу. А ради великого папочки мы и стараемся, если помните. У меня есть парочка гештальтов, которые давно надо закрыть, и лучше ситуации просто не подобрать. Правильно, Маркус? Мягкая рука, скрытая под одноразовыми перчатками, плавно проникла в капсулу и коротко, словно мешающего щенка, погладила лежащего внутри маленького пациента по голове. Всё на свете сейчас Маркус отдал бы, чтобы, как дикий зверёк вгрызться в эту руку и откусить её по самую шею, столько в нём кипело злости, которую тело не позволяло выразить. Глаза, постепенно обретающие привычный блеск и выражение, панически метались туда-сюда в поисках хоть какой-то поддержки. Но всё вокруг оставалось мертвенно-белым, а дети поблизости мучительно спали. Тоже страдали. Тоже смотрели сны, искажающие реальность на благо школы. — Полагаю, я могу препоручить его вам пока что? — мурлыкнул сквозь маску директор, обмениваясь с бородачом многозначительными взглядами, — До следующей инъекции пусть сидит в своей одиночке. Ни на занятия, ни ещё куда-либо его не выводить. Если я правильно помню, она только через два дня. Если о нём вдруг надумает справляться мисс Чэнь — гоните её ко мне, разберусь. И не вздумайте его снимать, как это было с Пэйлом, я всё равно узнаю. Это моё и только моё дело. Всё в разумных пределах. Я могу на вас положиться? — Безусловно. — голос того, кого называли Златко, был спокойным и уверенным, лишь слегка отдавая хрипотцой, которая бывает от сигарет или переутомления. Он медленно и методично продолжал осмотр, периодически записывая данные в небольшой блокнот, — Я вас не подведу. А теперь мне пора закончить осмотр, с вашего позволения. — До свидания, Златко, — директор небрежно поправил маску и второпях выскользнул куда-то за двери, растворившись посреди нигде, будто бы никогда не появлялся здесь. На минуту Маркусу показалось, что даже его шаги пропали сами собой. Как если бы эта школа на самом деле уже давно была закрыта, а гуляют по ней лишь заблудшие души детей и учителей, удерживаемые здесь силой своих кошмарных воспоминаний. Но, к сожалению, холодные руки, объятые медицинской резиной, что до сих пор чуть нервно пальпировали его тело, были чётким доказательством обратного. Будто мужчина сдерживал дрожь в кистях. Почему-то. — Ты слишком много дышал через рот, пока спал. Теперь, поди, губы не разлепить. Это частая проблема новичков и может привести к нарушениям. Позволь тебе помочь, — резиновая перчатка сорвалась с руки, послушно щёлкнув, а чужие шершавые пальцы, предварительно коротко нырнув в стакан воды поблизости, медленно, будто живая улитка, проползли по губам Маркуса, внушая гремучую смесь из отвращения и паники. Правая рука принялась мерзко ныть, похоже, что эффект наркоза постепенно начал сходить на нет. Что-то страшно пульсировало там, под кожей, как если бы в глубине синих вен ползали тысячи крошечных угрей. Маркус плохо помнил, как дёрнулся, как укусил чужие пальцы, которые приоткрыли его рот, будто оценивая зубы. Как жуткий бородатый тип отдёрнул руку, но в ответ лишь закатил глаза, словно сталкивался с таким не впервые, — А ты из смутьянов? Просто так не даёшься? Надо признаться, в последнее время вас таких многовато. Если мистер Камски разрешит мне увеличить дозировки — начну с тебя, маленький. Ты знаешь, что кусаться невежливо? Это делают только дикие звери. Ты разве такой? — Нет. Вы не понимаете. Сколько он вам платит за это? — он хотел выкрикнуть, но вышло только бормотание. Слепое, мрачное, как будто Маркус пытался отплеваться от остатков синей слюны, что затапливала рот, — Вы ничего не сделаете. Ничего. — Я бы на твоём месте сотрудничал с главным врачом Северного корпуса, маленький. Впрочем, сразу никто не сотрудничает. Ты ещё ничего не понял. Ну ничего, к местным правилам ты быстро привыкнешь, а дальше мистер Камски сам решит твою судьбу. — Вы чудовище. А работаете на другое чудовище. Вы тут все такие. — Действительно, Маркус. Какой сюрприз, правда? Всё, хватит, пора бы тебе и