Частный пансионат имени Э. Камски

Алиса была достаточно хорошим ребёнком, чтобы не знать в лицо каждого из представителей запретного, всегда молчащего своими монотонными стенами без окошек, пугающе-монолитного Северного корпуса. Справедливости ради, не то чтобы она вообще обращала на это внимание, хотя вокруг этого места, надо признаться, ходили всякие легенды, всегда разные по наполнению, эмоциям и уровню неприязни. Большинство детей отзывалось о девиантах одинаково — как о ком-то ниже себя. Как о больных, как о сумасшедших, как об опасных, и порой это внушало малышке неприязнь перед собственными сверстниками. Никак не выходило понять — зачем ненавидеть тех, кого ты даже ни разу не видел. Алису никогда не тянуло проверять местные аксиомы — она лишь точно знала, что туда нельзя. Ни под каким видом. Может быть, именно поэтому теперь, очевидно заступив на запретную территорию, ведомая тёплой рукой сестры и странным, будто совсем невидящим, взглядом Лютера, девочка чувствовала, как маленькое сердце стучало, кажется, слишком громко. Стук будто бы разносился по всем этим бесчисленным, длинным, бледно-зелёным коридорам и наглухо запертым в такое позднее время комнатам. Она точно видела классы, кабинеты базового медосмотра, сокрытую за матовым пластиком местную кухню, да даже местные палаты мельком — мимо последних Лютер протащил их как-то слишком уж быстро, будто чего-то опасаясь. Чей-то краткий вскрик из процедурного кабинета — похоже, ещё не все спали. Надписи, незнакомые и малопонятные, мелькали перед глазами, невольно напоминая о белоснежной больнице там, снаружи, в которой она как-то раз была на прививке. Кэра тогда, чтобы младшая не пугалась, рассказывала о том, что обе они родились в этой больнице — в другом корпусе находилось родильное отделение. Что сама Кэра отлично помнит, как в трепете прибежала туда, крепко держа папу за руку, чтобы хоть одним глазком дали посмотреть на маленькую. Совсем крошечную, размером едва ли от локтя до кончиков пальцев. Как папа в первый раз, стоя в одном из коридоров, с панической осторожностью взял её на руки, как в первый раз сказал «привет». Алиса не могла помнить этого, но богатое воображение отлично рисовало приятные картинки первых дней жизни и счастливые лица семьи. Когда-то и правда так было, по-настоящему, без обмана и мечтаний. Об этом было приятно думать даже сейчас, дёргая носом от странного запаха хлорки поблизости, как если бы где-то рядом был бассейн. Вот только даже при помощи светлых воспоминаний, что Алиса так бережно хранила в закоулках памяти, будто в шкатулке, не получалось избавиться от странного, тянущего вниз чувства, что впилось в неё чёрными пальцами, как только на пороге красивой пластмассовой двери с матовыми стёклышками там, наверху, появился этот незнакомый тип. Лютер назвал его Златко. Имя это или фамилия? Она не знала. Справедливости ради, она даже не знала, кто такой Лютер. Никогда его прежде не видела. Разве может такой большой парень легко затеряться среди других? Это слабо помещалось в голове. А теперь он привёл их сюда. К другому незнакомцу. Это был не особенно высокий по меркам взрослых, слегка тучный, но явно сильный мужчина в деловых брюках, кое-как подхваченных ремнём со странными чешуйками, тёмно-красной рубашке, явно видавшей виды и белом халате, что был небрежно наброшен поверху. Чёрная лакированная обувь как-то некрасиво бросалась в глаза на фоне болезненно-белого коридора, а борода, что скрывала всю нижнюю часть лица, и местами даже шею, не позволяла нормально его рассмотреть. Густая, тёмная, как и зализанные назад волосы, она воровала эмоции одну за другой. Алиса в то мгновение, найдя в себе силы лишь коротко кивнуть в ответ на приветствие, вцепилась в руку сестры как-то уж слишком крепко. Она редко доверяла чужакам. — Нам придётся поспешить, девочки. — выдохнул в бороду Златко, внимательным и пытливым взглядом обведя их обеих, будто бы пытаясь поймать настроение, — Скоро мне нужно будет вернуться в корпус и отчитаться, и управиться придётся до этого. Идёмте, тут совсем близко, буквально минут пять. Быстренько, быстренько, шевелимся, я не хочу, чтобы вас тут засекли, — его рука, какая-то до непонятного большая, как бывает у всех взрослых мужчин, аккуратно подтолкнула Алису со спины, а белоснежные двери сомкнулись на удивление быстро, по мановению волшебной ключ-карты. Следующий коридор, раскрывшись перед ними странной смесью запахов бензина, медикаментов и того, как, по мнению Алисы, пахла нефть, был куда темнее, и больше напоминал выезд с подземного паркинга, чем медицинский отсек. Густая, серая темнота пряталась в углах, а большие цифры рядом с каждой из редких дверей выглядели гнетуще. Воздух вокруг был омерзительно тяжёлый, и чем дальше маленький отряд продвигался, тем тяжелее было малышке держаться в общем темпе. Она старалась держаться Кэры. Старалась не смотреть на странного, неприятно пахнущего сигаретами типа — похоже, это были такие же сигареты, что курил папа. Хотя, если подумать, для неё все они были одинаково неприятными. Скручивающие