Частный пансионат имени Э. Камски

— И давно это у тебя началось? Теперь, когда мистер Хэнк Андерсон не бурчал, не был в ужасе и уж тем более не сердился, Коннору даже нравилось то, как звучит его голос. Он был негромкий, спокойный и хриплый, как будто этот человек курил половину своей жизни, а вторую половину пел в группах. Методично и закольцовано, будто привыкнув производить одни и те же манипуляции из раза в раз, каждый вечер, когда заветный отбой уже прогремел по корпусам, собрание персонала состоялось, а звёзды наконец стало хорошо видно, он собирался на смену. Менял батарейки в огромном красивом матовом фонаре, что заряжались целый день. Тщательно завязывал мешочек, где издавали специфичный запах лакомства для Сумо. А вот синий изолированный шприц, какой есть во внутреннем кармане у всех преподавателей, он снова оставил на своём столе переливаться красивыми перламутровыми потёками. Зачем им вообще их выдают, что внутри такое красивое? Коннор не знал, пусть и интересовался первое время, и потом, мистеру Андерсону явно виднее, брать эту штуку с собой на смену или нет. Несмотря на довольно стойкий, специфический запах, напоминающий о виски из бутылки, остатки которого давно впитались в землю под окном, этот человек Коннору нравился. Особенно сейчас, будучи безмятежным и спокойным, да настолько, что хотелось взять его за руку. С того дня, как поднимать его на ноги пришлось струёй воды из шланга, староста не видел никаких проблем в том, чтобы приходить к нему вечером, после отбоя, когда заснуть совсем не получается. Хэнк тоже не ругался, пусть и ворчал порой по-доброму, а порой и вовсе рассказывал что-нибудь интересное, заставляя маленького старосту распахнуть глаза и уши на остаток ночи. Сегодня был как раз именно такой день. Хороший. — Ну, я не помню точно. — Коннор пожал плечами так равнодушно, будто бы речь шла вообще не о нём, и спрыгнул со стула, видя, что Хэнк готовится запирать домик на время дежурства. Сумо уже поджидал их обоих снаружи, умудрённо рассматривая насыщенное звёздное небо, которое было видно здесь, кажется, вплоть до первых холодов, — Наверное, рано. Мой брат, Ричард, почти сразу уехал сюда жить, а мама много работала и не могла со мной часто быть. Она знаете какая важная? В Детройте есть несколько больниц, где она самая-самая главная. Работы очень много. — Понимаю я, о чём ты толкуешь. — ключи зазвенели в дверной скважине приятным переливчатым звуком, будто наперерез карточкам, что противно пищали каждый раз, когда какая-нибудь дверь в корпусах открывалась. Коннор не любил ключ-карты, но ими здесь открывалось всё, кроме подсобных помещений. Хэнк одним взглядом указал им обоим дорогу, и группа из сторожа, маленького старосты и красивого большого пса выдвинулась на ночное дежурство. Вечно уставший взгляд мистера Андерсона внимательно оглядывал пространство вокруг. Надо признаться, в последнее время на территории было неспокойно, — Это ты про «Эхо Индастриз»? Мощный же кусок твоя мама отхватила. И это что же, она тебя одного оставляла? Такого мелкого? — Ну почему одного, — Коннор перемещался вприпрыжку, нарезая вокруг мерно идущего сторожа неаккуратные круги по только ему одному понятной траектории, умудряясь при этом не терять нить разговора. Рука быстро пробежалась по мягкой, тёплой голове Сумо, что бесшумно брёл рядом, а ноги сами отбивали почти танцевальный ритм, — она нанимала нянечку, чтобы та за мной смотрела. Нянечка уходила в гостевую спальню и ругалась, если я её будил, а мне было по ночам страшно. Виделось всякое, всё боялся, что кто-то в дом залезть пытается. Ну я и придумал по ночам смотреть телевизор в гостиной, всё равно никто не видит. Там ночью всегда самое интересное показывают. Перестрелки, рассказы про