помолчать. Чем дальше койка на колёсах катилась куда-то прочь по светлым коридорам с зелёным мерзким освещением, тем сильнее, кажется, начинала набухать правая рука. Похоже, что укол поставили не особенно осторожно. Дышать через заклеенный серебряной лентой рот получалось паршиво, а уж тем более и дальше плеваться в Златко оскорблениями, а конечности по-прежнему были накрепко стянуты новенькими блестящими ремешками. Белая простынь, как будто бы в морге, покрывала всё, кроме головы, позволяя смотреть на красивые разводы на потолке, а разум беспокойно пульсировал. По мере отступления наркоза начала возвращаться боль. Остаточный неприятный ожог от электрошокера мелькнул грустным воспоминанием: Коннор. Что заставило его, почему он решил поступить именно так? Почему не послушал, закрыл уши, словно прячась от страшного сна, и ударил вслепую? Не то чтобы Маркус в самом деле держал обиду, в конце концов, его предупредили о странном нраве старосты не раз и не два. Скорее, это было закономерное разочарование. Разочарование. Кажется, от этого слова теперь съёживались все мысли. Хотелось собраться в клубок, закрыть глаза и спрятаться под одеялом, как в раннем детстве, когда маленький Маркус впервые увидел домашнюю кошку. Подумать только, а ведь будучи малышом, он и правда боялся кошек. Ему сильно хотелось спать и думать о хорошем. — Мы с директором немного посовещались, и решили, что темнота тебе ни к чему. Пока что будешь жить в обычной палате. А там посмотрим на твоё поведение, маленький. Шершавые неприятные руки постепенно раскладывали поблизости одежду, в которой Маркус приехал, а после, на мгновение уняв восторженную дрожь, резким рывком оторвали скотч. Маленький Манфред нашёл в себе силы лишь зажмуриться — не собирался давать мерзавцу то, чего ему так хочется. Ремни на запястьях понемногу ослабли, кажется, его подхватили на руки и переложили на кушетку. Руки Златко задержались ненадолго на его шее, будто пытаясь обхватить её целиком, но почти тут же мужчина одёрнул себя, вспомнив о приказе Камски. — Добро пожаловать в девианты. Мы теперь будем часто видеться, так что в твоих интересах быть повежливее. И не раздирать место укола. Воспаление тебе точно не нужно. Дверь закрылась бесшумно, не издав даже хлопка для приличия, и Маркус снова оказался в одиночестве, в этот раз настолько необходимом, что хотелось захлебнуться в воцарившейся тишине. Тело не шевелилось, а разум всё ещё подбрасывал остатки пламенного кошмара, словно подросток, кидающий петарды под дверь соседям. Едва ли он помнил, сколько времени прошло между всеми этими событиями, как будто часы один за другим слились в большую кашу. Слишком частое дыхание, слишком сильно болят руки, слишком сильно хочется спрятаться, но некуда. Койка, туалет, раковина, вмонтированная в потолок лампа, тумбочка и глухая пустота. Болезненная спираль закручивала его так стремительно и случайно, что только лишь плавающий, полупустой взгляд кое-как пытался удержать реальность на плаву. Место укола на руке пылало неестественно-синим цветом — наверное, и на шее было точно такое же. Что-то изнутри вело работу над ним, расставляло всё в новом порядке, а предметы вокруг едва ли соглашались встать на свои места. Ноги шевелились медленно, будто ватные, а следы ремешков на руках неприятно саднили. Губы едва ли могли разомкнуться, нашёптывая еле слышно. — Это был просто сон, просто сон. Просто сон. Тебе и раньше снились плохие сны. Да? Да. Маркус смутно помнил, как убеждал себя вслух, крепко вцепившись всеми пальцами в свою старую одежду, что лежала поблизости, как если бы это могло помочь. От неё пахло домом и немного растворителем. Маркус почти никогда не мог писать аккуратно, и флакончик с веществом, растворяющем остатки краски повсюду, почти что прирос к рукам там, снаружи. Как будто бы в другом измерении. В другом космосе. Взгляд отказывался толком фокусироваться хоть на чём-нибудь, а перед глазами плясали мелкие синие червячки. Живые, подвижные