детские лёгкие, словно жёсткими мозолистыми руками, они пропитывали симпатичную чёрную форму и старательно собранные в тугой хвостик волосы, заставляя в желании отвлечься вести подушечками пальцев по кирпичной стене бесконечного коридора, окрашенного в неприятный белый. Освещения не хватало, лица искажались от странных пятнистых теней, и даже в глазах Кэры она снова видела тревогу. Неуверенность. Свинцовое непонимание ничего вокруг. Это нехорошо, даже слишком нехорошо непонятно почему. — Ну, чего вы притихли, девочки? — мягко усмехнулся Златко. Он говорил негромко и уверенно, не разнося лишнего шума по бесконечным коридорам, — Беспокоиться уже не о чем, мы давно ушли за территорию школы. Этот выход соорудили на случай экстренной эвакуации, он ведёт в небольшой домик в лесу. Никто вас тут не отыщет, нечего головы в плечи втягивать. Порядок. — Простите. — у Кэры была не самая приятная привычка извиняться даже после того, как ей сказали, что она чересчур много извиняется. Даже когда она ничего не делала. Даже когда не поднимала взгляда, продолжая смотреть куда-то в бетонную пустоту внешнего коридора. Всё дальше и дальше, бесконечно, отвратительно и душно, — А вы это уже не в первый раз делаете? — Что именно? — он второпях обернулся, будто пытаясь уловить выражение их лиц, а спустя мгновение понимающе улыбнулся под бородой. Глаза самопроизвольно прищурились, пряча и без того малопонятный взгляд, — А, ты про нашу с Лютером схему. Признаюсь, без него бы я не справился. Нелегко, понимаешь ли, играть свою роль в Северном и при этом выпроваживать вас в ручки мамочек-папочек по одному. Волей-неволей алгоритм выработается. — Скажите, — неожиданно даже для самой себя перебила старшего Алиса, в одно мгновение притянув к себе все взгляды, — а Лютер, он вам кто? Почему вы вместе? Он ваш сын? — Ну, маленькая, не совсем так. — как будто в унисон с притихшими шагами Златко коротко звякнул связкой ключей, открывая привычным жестом массивную дверь, что значилась в пустоте коридора под огромной цифрой 3. Удивительное дело, до этого Алисе казалось, будто всё в этом волшебном белоснежном мире открывается ключ-картами. Красивыми такими, ярко-синими. Поддавалась дверь тяжело и беззвучно, будто огромная шестерня в башне городских часов, требовала к себе терпения, — Скажем так, мы с ним хорошие друзья. Познакомились ещё там, снаружи, и он помогает мне здесь, пока не вырос. Храбрый мальчик, таких сейчас днём с огнём, как говорится. Уф, всё. Прошу, девочки, дамы вперёд. На мгновение, показалось тогда Алисе, розовый неоновый свет, что таился за непривлекательной дверью, впился в глаза так сильно, что те аж заболели, заставляя себя тереть. Голые лампочки без абажуров, прятавшиеся где-то под потолком, нещадно транслировали его повсюду — на странном подобии дверной циновки из старых кассетных плёнок, на плиточном полу, что был тут, кажется, повсюду. На глухих, цельнометаллических, крепко запертых дверях куда-то и на всей остальной комнате, что была полностью заставлена видеооборудованием. Большие красивые мониторы демонстрировали подвижную заставку, местами мелькали цветные огонёчки камер слежения, а бычки от сигарет устало дымились в прозрачной пепельнице поблизости. Красивые чёрные видеокамеры на штативах казались ей пока что чем-то слишком сложным, слишком взрослым, а неестественный блеск белоснежной плитки, окрашенной розовым свечением, так и не вошёл в привычку, заставляя младшую жмуриться и периодически тереть глаза до ярких пятен. — Вы ведь прихватили ваши личные документы? — получив от Кэры торопливый кивок в ответ, Златко одобрительно улыбнулся, коротким жестом руки велев остановиться в адской розовой комнате. Вездесущий мерзкий свет проникал, кажется, под кожу, и, будто в поисках того, на чём бы сосредоточиться, тёмный взгляд Алисы как-то сам собой приковался к его пальцам, листающим страницы только что полученного личного дела Кэры. Они почему-то были тёмными на самых кончиках. Как если бы остаточные, слегка застарелые пятна чего-то так и не исчезли после не особо тщательного мытья рук. Сперва разум решил, что это кровь, Алиса отлично знала, как это выглядит, ведь сама не раз и не два расчёсывала укусы комаров. Вот только разводы синего цвета совершенно отказывались давать хоть какой-то ответ. Тёмные полосы, почти незаметные при беглом взгляде, едва ли не чёрные, они лишь добавляли почему-то неприязни к этому странному образу. Алисе совершенно не был по душе этот тип со своими скрипящими туфлями из, как ей тогда подумалось, натуральной кожи, странной манерой говорить этим ласковым тоном, как будто он доктор, а теперь ещё и пальцами, испачканными непонятной синей штуковиной. Он был неприятен весь и полностью, но отступать было некуда. — Кэра. — она шептала так тихо, что Златко, что к тому моменту громко вбивал их данные куда-то через механическую клавиатуру, уже никак не смог бы услышать её, — Мне тут не нравится. Что-то не так. Я ничего не понимаю. Когда мы позвоним маме и уйдём отсюда? — Я знаю. Нам не надо бояться. — одним коротким