преступников, гангстеры, даже фильмы для взрослых. Но они скучные и какие-то странные, если честно. Хэнку было, признаться, даже не по себе от того, как быстро и второпях маленький староста, слывущий ябедой и главным мальчиком на побегушках у мистера Камски, разговорился и принялся сыпать откровениями вплоть до самых мелочей. Ему уже довелось послушать о рыбке, что выпрыгнула из домашнего аквариума и чуть не умерла, но была спасена Коннором. О плавании, после которого так приятно сводит мышцы на руках, будто стреляя крошечными молниями. О местах, которые он хотел бы объездить вместе со своим братом Ричардом, когда станет старше и, конечно же, ни дня не обходилось без хотя бы одного упоминания его подружки Хлои. Эта девочка до сих пор оставалась для мистера Андерсона загадкой, ведь малышка толком ни с кем не разговаривала, кроме, собственно, уважаемого папочки и вот этого паренька, что сейчас так потешно скачет рядом, отбивая собственный ритм среди газона. Чужих для неё взрослых, за исключением, разве что, преподавателей, она старательно избегала, и даже к псу подходила с некоторой опаской, будто волнуясь, что отругают. Неудивительно, должно быть, было понимать, почему эти двое поладили, кажется, с первого дня здесь. И вдвойне неудивительно было то, что вымуштрованный до костей ребёнок, цепляясь за первого встречного, вываливал ему всё самое сокровенное, как будто ему всего шесть лет. Неудивительно, но паршиво и даже внезапно грустно. Коннор очень хотел общаться, но почти никто не мог дать ему исполнение такого, казалось бы, простого желания. — Отсюда я и узнал, что такое арест. И теперь всегда, когда сталкиваюсь с нарушителем, говорю ему, что он арестован, как настоящий коп! Я бы хотел быть полицейским, знаете? Так, чтобы всё по-честному делать и по-человечески. И даже не буду ругаться и пить кофе. — Ну, предположим, последние две вещи рано или поздно начинают делать все копы. — Хэнк по-доброму усмехнулся в бороду, плавно ведя прикрытым взглядом по территории, вновь окутанной мокрым туманом. Все дети романтизируют эту работу, но, как он всегда думал, именно из таких юных мечтателей, как Коннор, вырастают отличные и талантливые детективы. Осталось только направить его талант в нужное русло, а в этой школе без желания директора этого добиться нелегко, — Послушай вот что, малец. Вот твой сосед, Маркус, которого ты «арестовал» в последний раз. Как ты думаешь, он и правда сделал что-то плохое? А если и да, то что именно? — Ну как же. — практически тут же маленький Стерн поник, стыдливо пряча глаза и понижая тон до неуверенно положительного. Пальцы практически тут же принялись перебирать красный резиновый мячик, будто от волнения, — Он правила нарушал. Написано же везде, что нельзя после отбоя ходить на улицу, только в туалет ночью можно. Разве не так? Я должен был. — Правила-то само собой. Но вот что именно плохого он сделал? Он просто вышел наружу. Не хулиганил, не дрался, не пакостил кому-нибудь из старших, даже не ругался. Что в этом такого страшного, кроме самого факта нарушения правил школы? — любой взрослый вычислил бы странные подстрекания Хэнка, обращённые вроде бы к маленькому подопечному, а вроде бы и куда-то в пустоту. Вот только Коннор, застигнутый этим вопросом врасплох, совершенно не знал, что на это сказать. Получив в ответ потерянное молчание, мистер Андерсон хрипло усмехнулся в бороду и продолжил, — Подумай сам немного. Вот если коп действительно хороший, станет ли он арестовывать человека, который ничего плохого не сделал? — А если он собирался сделать? Просто так на улицу не выходят среди ночи, только мы с вами и мистер Рид! — воспротивился Коннор, делая всё, чтобы защитить свои собственные, бережно выстроенные с годами, хрустальные замки от