паразиты. Взгляд мучительно плавал по потолку и пустым стенам без ничего, темнота, пусть и иллюзорная, сочилась из каждого угла, оставляя за собой мерзкий след шума в ушах, и тем ярче на фоне общей слепоты и беспомощности он запомнил руки. Чьи-то чужие, детские руки, что мелькнули где-то под потолком, бережно выкрутив изнутри люк вентиляции и затащив решётку внутрь. Маркус в то мгновение даже не мог пошевелиться, а остатки разума так и норовили соскользнуть в холодное море бессознательного, но он точно помнил — выход есть. И кто-то только что его открыл. По ощущениям тогда, кажется, прошло где-то около часа, когда нечеловечески-синий монстр наконец-то позволил себе отступить. Чем дальше, тем чётче становились предметы вокруг, тем быстрее кислотные цвета теряли свою насыщенность, и тем яснее теперь виделась картина событий. Мало-помалу, но Маркус вспоминал, ведя пытливый взгляд по серой палате без окон. Он помнил, как попытался встать, как ноги сперва подкосились, не желая слушаться, и обрушили его на пол. Как закутался в свою старую одежду, что пришла на замену форме и так сладко напоминала о доме. И как сильно на фоне торопливых воспоминаний выделялись бледные детские руки, открывшие шахту вентиляции там, во сне. Разум озарило светлой мыслью, а взгляд, скользнувший под самый потолок, подтвердил её — это был не сон. Кто-то и правда открыл ему путь наружу. Уж слишком хорошо он помнил слова маленькой Норт о том, что там, в бесконечных металлических тоннелях, слышно музыку, а снаружи — нет, из-за особенностей акустики помещения. Шумоподавление почти везде, толстые прожилки стен между комнатками. Сейчас всё это звучало на удивление соблазнительно, хотя, наверное, его не остановила бы и закрытая решётка в эту минуту. Кажется, в голове даже сохранилось знание того, как такие открываются, если вдруг поблизости нет отвёртки. Помнится, этот ценный совет когда-то ему дала на улице сумасшедшая женщина с плюшевым кроликом, которая потом оказалась в розыске. Тогда это был вопрос ногтя с большого пальца и большого количества терпения. Теперь же вопрос оказался в не привинченной почему-то к полу тумбочке, паре неслышных проклятий себе под нос и воспоминании об уроках физкультуры там, в своей школе. Осталось только как следует подтянуться на обеих руках и, как в последний раз, нырнуть в пустой металлический лабиринт. Очертания вокруг всё ещё немного подплывали, но ярче всех сейчас голову буравила мысль — обрывка бумаги, что дала ему Норт, при себе не оказалось. На мгновение Маркус искренне разволновался, ведь если эта чёртова карта попадёт в неправильные руки, то новый хозяин может и догадаться, куда ведёт это переплетение из коряво нарисованных стрелок. А впрочем, куда уж там — определить, что именно имела в виду Норт под этими безумными наскальными рисунками, можно было только в том случае, если она лично тебе это объясняла, пристально заглядывая в глаза. Вот только теперь, с неправильного люка и в неизвестном направлении, Маркус был вынужден ползти один, неслышно, как будто на коленках и локтях у него подушечки, как у маленького котика. Ведь он понятия не имел, как теперь добираться до нужного люка. Который из них вообще нужный, и как его искать на просторах корпуса? Вокруг царила странная озоновая духота и мерный механический шум, среди которого, пожалуй, лишь иногда было можно разобрать голоса местных рабочих в коридоре, да и то кое-как. Местами в решётчатые окна шахты пробивался неприятный зеленоватый свет, очень явственно указывающий на каждую царапинку вдоль его пути, каждую засечку и каждое пятнышко крови, что оставляли здесь другие посетители. Тупик, поворот налево, поворот назад, снова тупик. Поворот направо, три раза прямо? Всеми силами он пытался восстановить в голове карту, что набросала ему девочка с косичками, но всякий раз она подло расплывалась синими мерзкими разводами и остатками языков пламени, что до сих пор мельком танцевали перед глазами. Разочарование. Нет-нет, только