движением сестра спустилась на колено, чтобы не говорить свысока, и коснулась малышки пронзительным по-своему взглядом. Чистым, светлым, как это было всегда, но полным тревоги перед неизвестным. Она была очень плохой лгуньей, особенно когда старалась делать вид, что ничего не боится, — Я тоже очень-очень хочу к маме, и скоро она за нами приедет. Он, наверное, понимает, что делает, поэтому тут всё такое странное. Давай просто переждём, ладно? Держись за меня и не волнуйся. Даже когда они наконец покинули неприятную комнату, люминесцентный гул которой до сих пор отдавался в ушах, расслабиться не получалось. Неприметная дверь вывела всех четверых в совершенно иное место. Это был высокий, красивый, но по какой-то причине нестерпимо тёмный дом. Обитый лаком, тёмным деревом и старой мебелью, он как будто полнился призраками, как в том шоу, которое она любила, когда жила дома. С толстых стен внимательно, но совершенно бессмысленно пялились головы каких-то животных, доверху забитые старой пыльной ватой. Скалящийся волк, маленькая потрёпанная лисичка и, конечно же, олень — похоже, совсем новенький. Голова неуместно принялась представлять все подробности, которыми обрамлено кошмарное чудо таксидермии. Вокруг нестерпимо пахло сигаретами и кожей, и даже на большом, мягком диване, куда Златко предложил им сесть, уютнее не было. Разве только немного захотелось спать. Крепко прижимая к себе игрушечного лиса, малышка тщетно пыталась понять, как же так получилось, что в любой другой вечер она вырубалась почти ровно в отбой, будто попугайчик, а сегодня — ни ногой? Диван по своей ширине вместил её почти полностью, оставляя за бортом только ноги в опрятных туфельках. Кэра же наоборот, сидела на краешке, собранная и напряжённая, сложив руки на коленях. Не могла позволить себе расслабиться. Как всегда. — Вам бы чаю выпить, на вас смотреть страшно. — окинув обеих оценивающим взглядом, Златко потянулся, садясь в кресло напротив, и пару раз призывно хлопнул в ладоши с глухим звуком. Запах вокруг стоял неестественный и дурной. Искусственно тяжёлый воздух тащил к полу, а владелец будто бы не замечал этого, — Лютер, организуй, будь любезен, как обычно! Итак, девочки. Прежде, чем я смогу связаться с вашей мамой, каждой из вас надо будет кое-чем и мне помочь. Предвосхищая ваш вопрос — всё довольно просто. Вы должны вкратце рассказать о себе, пока я буду снимать вас на видео. Это нужно, чтобы предоставить отчёт в полицию в будущем. — А вы разве, — неожиданно подав голос, Алиса почти физически ощутила на себе прежде пустой, а теперь неожиданно заинтересованный взгляд этого человека, — не читали наши личные дела? Для чего тогда Кэра их воровала? Она была в опасности, а вы даже не прочитали ничего? Зачем это? — Не будь такой букой, маленькая. — кажется, он даже не дал Кэре вставить слово, перебив её, уже открывшую рот, чтобы что-то добавить, за мгновение. Буквы застряли где-то в горле, заставив чуть ли не подавиться, а напряжение между ними тремя только выросло. Где-то поблизости, будто в другом мире, зазвенели чашки, вокруг приятно повеяло цитрусовыми, — Личные дела мне нужны для другого. В них сухость и факты, в них нет ничего от вас самих. Я сто раз это проделывал, вы далеко не первые проходите через этот дом. Я точно знаю, о чём говорю. О, Лютер, наконец-то! Это были красивые чашки. Широкие и плоские, как в кино про эпоху королев и прекрасных шевалье. Расписанные мелкими изящными стеблями и цветами, наверняка фарфоровые. Золотистая ручка блеснула в неумелых детских пальцах, а какой-то непривычно чёрный, почти матовый чай остаточно крутился внутри, танцуя вальс. От его цвета стало казаться, будто комната ещё темнее, чем раньше. Алиса отчётливо услышала, как сидящая рядом Кэра, издав кроткую благодарность, сделала первый глоток, прикрыв глаза, как настоящая леди. — Итак, вы хотите связаться с вашей мамой, чтобы она забрала вас домой, я правильно понял? — Да, да, так и есть. — голос сестры звучал потерянно и надтреснуто. Она звучала так перед директором их обычной, простой школы, где они учились, кажется в другой жизни. Перед отцом, когда снова явилась домой позже обычного, задерживаясь на занятиях. Даже перед своим лечащим врачом. Всегда, когда почему-нибудь волновалась. Крепко сжимая одной рукой чашку, пальцами второй Алиса незаметно взяла сестру за руку, — Наша мама, Саманта Уильямс. Когда они с папой разошлись, то мы с ним остались в Детройте, а она уехала в Чикаго. Там она какое-то время работала няней, чтобы не сидеть на шее у своего нового парня, Дастина. И получилось так, что не справилась. Не уследила. Ребёнка украли из коляски, когда она отвернулась. Её долго судили, и она была первой подозреваемой в деле о похищении. Обвинения с неё сняли, но теперь из-за этого ей никак не могут дать опеку над нами, тянут и тянут. С отцом совсем плохо, боюсь, он уже никогда не оправится. То в детском доме жили, теперь вот сюда перевели, а потом обещают обратно к нему отправить. А нам туда никак нельзя, его туда-сюда бросает, то дерётся, то плачет. Вот мы