артиллерии реального мира, — Значит собирался хулиганить. Иначе не бывает. Правила нужны, чтобы их соблюдать. — А ты, я смотрю, больше всех знаешь, что он хотел сделать, а что нет? Про презумпцию невиновности чего-нибудь слышал? — и, почти сразу заметив по-настоящему любопытный, заинтересованный взгляд мальчугана, Хэнк позволил себе понизить тон, как будто делая ремарку в пьесе, — Пока не доказано полностью, что человек сделал что-то плохое, наказывать его, арестовывать его и уж тем более бить током нельзя ни под каким видом. Если ты, малец, собираешься быть копом, то это нужно запомнить в первую очередь. Понял меня? — Понял, мистер Андерсон, — Коннор произнёс это настолько зачарованно, что внутри усталого сторожа на мгновение что-то потеплело. Уже много лет на него не смотрели такими глазами. Было в этом что-то бесконечно важное, от чего нельзя было просто отмахнуться. — Значит, договорились. И вот ещё что, давай-ка просто по имени. Просто Хэнк, без вот этого официоза. Не такой уж я и старый, а? — в ответ на спокойный смешок идущий рядом Сумо фыркнул, почти полностью скопировав своего хозяина. Порой они были просто до неприличия похожи, и Коннора нередко веселило это, как будто их двоих вытащили из кино или какого-нибудь хорошего мультфильма. Плавающе-спокойный взгляд Хэнка равномерно осматривал территорию, на мгновение скользнул вправо, и в ту же секунду сторож в коротком приступе непонятого ужаса схватился за сердце, — Ох, Господи прости мою душу грешную. Грёбаная статуя. «Катарсис», говоря откровенно, не нравился здесь никому. Это было странное чудовище, сотканное из чёрного камня и неприятно прячущее свой непонятный облик в осеннем тумане. Дети обходили его за пару метров уж точно, пряча глаза в пол, преподаватели закатывали глаза, а персонал вроде инспектора, сторожа, медсестёр и прочих-прочих реагировали обычно так, как Бог пошлёт. Мистер Андерсон, пожалуй, ненавидел эту штуковину, установленную тут по заказу директора, больше всех остальных. Коннор нередко думал, что же она всё-таки из себя изображает? Сам он придерживался мнения, что это двухголовая змея, почему-то завязанная в узел и стоящая вертикально на своём же хвосте. Хлоя предположила, что это напоминает какую-то букву из латыни, Даниэль в своё время настаивал на молнии, которая рассекает тучу надвое. А Маркус, когда Стерн из спортивного интереса поинтересовался его мнением, гордо надул губы, чтобы не рассмеяться, и во всеуслышание гаркнул, пародируя кого-то: «Это не искусство, это дерьмо!», после чего, не сумев сдержать хохот, аж согнулся в две погибели. Коннору, помнится, тогда было стыдно и смешно. Это были приятные чувства, щекотливые, пусть он и отлично знал, что говорить такие слова в их возрасте вообще-то не полагается. А Маркус говорил. — Никогда не перестану от неё подпрыгивать, тьфу. — посетовал сам на себя мистер Андерсон, разводя руками, — Стоит тут как злобный дух-надзиратель. На Перкинса похожа под определённым углом. Тоже чёрная, узкая и всех бесит. — Только вы ему такого не говорите! — прыснул в кулак маленький староста, не сумев сдержаться. Надо признаться, мистера Перкинса здесь любили ещё меньше, чем эту кошмарную статую, и каждая шутка о нём была заочно хорошей. Правда, прочие взрослые предпочитали на эту тему помалкивать, и даже инспектор Рид ограничивался лишь тем, что скалил на того зубы. Хэнк был куда более настоящий, чем все они, по крайней мере, тогда Коннору так показалось. Сон неторопливо подступал, накатывая на старосту мягкими волнами и отправляя дрянную бессонницу прочь. Похоже, сегодня он всё-таки сможет проснуться вовремя и не чувствовать себя маленьким кружочком выжатого лимона. Следовало признаться, хотя бы самому себе, что ночные прогулки вместе со сторожем