не снова, нельзя поддаваться, всё это выдумка. Такого никогда не происходило и не произойдёт. Это просто паршивый сон, навеянный уколами и стрессом. На минуту маленький Маркус, заслышав голоса прямо под собой, в одной из накрепко привинченных решёток, позволил себе замереть и сделать передышку, попутно вслушиваясь. Голоса звучали плавающе и отчего-то пусто. — А сегодня что? — двое мужчин, никого из которых юный Манфред ещё не знал, безликие, спокойные и совершенно рутинно обсуждающие столь жуткое место, неспешно переговаривались в странном большом помещении, что внешне напоминало собой склад медикаментов. Бесконечные полки, напоминающие лабиринт, чей-то рабочий стол и катастрофическая нехватка света. Где-то в отдалении, в темноте, стояла пустая мягкая койка. Один из мужчин, видимо, аптекарь, измученно потирал виски, а второй рассматривал полки с пузырьками и таблетками. — Ещё двоих взяли, представь себе. Один из них Руперт Трэвис, ты его вряд ли знаешь. Беспокойный, шумный, всё время убегает и пинается. А второй — никогда не поверишь, кто. — И кто же? Ну давай, Вильям, удиви меня. Что-то они в последнее время как с цепи сорвались. — Ральф Уолкер. И не делай такое лицо, я сам сперва не поверил. Мы все думали, что больше его не увидим. А он не поверишь где сидел — в старой генераторной прятался. А Трэвис ему жрачку из столовой таскал, пока никто не видел. Во хитрые, а? Целая схема. — Он тут небось такую истерику закатил, как кот под автомобилем. Больной же совсем. Расскажешь, как было? А заодно и перекур устроим, нам сегодня всё равно только до отбоя. Самым страшным, пожалуй, в сложившемся здесь положении, для Маркуса было именно это — их здесь таких много. Их отлавливают, ставят силки, как на диких зверей, и расфасовывают по клеткам. Где-то там, под вентиляционными шахтами, сидят точно такие же дети, которые тоже смотрели страшные сны и не знали, куда себя деть от страха. Слишком хорошо Маркус чувствовал, как в венах, наряду с синим витиеватым монстром и остатками наркоза начинает закипать злость. Так нечестно. Так быть не должно. Это было знакомое чувство посреди непонимания всего остального — он не раз и не два сталкивался с этим, живя в обычном, внешнем мире. Но здесь, в самом деле, всё было как-то по особенному, даже несправедливость. Обида болезненно защемила в груди в желании разбудить каждого из других детей и втемяшить в голову то, что ещё есть надежда, что не всё потеряно. Был ли сам Маркус в этом уверен? К сожалению, нет, смурное волнение вперемешку с чувством безнадёжности пока что изрядно наводняли голову. Впрочем, наверное, не время было засиживаться и мучить себя вопросами. Стрелки, небрежно набросанные Норт на карте, до сих пор перемешано стояли перед глазами, и где-то внутри Маркус благодарил себя за то, что запомнил дорогу обратно, на всякий случай. И именно в этот момент, когда голова уже понемногу начала сдаваться от усталости и зелёной темноты, как вдруг воздух мягко, почти незаметно из-за общего уровня шумоподавления, прорезали ноты. Странная, непохожая ни на один местный мотив из глухих динамиков, монотонная почему-то музыка была где-то неподалёку! Великолепный огонёк надежды сверкнул где-то под сердцем, и Маркус, едва ли помня себя от внезапного приступа уверенности и скорости, пополз вперёд так стремительно, как, казалось, по вентиляции вообще невозможно перемещаться. С каждой секундой, с каждым новым поворотом, с каждой попыткой прислушаться дышать становилось всё труднее, как будто бы шахта стремительно сужалась, сдавливая рёбра и плечи куда-то внутрь, а поначалу едва заметный свет в одном из узких проёмов становился всё чётче и чётче, пусть и не было точно понятно, откуда он льётся. Быстрее, ещё быстрее, буквально пара шагов — и металлическое покрытие непослушно проваливается под коленками Маркуса, словно лёд по весне, попросту внезапно закончившись и отправив его вниз мешком картошки, сопроводив падение сжавшимся от неожиданности сердцем и