и хотим попасть к ней, хотя бы на время. Сами понимаете, наверное. — Ещё как понимаю. — отчего-то вдруг на словах о детском доме и отце Златко бросил короткий, но весьма эмоциональный взгляд на Лютера, от чего тот, будто обжегшись приступом стыда, потупил глаза и отвернулся, уставившись в деревянный плинтус. Будто стремительно превращался в тень от самого же себя, — Что ж, думаю, я смогу пробить номер вашей мамочки и связаться. А пока ты, старшая, пойдём в розовую комнату, расскажешь то же самое на камеру. Вставай. И, как только Кэра привычным торопливым рывком поднялась с кожаного дивана, призрачная картинка спокойствия, что и без того никак не хотела налаживаться, принялась сыпаться, как домик из песочного теста. Ноги сестры подкосились так стремительно, словно она не спала несколько суток, колени подогнулись, и вся она грохнулась на пол, окатив всю комнату взглядом, полным паники. Как будто что-то чужое, противоестественное, тянуло её к земле. Опрокинув чашку, Алиса сорвалась к ней почти мгновенно — сестра в отчаянии глотала воздух, будто утратила способность хоть что-то сказать. Из стремительно пересыхающих губ вырвался панический шёпот. — Что? Что это такое? Что со мной? — мгновенно ставший ещё более тёмным, дом тянул её к полу множеством невидимых рук, а остатки странного чёрного чая символически разлились по ковру, заставив Златко коротко поморщиться, будто в пренебрежении и неприязни. — Ещё и ковёр испортила. Лютер, потом замоешь, когда здесь закончим. — и, словно в то же мгновение переменив личность, он по-прежнему мягко и уверенно улыбнулся, как будто ничего не случилось. Тяжёлые шаги мужчины, ставшего за секунду в сто раз более пугающим, слышались вокруг и повсюду. Алиса судорожно вцепилась в руку сестры, бессловесно моля о том, чтобы та очнулась. Чтобы красивые светлые глаза не закатывались под веки, а горло могло нормально дышать, а не хватать воздух в паническом ужасе и неспособности ничего сделать. Она была похожа на воробья, влипшего в жвачку, но не осознающего, что это навсегда, — Надо признаться, если бы я и впрямь, как в нацистском лагере, подпольно помогал детишкам выбираться наружу, это, бесспорно, было бы благородно. Вот только совершенно невыгодно. Дети наивны, а те из них, кто нуждается в родительском внимании — и вовсе не фильтруют то, что им говорят. Возможно, ты клянёшь меня сейчас последними словами про себя, но мой тебе совет — трижды подумай прежде, чем поверить чужому тебе человеку. Лютеру потребовалось лишь немного обнажить тебе изнанку школы, и ты уже летишь сюда, да не одна, а с маленькой, да ещё и прихватив эти папки, чтобы следов вашего пребывания здесь не осталось. Понимаешь, что это значит? Он попытался сделать пару шагов вперёд, как вдруг столкнулся взглядами с Алисой. Малышка вцепилась в сестру так крепко, словно от этого действительно зависели их жизни. Прильнула, как будто желая передать ей все свои силы, но ничего не умея сделать. Он усмехнулся сквозь бороду, как будто раздумывая, какой будет итог у сегодняшней встречи. — Хочешь спросить, зачем мне это? У моей работы на Камски история долгая и малоприятная, но это к делу и не относится. Говоря кратко — ваш вылизанный директор пытается создать «гения в пробирке», а я на основе его работ немного фантазирую и получаю прекрасный транквилизатор, который можно будет выгодно продать на сторону, а после свалить отсюда на третьей скорости и всеми нажитыми деньгами. Как видишь, действует отлично, но всё ещё требует доработки. — он сделал пару шагов вперёд и склонился перед Кэрой на одно колено, холодно глядя в её испуганные, кошмарно выразительные глаза. В них плескался настоящий ужас осознания всей чудовищности ошибки, — Надолго вы тут не останетесь. По крайней мере, маленькая точно. Есть у меня знакомые, что с радостью заберут её к себе, да ещё и доплатят сверху. Она в хорошем возрасте. А ты, старшая, вполне можешь пригодиться мне здесь. В конце концов, нельзя выявить недостатки сыворотки без опытов, и новые, слабо тронутые тириумом тела всегда здесь в цене. Сама понимаешь, на малявках из Северного такие опыты проводить нельзя. Камски заметит. Ему просто невыносимо нравилось болтать об этом, порой почёсывая бороду и проверяя притихший пульс сестры. Нравилось смотреть на чужое отчаяние и ужас в глазах тех, кто заведомо слабее. Нравилось из раза в раз замыкать за детьми ловушки. Это выглядело так отвратительно и тщеславно, что на мгновение Алиса почувствовала, как её мутит, хотя к чаю она не прикоснулась. Весь этот человек был отвратителен ей, и теперь, когда причина тревожности вскрылась, как гнойный нарост, слёзы заполнили глаза быстро и горячо, мешая видеть и хоть как-нибудь думать. Надежды, пусть и призрачные, рассыпались в прах, а жгучее чувство несправедливости и ненависти застряло в горе, но вслух сумел вырваться из сжатой груди только короткий всхлип. — Ах да, маленькая. Совсем забыл о тебе. Сидишь тихо, как мышка, ни звука не издаёшь. Это хорошо, меньше от тебя хлопот будет. Вставай, пора отснять тебя и послать материал заказчику. Ты