и его собакой определённо хорошо на него влияли. Коннор неторопливо протёр тёмные глаза кулачками, аккуратно зевнул, прикрыв рот рукой, как подобает хорошему мальчику, и выдохнул, — Мистер Андер… Хэнк? Наверное, я пойду. Мне хочется спать. — О, вот тебя и прихватило. — он улыбнулся так, словно был приятно удивлён, и остановил шаг, наклоняясь поближе, — А я говорил, что если много быть на воздухе, будешь вырубаться, как по заказу. Давай, топай в свой корпус, Рид тебе дверь откроет. До завтра. — Спокойной ночи, Хэнк. — называть сторожа по имени почему-то было приятнее, чем по фамилии. Как будто это был какой-то необычный взрослый. Непривычно родной, будто бы был поблизости всю свою жизнь. Коннор торопливо обнял напоследок большую голову пса, что внимательно рассматривал звёзды высоко над Центральным корпусом, и поцеловал того в мокрый нос. Тот уставился на старосту максимально разумным взглядом, — И тебе тоже, Сумо. — Доброй ночи, малец, — негромкие слова улетели в густую бороду Хэнка Андерсона, пока взгляд спокойно провожал сонно бредущую домой фигурку старосты. Быть может, другие дети и недолюбливали его, и да, скорее всего, было за что. Но, глядя сейчас в его спину, Хэнк мог видеть только мальчишку, которого каждый божий день оставляли одного на ночь на попечение спящей нянечки. Мальчишку, который, чтобы не бояться темноты и того, что в ней прячется, смотрел по телевизору криминальные сводки и детективы. Мальчишку, что любит собак и рыбок, и всегда улыбается, лишь вспомнив об этом. Этот пацан не был тем, что вылизанный дрянной директор так любит называть «хорошим мальчиком». Просто ещё не догадывался об этом. Собственные шаги почему-то казались Коннору ватными, почти бесшумно остающиеся в опрятно постриженной траве. Динамики на фонарных столбах послушно молчали, а территория в такое позднее время была настолько блаженно пустой, что захотелось затянуть какую-нибудь песню. Это была не первая их с Хэнком прогулка с тех пор, как староста, выбив окошко, ввалился в его сторожку и облил бедолагу водой из шланга, и каждый раз Коннор очень сильно надеялся, что не последняя. Это было очень приятное время, оно пронизывало изнутри солнечным светом понимания того, что его снова слушают. Он безумно ценил это в Хлое и Маркусе, которые и впрямь никогда не игнорировали его. Укол тревоги отвратительно заныл под сердцем, почти сразу же отбив любое желание демонстрировать робкие вокальные данные. И не только потому, что совесть до сих пор подъедала его каждый раз, стоило только остаться одному, и напоминала цветной образ соседа по спальне перед глазами. Дело было не только в этом. Но также в том, как непростительно давно в последний раз он вообще видел Хлою. Умная голова второпях подсчитала время и сама же себе ужаснулась — больше суток дочки мистера Камски нигде не было. Ещё в начале этого дня Коннор спросил директора об этом, а тот лишь сказал, что беспокоиться не о чем. Ей поплохело, и совсем скоро она вернётся обратно, ко всем учащимся. Разум терроризировали дурные вопросы, назойливые, будто пчёлы. Почему её нельзя навестить, если она болеет, ей ведь наверняка очень одиноко? Чем вообще больна Хлоя, и почему ей нужна особенная терапия, о которой никому нельзя знать? Почему все так настойчиво делают вид, что всё так и должно быть и, в конце концов, почему она всё-таки ест отдельно, но никогда не со всеми? Вопрос, который как-то раз Маркус задал ему в лоб, до сих пор сидел в сознании, не желая уходить. Сосущее чувство тревоги угнетало и сбивало такой желанный сон, и Коннор ускорился, чтобы успеть сохранить его остатки до своей постели. Туфли второпях шуршали по траве, а невидящий взгляд скользил по пустынным территориям, пока, коснувшись низовья «Катарсиса», не обжёг