попыткой тщетно сгруппироваться. — А теперь Саймон говорит… Первые пару секунд Маркус вообще слабо понимал, что происходит, и почему падение из открытой заранее вентиляции на пол комнаты внезапно не кончилось сломанной спиной или ещё чем-нибудь, что обычно в таких случаях ломается. Наваленные в кучу в точности под пустой выемкой в потолке матрасы пахли пылью и когда-то пролитым соком, а света на поверку оказалось гораздо меньше, чем это выглядело из тёмных лабиринтов в потолке. Углы комнаты, в которую тушка маленького Манфреда плюхнулась, растворялись в слепой темноте, вокруг полз странный запах медикаментов, пыли и беспокойства. Темно, слишком темно, несмотря на то, что где-то в другой стороне помещения определённо горел свет. Небольшая лампа, возле которой собралось несколько ребятишек где-то его возраста, порой неприятно мигала, заставляя очертания чужих лиц теряться, от стены, к которой прилегали матрасы, любовно подложенные под люк, веяло холодом. Маркус медленно, словно боясь нечаянно сломать что-нибудь, приподнялся на руках и кое-как сел, пытаясь понять, что же здесь не так. И только чуть погодя, когда глаза привыкли к темноте, спустя несколько секунд молчания, получилось понять — людей тут было гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. Увидеть их просто так было трудно, а вот услышать — запросто. Чужие звуки. Где-то плач, где-то невнятное бормотание, где-то лишь отчаянные попытки дышать так, как было раньше, когда-то давно. Все они перемешивались в неровный, слабо понятный гомон, прячущийся за отличным шумоподавлением. Много других ребят, сломленных и перемолотых синим чудовищем из шприцов, сидели здесь, вслепую нащупывая руки друг друга и ища способ хотя бы вздохнуть. Под ногами валялись всякие мелочи — игровые фишки, мелки, чья-то отброшенная в сторону обувь, а тусклый свет лампы бросал изящную тень на большое, когда-то на самом деле красивое фортепиано чёрного цвета. Свечение выделяло нацарапанные надписи на нём, чьи-то чужие имена, забытые даты, неказистый портрет незнакомого мальчика с длинными дредами, коротенькие признания в любви, что уже никому не понадобятся, и особенно чётко выделялись среди прочих слова «В этой комнате можно плакать». Почти физически Маркус почувствовал, как коже становится холодно и, наконец выпрямившись окончательно, встретился взглядами с теми, что сидел с другой стороны комнаты, на старой сцене под тусклым светом лампы. Знакомые небесно-голубые глаза загорелись восторгом. — …поприветствовать новенького! Казалось, что в ту минуту все взгляды мгновенно коснулись его. Изучающе, настороженно, будто не совсем зная, следует ли ожидать от чужака подвоха. Множество пар глаз блестели в зеленоватом полумраке, обозначая своё присутствие. Они сейчас были похожи на дворовых котиков глубокой ночью, что заприметили человека и прячутся по бакам. Ведущий сегодняшней игры торопливо поднялся с пола и, преодолев расстояние, кажется, за пару секунд, оказался напротив Маркуса, не умея нарадоваться одним только взглядом. — Смешной ты. Играешь в «Саймон говорит», когда ты сам Саймон. — Норт и Джош сказали мне, что ты скоро придёшь, правда, я не думал, что именно таким способом. — на этих словах он потупил восторженный взгляд, наблюдая, как новенький внимательно рассматривает помещение, как рыжая девочка перестаёт методично и мрачно кидать теннисный мяч в глухую стену, как парень в малиновой дутой куртке отвлекается, выйдя из тёмного угла. И как в этой странной, жидкой темноте хорошо заметно, насколько сильно время истрепало когда-то яркую, написанную вишнёвой краской вручную, надпись на самой длинной и пустой стене комнаты — Иерихон. Сейчас её почти что не было видно, и от этого стало не по себе ещё сильнее. Как если бы годы по песчинке уносили чьи-то и без того слабые надежды, — Да, я теперь тоже здесь. Сперва я снаружи помогал, чем мог, а дальше-то ты сам знаешь. — Это, — Маркус на мгновение замялся, мало-помалу осознавая, что что-то здесь