ему понравишься, как раз в нужном возрасте. Вставай, живо. — видя, что Алиса не реагирует, прилипнув к сестре намертво, Златко коротко закатил глаза и наклонившись, схватил ту за руку и резким рывком заставил подняться. Боль едко пробежалась от запястья до плеча, и малышка, не найдя способа лучше, чтобы куда-то деть жгучую ненависть, стремительно метнулась к чужой сильной руке и укусила Златко за запястье так сильно, как только смогла. Остатки какого-то дрянного одеколона остались на зубах паршивой горечью, но, вопреки всему, её даже на мгновение не отпустили. Этот тип проделывал такое не впервые. — Ах ты мелкая дрянь. — от того, насколько спокойно и негромко это было произнесено, лишь страшнее оказалась резкая, размашистая, обжигающая пощёчина, что большой рукой прилетела Алисе в лицо, попутно чуть не оглушив на одно ухо. Девочка заныла от боли, проглотив все слова, что только лезли в голову, слёзы навернулись на глаза сами собой, против воли, а ноги, упершиеся в ковёр, не обладали нужной силой, чтобы сопротивляться, — Сама виновата. Теперь придётся тебя немного размалевать. Никому не нужен битый товар. Нечего кусаться, поняла? Дверь розовой комнаты, чётко отделяющая одно пространство от другого, захлопнулась за ними глухой стеной. Гостиную поглотила кошмарная тишина, и лишь Лютер, наконец осмелившийся пошевелиться, приблизился к окончательно утратившей сознание Кэре. Осторожно, будто боясь повредить малейшим прикосновением, взял её на руки и едва слышно выдохнул. — Прости меня. Она не могла считать время. Она не могла сразу вспомнить, где и почему находится. Да что уж там, когда Кэра спустя долгий, мучительный, тягучий сон наконец заставила себя открыть глаза, то даже не поняла сразу, получилось ли. Мокрая тишина, льющаяся в уши из каждого угла, глухие бетонные стены вокруг и кромешная, невыносимая темнота. Отвратительное мерное гудение, похожее на ультразвук, ныло где-то в голове, а перед глазами плескались синие пятна. Одними рефлексами Кэра попыталась приподняться на руках — и те тут же пронзило болью, заставив безвольно рухнуть обратно на прогретый теплом тела бетон. — Очнулась, кажется. — чьи-то холодные, тонкие руки аккуратно ощупывали её, осторожно и неспешно, как будто боясь получить в ответ удар. Где-то поблизости открылись чужие глаза — несколько разных пар блестели в темноте, глядя на неё без тени любопытства, — Ты только посмотри, все руки исколоты. Он что, снова увеличит дозу? — Лежи, лежи, не двигайся. Скоро станет полегче. — раздался где-то поблизости молодой мужской голос. Глаза постепенно начали привыкать к темноте, выделяя из неё одну за другой чужие силуэты. Похоже, что все они принадлежали её ровесникам, мало кто из обитателей комнаты был старше шестнадцати. Тот, что заговорил с ней, оказался парнем с небрежно выбритыми чужой рукой висками и совершенно отсутствующим взглядом. Наверное там, в мире снаружи, он был бы безумно красивым, и множество девочек мечтали бы о нём по ночам, но судьба завела его сюда, сомкнув за спиной кошмарную ловушку. Он слабо, почти незаметно усмехнулся, поймав на себе взгляд новенькой, и продолжил, — Тебя отравили, чтобы ты не сопротивлялась, а потом поставили укол. Поэтому болят руки. Добро пожаловать в клуб. — Алиса. Где Алиса? — это было первое, на что оказались способны слипшиеся, почти полностью высохшие губы. Вспомнить, что было после того, как мышеловка захлопнулась, получалось с трудом. Незнакомец почти тут же изменился в лице, печально покачав головой. — Ох, чёрт. Ты была не одна? Кто был с тобой, сестра? Подружка? — Конечно не одна, Ирвинг, какой же ты тупица. — раздался низкий, грубый, наполненный задавленной яростью женский голос из дальнего угла. Девушка, спрятавшаяся там, прятала лицо за отросшими песочными волосами, метая оттуда настороженные взгляды, — Ты что, не слышал? Было два голоса. Её и другой девчонки, совсем маленькой. Для тебя паршивые новости, подружка. Если она совсем мелкая, то Златко просто накачает её до ушей, чтобы не просыпалась, и продаст из-под полы кому-нибудь наружу. Дети всегда в цене. В это мгновение Кэра села на полу так резко и быстро, что закружилась голова. Хотелось метаться, кричать, выбивать тяжёлую металлическую дверь, куда угодно, как угодно, но не оставлять малышку одну, наедине с чудовищем. Боль пронзила руки с новой силой, вынуждая те так крупно дрожать, что дай ей в этот момент что-нибудь в пальцы — не удержала бы. И только теперь, сумев поближе рассмотреть лицо Ирвинга, что сидел напротив, она каким-то чудом сумела проглотить вскрик, зажав рот руками. Потому что вся нижняя половина его лица была чётко, почти геометрически, оскальпирована, оставив вместо кожи лишь странные красно-коричневые нарывы до самого носа. Пугающе ровная линия среза говорила о том, что сделано это было намеренно и с почти медицинской точностью, от одного уха к другому. Ирвинг, уловив ужас в глазах новенькой, лишь отвернулся, пряча лицо за бледными ладонями. — Теперь понимаешь, зачем мы здесь. Мы слишком взрослые, чтобы продавать нас наружу. Но