не так. И, кажется, он начал понимать, что именно, — это и есть «Иерихон»? Ну дела. — Я слышу, что это за тон. Ты разочарован, знаю. — грустно усмехнулся Джош, время от времени бросая тревожные взгляды куда-то в угол, к другим детям. Те же, мало-помалу переставая бояться новенького, начинали шевелиться, напоминая собой живую массу из испуганных сердец. Только сейчас, глядя внимательнее, можно было рассмотреть, что Джош как-то невозможно худой, как если бы был чем-то болен. Вены, предсказуемо кошмарно-синие, он прятал под курткой, — Но это всё, что мы можем. Радоваться надо, что хотя бы тут мы можем сидеть и утешать друг друга. — Так мы, по крайней мере, не одни. — подошедшая поближе Норт, здороваясь, едва заметно стукнула его сомкнутым кулачком по плечу. Тяжёлые синяки под глазами и охрипший голос, как будто она кричала ночь напролёт, почему он не заметил этого прежде? Или этого и впрямь раньше не было, и ему показалось? — От одиночества может и кукуха поехать. А тут мы кое-как, но справляемся. Вроде живы. — Что это вообще за место такое? О нём что, совсем никто не знает? И…вас тут так много. Я, если честно, пока ничего понять не могу. Вас тут что, всех кололи этой штукой синего цвета? — Оставайся в коме. Ты не в безопасности. Синий стакан. Синий стакан. Не надо трогать вино, тебе не понравится, не трогай, не пей! Сердце стучит, беду чувствует! — новый голос разорвал темноту внезапным ужасом, на мелкие клочки, словно пытаясь прорваться через глухие толстые стены наружу, к свежему воздуху. Женский голос, пусть и сиплый, пусть и надорванный, но живой, он принадлежал кому-то, кто сидел в самом дальнем углу и торопливо покачивался в разные стороны. Другие держались от неё слегка в отдалении, каждый убаюканный своей печалью, разрозненные, одинокие. Женский силуэт был нескладным и тонким, но определённо старше всех остальных. Саймон коротко выдохнул, призывая всех успокоиться, и одним бессловесным кивком позвал новичка за собой, в самый тёмный угол помещения. И там, обхватив тонкими руками свои же колени в застарелых ссадинах, сидела она. Небрежно обритая наголо, местами с царапинами, уставившаяся в пустоту невидящим взглядом, кукольно мотающая туда-сюда головой, полной спутанных мыслей, молодая темнокожая девушка, когда-то наверняка очень красивая и необыкновенная, никак не могла собраться с силами. На её венах почти не виднелись следы от уколов, вот только это не делало положение лучше. Она глотала слюну так быстро, словно никак не могла промочить горло, и еле сдерживалась, чтобы не заплакать. Саймон аккуратно присел рядом с ней и помахал рукой Норт, что сидела рядом с небольшим стареньким магнитофоном — вероятно, это и было устройство, что источало музыку в вентиляционные шахты. — Ладно, ладно, выключаю. — пробурчала та, скорее капризничая, чем действительно сердясь, — Что-то она в последнее время сама не своя, всё чаще и чаще. — Вообще-то ты прав, уколы ставят здесь всем, в зависимости от возраста и того, как ты реагируешь. Чем ты старше — тем больше ты можешь выдержать. Тут есть и совсем маленькие, но они с таким плохо справляются. А когда мы узнали, что ты попался, Джош подслушал, куда тебя собираются перевести, и мы открыли тебе люк, чтобы ты потом пришёл. — С ней всё нормально? Она что ли всегда так? Ну ладно тебе, ладно, не бойся ты, ничего страшного, мы тут, рядом сидим, — тревожно мечущаяся рядом взрослая девушка, что явно была старше их всех, внушала ещё большую тревогу, чем всё остальное. Саймон мягко приблизился к ней и, прильнув, будто младший брат, принялся гладить её по голове, успокаивая. — Это Люси, самая старшая здесь. Ей девятнадцать. Судя по тому, что никто до сих пор не справился о ней, она сирота совсем. С ней голоса в голове разговаривают и иногда панику наводят. Вот она и волнуется. Ей уже толком не ставят уколов, очень редко. У неё реакция плохая. Видишь шрам у неё на голове? Ей делали операцию на мозге, потому что после очередной инъекции она не