достаточно живучие, чтобы проверять, как работают его транки, которые он варит на основе разработок Камски. Мне уже совсем не больно. Есть ещё Эмили, Химера, Колин и Сэм. Но последнего здесь нет, он лежит в ванной. У него ноги отказали недавно. — Химера? — получив от Кэры закономерный вопрос, Ирвинг молча указал пальцем на светловолосую, неровно остриженную девушку, что сидела в углу. Та в ответ лишь буравила новенькую взглядом, отказываясь моргать и уж тем более показывать своё лицо, — Почему? — Она забыла своё имя. Такое случается. Мой тебе совет — просто подчиняйся и ничего не говори, пока он тебя не спросит, тогда будет легче. Да, положение дерьмовое, но ты привыкнешь. Чем чаще колют, тем меньше чувствуешь боль, да и вообще что угодно. Почти плевать. Тело почти физически тянуло к полу, как будто пытаясь запретить вставать, а мысли метались так панически и тревожно, отказываясь умещаться в голове, что Кэра никак не могла составить общую картинку. Что это значит? Неужели никто до сих пор не раскрыл этот подпольный притон? О каких таких разработках Камски идёт речь? Что заставило нескольких разношёрстных подростков смириться с этой участью, безучастно позволяя рушить собственные судьбы кусочками? — А Лютер? Что с ним вообще такое? — при одном упоминании этого имени на душе скребли кошки. Паршиво было осознавать то, что по большому счёту, говоря о её доверчивости, Златко угодил в точку. Кэра всегда была такой. Всегда бросалась вперёд глупо и оголтело, никогда не позволяя себе думать о том, что люди умеют обманывать. Что плохие люди — это не только агрессия, крики и курение при детях. Это ещё и холодная ложь, равнодушие, пустота внутри, что прочно заняла место сострадания. Все вокруг неё были пугающе спокойны, словно так и надо, словно гнев, прячущийся где-то под кожей сотнями живых угрей, никогда не выплеснется наружу. — С ним уже даже говорить поздно. — Химера мрачно фыркнула из своего угла, стараясь не отводить от новенькой взгляда, как будто ждала подвоха, — Считай, дохлый. Его кололи столько раз, что без этого ему может и крышу сорвать. Он просто подручный. Как в мультиках, знаешь? Тупой и послушный, с него никакого спроса нет давно. А что тебе до него? Дверь распахнулась, впуская омерзительный розовый свет как будто бы точно в глаза, выжигая их после кромешной тьмы — кажется, это были те самые ворота из цельного металла, напротив которых красовалось оборудование для съёмки. Фигура Лютера на фоне адского яркого свечения выделялась массивной, совершенно чёрной тенью без каких-либо черт, что можно было бы рассмотреть. Где-то пару мучительных секунд он молчал, окидывая пустым взглядом обитателей бетонного вольера, и наконец сумел заговорить. — Химера — на выход. Сегодня ты первая. Остальные в порядке очереди. Кэра, ты сегодня ассистируешь, выходи. — взгляд почти сразу уловил кошмарное, почти нечеловеческое недоверие в глазах новенькой, заставив Лютера потупить глаза, — Пожалуйста. Я не хочу тащить вас силой. — Ссыкло ты, медведь. — расхохоталась в приступе несносной истерики Химера, ломко вставая на ноги и выбираясь наружу, в объятия неонового света, — Идём, новенькая. Всё равно рано или поздно вытащит. Лучше так, чем с синяками. Всё, что произошло за последние несколько часов, расплывалось, будто в тумане. Сколько вообще прошло времени, пока она была без сознания? В этом доме не было ни единого окна, так что судить о времени суток получалось едва ли. Лишь старинные часы, мерно покачивающие маятником туда-сюда, мягко напоминали о том, что прошло, скорее всего, не меньше пяти часов. Возможно, снаружи сейчас рассвет. А здесь, внутри, всё навсегда будет озарено красно-розовой тьмой. Скрипящие ступени под косолапыми ногами Химеры, второй этаж, окутанный странными картинами, чучелами и откуда-то старыми советскими коврами, и белоснежные лучи, режущие на идеальные кусочки операционный стол. В красивых старых шкафах, покрытых тёмным лаком, прятались всевозможные склянки и медицинские пакеты, какие обычно массово закупают больницы. Может, ещё не поздно развернуться и, спрыгнув со второго этажа, вынырнуть обратно, в огромный бетонный коридор, ведущий в школу? Да что это она, а как же Алиса, ведь одному только Златко и известно, где сейчас она находится. Да и других ребят оставить здесь на растерзание было бы просто страшно. И потом, разве школа теперь их хватится? Разве теперь там, в этом молчаливом белом здании они будут кому-то нужны? Единственный выход отсюда — большая, железная, закрытая наглухо дверь, кажется, ведущая на улицу. Куда? Она не знала. — А, вот и вы. Наконец-то. — обронил Златко так небрежно, словно они отвлекали его от чего-то важного. Коротким рывком он притянул Химеру к столу и, прижав к нему, как дикого зверя, накрепко пристегнул отточенным движением. Та лишь громко, раздражающе смеялась куда-то в пустоту, порой пытаясь озлобленно кусать тянущиеся к ней пальцы главврача, — И когда ты уже заткнёшься, честное слово. Кэра, на столе справа поднос. Возьми оттуда спирт, пару шприцов и крайнюю синюю склянку. И тащи сюда. В небольшой баночке, рассчитанной на одну ампулу, красовалась сине-зелёная мутная жидкость вперемешку со странной взвесью. Мало чем это напоминало первоначальный продукт, что она видела в кабинете мистера Камски в красивом застеклённом шкафчике. Златко не пытался играть в гения, лишь собирал то, что принесёт ему деньги там, снаружи. Кэра замялась. Наверное, любой на её месте замялся бы, получив приказ принести то, чем будут снова колоть незнакомую девчонку. Нерешительность сочилась по рукам кошмарным чёрным потоком. — И чего мы встали? Лютер, закрой дверь. — бросив мимолётный приказ, Златко неторопливо развернулся, впившись в Кэру пытливым взглядом, и приблизился, почти полностью вжав её в стену. Заставляя зажмуриться от сковывающего страха, — Играем в героя? В святую мученицу? Давай-ка с тобой договоримся на мосту. Ты можешь сопротивляться и капризничать дальше. А можешь сделать всё возможное, чтобы я проявил благодушие и отправил тебя вместе с твоей маленькой по одному адресу. Подростки тому парню меньше нравятся, но так вы всегда будете вместе. Поняла меня? — и, заметив, как девочка напротив едва различимо кивнула, пытаясь вжаться в стену всеми силами, Златко тут же отступил, усмехнувшись в густую бороду, — А я знал, что ты умная девочка. Соображаешь куда быстрее прочих. Давай, приступай, я покажу, как надо. Запах спирта от маленького комочка ваты поплыл поблизости, а первый укол вошёл в и без того израненную вену Химеры, будто нож в масло. На её лице цвела кошмарная улыбка, которая с каждой секундой становилась всё более мёртвой и безжизненной. Руки и ноги, намертво пристёгнутые к ледяной койке, постепенно утратили активность, неестественно расслабившись, а глаза закатились куда-то под веки, еле заметно подрагивая. Совершенно голая, измученная испытаниями, она наконец позволила Кэре рассмотреть её лицо, которое на поверку напоминало один большой ожог. Алгоритм был простой и понятный — после того, как транквилизатор расползётся по всему телу, его действие проверяется внешними повреждениями. А их природу, кажется, выбирает сам Златко. В этот раз он внимательно и аккуратно прощупал тонкий, плоский живот девчонки, нанося вдоль пальцев пунктирную линию маркером так, чтобы образовывалась спираль, после чего привычным движением обтёр медицинский скальпель, примеряясь. — Кэра. — коротко и спокойно отрезал он, начиная вести идеальным лезвием по чужой коже и пустив первые капли крови. Химера, кажется, даже не пошевелилась, полностью провалившись в пустой сон, — Не закрывай глаза. Чем скорее ты привыкнешь, тем лучше. Ты уже смогла поставить укол один раз, это хорошо. Кажется, ты хотела поступить в медицинский, когда вырастешь? Остаток странной недо-операции прошёл как будто в замедленной съёмке. Вся она словно застыла во времени, глядя, как нарисованная маркером изящная спираль оборачивается коричневым широким шрамом на коже Химеры. Как Златко приваривает свежую кровь газовой горелкой, заставляя мгновенно свернуться и застыть ужасными, грубыми рубцами на всю оставшуюся жизнь. Как аккуратно чистит скальпель и оглядывается на старый бумажный календарь за своей спиной, сверяясь с пометками в нём. — Лютер! — деревянная резная дверь операционной послушно открылась, впуская внутрь паренька, который, видимо, всё это время ждал в коридоре, — Иди сюда и садись. Пора и тебе укол сделать. Бессловесно кивнув, тот опустился на один из рабочих стульев так тяжело и ломко, словно каждое малейшее движение мышц делало ему больно. Дыхание становилось всё тяжелее с каждой секундой, а голова и шея вспотели так сильно, что на воротнике формы оставались мокрые пятна. Златко отлично знал график и никогда его не нарушал. — А знаешь что, — он окинул взглядом их обоих так внимательно, словно пытался влезть в головы, и внезапно улыбнулся, — Кэра, а попробуй-ка сама. Кто знает, может, из тебя и выйдет толк, и мне будет резон оставить здесь и тебя, и твою маленькую, если будешь хорошо справляться. Давай, попробуй. Здесь ещё одна ампула как раз на его дозу. Помнишь порядок? Страшную тишину, где каждый предмет мебели, каждое чучело со стены, каждая картина из прежнего времени пялились на неё в ожидании реакции, где Лютер покорно сидел перед ней, не шевелясь и протянув навстречу рабочую руку, где синяя мутная взвесь переливалась в чудовищной темноте, едва ли позволяя отличить себя от паршивой воды, прервал чужеродный, глухой стук. Массивная дверь, ведущая в коридор к школе, только что захлопнулась, впустив кого-то, и в следующую секунду стало понятно, кого именно. — Златко! — громкий, пугающе холодный и ясный, как молния среди туч, голос мистера Камски требовательно прорвался повсюду, — Где бы тебя ни носило, выходи сейчас же. У меня к тебе разговор. Мы взрослые люди, нечего прятаться по операционным. — Твою мать. — главный врач почти прорычал эти слова себе в бороду, второпях окинув взглядом всех остальных, и, за пару секунд приблизившись, зашептал Кэре на ухо, — Ждите здесь. Без меня не колоть, я прослежу, — и практически сразу вылетел прочь, в