проснулась. Билась и кричала так страшно, что пришлось оперировать. Вот они всё и испортили совсем, сидит теперь тут и плачет. Даже путь в свою палату не помнит, мы её всегда провожаем туда, чтобы её не хватились. Ну-ну, всё, хватит тебе. Не страшно уже. — А что это вообще такое синее здесь колют? Я в процедурном кабинете таких склянок видел столько, что не пересчитать. Это какие-то наркотики или что это? — Ой, да сам ты наркотик. — грустно усмехнулся Саймон, понемногу пригревая Люси на груди и успокаивая её, — Эта штука называется тириум, познакомься. Вы теперь иногда с ней будете встречаться. Личное изобретение мистера Камски, для испытания которого, кажется, и существует эта школа. Он двух видов бывает. Есть пищевой, который ты уже точно попробовал. Он везде, в еде, в чае, в молоке по вечерам, его даже преподаватели, сами того не зная, едят каждый день. Он нужен чтобы у нас мозги были более податливыми. Чтобы мы лучше понимали предметы, чтобы хорошо уроки делали, чтобы запоминали. Что-то вроде расширения мозгов. — Так вот почему мне тогда показалось, что молоко голубое! — голос Маркуса прорезал пространство как-то неприлично громко, и тут же смущённо притих перед остальными, — А что насчёт второго вида? Он тогда что такое? Вы знаете? — О, ещё бы! — хриплый и грубый голосок Норт раздался поблизости. Похоже, она перестала кидать мячик в глухую стенку, прислушиваясь к болтовне, — Второй — это то, что сегодня укололи тебе в вену. Он называется тириум 310. Только через уколы внутрь попадает. От него ты и видел все твои сегодняшние адские сны. Не делай такую рожу, мочалка, мы все их видели. Чёрт знает, для чего он нужен. Наверное, опыты какие-то. Такие, как он, всегда благой целью прикрываются. Вот теперь, кажется, в голове Маркуса наконец стала вырисовываться общая картина происходящего. Блестящая белая школа, гудящая на весь мир своей новой системой образования, после которой все всё хорошо запоминают, на поверку оказалась лишь красивым фасадом для подпольной лаборатории. Для этого чудовищного глухого места без окон, где маленькие девианты стали лишь мёртвым звеном цепи, что тянет мистера Камски вперёд, к научному прогрессу. В голове почему-то так уместно всплыли слова папы, что слушал по телевизору новости о новом проекте Министерства образования США. Как же он тогда сказал? — Проклятые психи вкладываются в воспитание детей. — Лучше и не скажешь. — со слабой улыбкой фыркнул из отдаления Джош. Он держал на коленях совсем маленького мальчика, что, кажется, только что потерял сознание. Что-то внутри Маркуса упало глубоко вниз, сорвалось от горя и всеобъемлющей злости на всё, — А что касается этого помещения, я знаю только то, что раньше тут планировался актовый зал, но почему-то не срослось. Основную дверь заложили кирпичом, а вентиляцию забыли, и вот мы здесь. Кажется, тут и до нас когда-то жили девианты, но от них осталась только Люси. Когда пришли первые из нас, была только она. И она уже ничего не расскажет. Шумов не слышно, ни голосов, ни музыки, ничего. Да и этаж этот не патрулируют, тут только классы и находятся. Куда там. — Слушайте, а от этого вот, как его, тириума, есть какие-то лекарства? Ну, почти от всего же есть антидот. Наверное, если Камски держит тут лабораторию, то должно быть обратное средство? — Ну, вообще-то, когда-то тут такое и было. Мы потому и решили, что тут до нас жили девианты, что тут был небольшой запас. Вот только уже давно кончился. Маленькие такие таблеточки круглые, блестящие, красного цвета. Позволяют быстрее прийти в себя. — наконец приведя в спокойное состояние бедняжку Люси, Саймон кое-как вытер пот со лба рукавом великоватой для себя коричневой рубашки в клетку. Чем дальше всё это заходило, тем сильнее Маркус понимал — буквально всё, за что цеплялся взгляд, здесь хотелось поменять. Начиная с перегоревшей лампы на потолке, что явно дала бы свет по всей комнате, и заканчивая каждым из этих плачущих комочков, что там, в другой жизни, представляли собой его сверстников. Таких же, как он. Слишком много детей здесь плакали, слишком много тряслись и бормотали под нос что-то страшное, слишком много просто теряло сознание, не справившись с нашествием галлюцинаций. И уж слишком на многих виднелись следы совершенно иного вмешательства — шрамы, царапины, ожоги и сеточки от электрического тока. Ползают туда-сюда по шахтам, словно преступники, в страхе попасться и снова угодить в руки главного врача и всей его шайки. Как будто это они виноваты, как будто им надо прятаться и бояться. Они прячут руки, будто стыдясь следов от нападения синего чудовища, сотканного из кошмаров. Они отводят взгляды, где-то внутри уже сдавшись, отступают от него назад, решив вернуться к своей игре и молча подзывая его следом. И, когда Маркус уже был почти готов идти и сыграть с ними хотя бы раз, чтобы сбросить адское напряжение, чья-то тёплая, мягкая на удивление рука коснулась его запястья. Она будто нащупывала опухшее место укола, что по-дурацки болело до сих пор, но с которым сам Маркус ничего не мог поделать. — Ты. — теперь, когда Люси не кричала, а говорила славным безмятежным шёпотом, бережно ощупывая руку, было как-то даже совсем не страшно. И в одно мгновение, даже не прерывая свою едва слышную речь, она вскрыла болячку быстрым движением, позволив густой, неожиданно тёмной крови выплеснуться на пол ровно в таком количестве, чтобы руку прекратило тянуть и мучить глупой болью. Маркус даже не успел пискнуть, как боль прекратилась, а отёк сошёл на нет полностью. Похоже, она сделала это рефлекторно, практически тут же достав из маленького кармашка цветной пластырь с милыми бананами и налепив его на ранку. Как будто всю жизнь за этим провела, — Не бойся огня, хорошо? Однажды ты пройдёшь через него и откроешь дорогу другим. И там тебя будет ждать кокосовый сок и мороженое. Иди. Иди. - Спасибо тебе. Теперь не больно. Как ты так сделала, ты же ничего не видишь? Но Люси уже ничего не ответила, отринув руку и снова собравшись в жуткий комок где-то в углу. Она больше совсем не собиралась разговаривать. Играть не хотелось. По правде говоря, теперь, когда галлюцинации окончательно отступили и позволили собрать разум в целое единство, уже вообще ничего не хотелось. Маркус смотрел на них, смотрел на каждого, кто прятал от него глаза, кто даже ни на мгновение не смог вырваться из своего бреда, свернувшись клубком на холодном полу, да даже на тех, кто сейчас пытался отвлечься от безнадёжных мыслей за сюрреалистичной игрой в «Саймон говорит». На самого Саймона, чьи пустые глаза старательно пытались сделать вид, что он не сдался, что всё в порядке. Что он выдержит. Страшное понимание того, что каждый из них регулярно смотрит собственные, индивидуальные кошмары, которые сознание нервно строит на притоке тириума, прошлось под кожей холодными иглами. Что видела маленькая мрачная Норт, что так равнодушно и безэмоционально швыряет в стенку теннисный мячик, будто зациклившись? Что привело в ужас молчаливого, внешне спокойного, но умирающего изнутри Джоша, что до сих пор пытался привести в чувство маленького мальчика на руках? Что растерзало на части душу Саймона, который до сих пор старательно улыбался и отводил глаза при игре? Маркус не знал ответа ни на один из вопросов. Но ясные глаза разного цвета загорелись в полутьме при лишь одной спасительной мысли — он знает кое-что другое. Тоже важное! — А я знаю, где можно достать антидот так, чтобы на всех хватило! Его голос, неприлично звонкий для этого места, отлетел от каждого угла, привлекая внимание, кажется, всех. Его новые друзья, словно игрушечные, одновременно обернулись и впились в него взглядами разной степени недоверия. И только тогда, осознав, что всеобщее внимание наконец-то получено, и он, кажется, всё-таки может помочь, Маркус окинул их внимательным взором и начал рассказ. Ведь он отлично помнил, что сотрудники склада сегодня трудятся до отбоя. А то, что будет дальше — уже в распоряжении девиантов.