гостиную, оставив их наедине друг с другом. Оглушающая тишина нарушалась лишь слабо слышимыми диалогами там, в другой комнате и тяжёлым, невыносимо хриплым дыханием Лютера. — Да на тебя смотреть страшно. — едва ли смогла промолвить она, торопливо рассматривая исколотые в пух и прах вены. Помнится, ещё в первую их встречу они показались ей уж слишком ярко выраженными на фоне его тёмной кожи. В голове поспешно выстраивались варианты действий, которые можно было бы предпринять прямо сейчас. Позвать на помощь, пока мистер Камски здесь? Возможно, в этом был бы смысл, если бы Кэра верила ему хотя бы на йоту. Руки почти автоматически вытирали голову и шею Лютера красным полотенцем, а тот даже и не двигался. Замер, словно кукла, периодически сглатывая слюну, словно сгорая изнутри. — Не верится, что мне снова приходится напоминать о нашем договоре. — голос директора так сильно сочился холодом и сдавленной злостью, будто из его губ вот-вот полетят острые, как бритва, осколки льда, — Ты можешь повторить по слогам, если тяжело запомнить. Сироты и подсудные, эти слова что, похожи? На кой дьявол тебе потребовались сёстры Уильямс, ты можешь мне объяснить? Они похожи на тех, у кого нет родителей? — И вы меня поймите, господин Камски, — Златко звучал совершенно иначе в разговоре с ним, как выверенный на идеальном построении солдат, — Их мать никогда не получит обратно свои родительские права, если девчонки сами к ней не заявятся, а отец… — А их чёртов отец будет в этой школе в течение пары дней, понимаешь? — грубо и резко перебил его Камски, посеяв на лице оппонента тревогу в ту же секунду, — Он звонил сегодня в школу. И выдать ему девочек мы теперь никак не можем, потому что тебя угораздило вмешаться и затащить их сюда. Как их теперь выпускать наружу? Как отдавать? — Не делайте вид, будто вам не под силу заглушить одного оголтелого папашу. — коротко закатил глаза Златко, с неохотой признавая ошибку, — Надо признаться, я не был в курсе. Я поговорю об этом с Лютером и выясню, почему он их выбрал. — Допустим, на дочерей этот тип плевать хотел, ему лишь бы жене нос утереть любым способом. В детском доме, где девочки были до этого, мы следы замели, там их никто никогда не видел. Если что — он ничего не докажет. Но тебя, Златко, я нанял для того, чтобы ты решал проблемы, а не пытался создать их на моём пути. — и, мгновенно перебив главного врача, еле успевшего открыть рот, мистер Камски тут же продолжил, — Плевать я хотел, что ты тут с ними делаешь и как удовлетворяешь свои наклонности. Плевать ровно до тех пор, пока это не создаёт мне неприятности. Ещё одна такая ошибка — и ты пожалеешь, что не попал в тюрьму. — Я вас понял, мистер Камски. Больше не повторится. Кэра оторвалась от двери с паническим трудом, чувствуя, как темнота вокруг становится всё жёстче и жёстче, всё гуще, как некачественный кисель. Все вокруг были против них. Все вокруг были лишь безразличными болванками, сомкнувшими чудовищное кольцо вокруг них. Сюда едет отец, будет колотить в двери и ругаться своим ужасным языком, а Камски будет снова мило улыбаться, как будто ничего с сёстрами Уильямс не случилось. Она бросила короткий взгляд на блестящий шприц в своей руке, а после — на Лютера, буравящего пустым взглядом доски глянцевого пола. Кажется, где-то поблизости она видела физраствор, совсем свежий, стерильный, вскрытый, чтобы восстановить кровь внутри бесчувственной Химеры. Мутная синяя жидкость отправилась в сток раковины быстро и стремительно, почти сразу исчезнув под неслышной струёй воды. Слыша тяжёлые шаги на лестнице, Кэра помнила, как промывала шприц, как набрала в него физраствор, что в такой темноте можно было отличить от изначального содержимого только вблизи, и как сорвалась обратно, к Лютеру, осторожно взяв его за плечи. — Молчи, пожалуйста. Умоляю тебя. Молчи. Ни слова. — Лютер, мать твою, разве я не говорил, что из-за твоей пустой головы достанется нам обоим? — радикально сменив настроение, Златко вошёл в операционную на удивление тяжело, оглядывая место действия свинцовым взглядом и вперившись им в Кэру, — Значит так. Сейчас ты быстро ставишь укол и валишь из этой комнаты нахер. Внизу есть кухня, попробуй что-нибудь соорудить, мне плевать. Других в камере не трогай и не шуми, ясно? Живо. — Да, Златко. — вот она аккуратно протирает ватным комочком буро-зелёное пятно на коже Лютера, вот ставит иглу под наклоном, и вот полная ампула физраствора, что с лёгкостью ушёл во внутренние ткани, вместо заветного синего варева, полностью опустела. Кэра нерезко выпрямилась, озарив главного врача ангельским взглядом, — Что-то ещё? — Ступай. Нам с Лютером есть о чём поболтать наедине. Кэра послушалась, не полностью уверенная в том, правильно ли поступила. Выскользнула за дверь, глядя, как из-за высокого лакированного шкафа Златко достаёт стальной прут. И совершенно точно видела, как на мгновение в тёмном, прежде пустом взгляде Лютера сверкнуло что-то в корне новое. Что-то живое. Что-то наконец-то от мира сего. Дверь захлопнулась, а Кэра Уильямс снова осталась совершенно одна.