разум владельца пониманием — что-то не так! Это совершенно точно была чья-то мелькнувшая тень. Кого-то постороннего, кого в такое время здесь явно быть не должно. По позвоночнику как будто пробежали искры вперемешку с дрожью, а рука подневольно, почти самостоятельно, скользнула под форменный пиджак в поисках шокера. Статуя отбрасывала огромное пятно мрачной тени на часть газона, и сейчас, в тёмное время суток, там было весьма легко спрятаться, если вовремя замереть. Кто бы это ни был — он выдал себя, и теперь Коннор, чуть согнув ноги в коленях, как делают в боевиках, и крепко вцепившись в маленький чёрный шокер, постепенно приблизился к пятну, в котором ловко спрятался нарушитель. Взгляд метался из стороны в сторону, но никак не мог никого уловить. Маленькое сердце под рубашкой застучало быстрее и как-то неприлично громко, а сам староста, будто и впрямь на что-то надеясь, бросил в темноту. — Кто тут? А ну выходи! Я тебя всё равно найду! Медленно, но верно войдя в тень, отброшенную кошмарной скульптурой, и никого в ней не обнаружив, Коннор кое-как заставил себя прерывисто выдохнуть. Всё-таки каждый раз, как ни крути, но ловить таких нарушителей было страшновато. Но сегодня, похоже, сонное воображение лишь пытается его напугать. Так успел подумать маленький староста прежде чем, обернувшись, встретиться взглядами с двумя парами глаз, сверкающих в темноте. Теперь, когда глаза привыкли к потёмкам, в тени отлично вырисовывались силуэты двух девчонок. Выглядели они примерно одного возраста, и обе были уж точно старше Коннора. Одна из них, прячущая школьную пижаму под расстёгнутым пиджаком, явно была старше четырнадцати. Пиджак был белого цвета, расчерченный чёрными и голубыми линиями. А вот когда староста наконец посмотрел на вторую, то сердце охватил ужас от понимания того, что с ней — крепкой, сильной, заведомо более взрослой, да ещё и без формы, что сразу отсылает к девиантам — он не справится сам. Яркие рыжие волосы, остриженные почти под мальчика, не могли спрятать злобного, полного гнева взгляда, что выжигал Коннора насквозь. Сильное тело девушки сковывала старая, потертая кожаная куртка из тех, что в плохом кино носят байкеры, а кулаки были безобразно сбиты старыми ссадинами. Эта девочка дралась, и дралась очень много. Вторая же, прильнувшая к ней, как к самому дорогому человеку на свете, была невероятно красивой. Коннор не был уверен, действительно ли её волосы, достигающие кое-как лопаток, были синего цвета, но даже если это и не так — в ней не было ни грамма злости. Лишь страх быть обнаруженной здесь, в тёмных покровах «Катарсиса». В объятиях другой девчонки. — Ах ты дрянь. — рыжая рыкнула это куда-то себе под нос и, преодолев в пару рывков расстояние между ними и старостой, схватила того за воротник и грубо швырнула на землю. Затылок почти сразу засаднил, а перед глазами пролетело несколько искр, но встать на ноги получилось почти сразу. Шокер был накрепко стиснут в пальцах, всего один рывок, один удар — и она больше не сможет драться. Рыжая девчонка, заметив опасность, почти тут же сорвалась с места, закатывая на ходу рукав куртки. Времени оставалось критично мало, искра шокера зашумела совсем близко, Коннор поднял глаза на взрослую, фантастически злую девушку, посмотрел ей в глаза на долю секунды и, сам едва ли себя осознавая, опустил своё сочащееся искрами оружие вниз. Удар в голову прилетели мгновенно, заставив старосту рухнуть на землю и более уже не суметь самостоятельно встать. Вокруг запахло искусственной кожей, краской для волос и кипящим гневом вперемешку с ужасом. Рыжая девушка села сверху, уверенно зафиксировав его, схватила за воротник и низко рявкнула, впиваясь взглядом в душу. — Если хоть кому-то ляпнешь, что нас видел — тебя твой ненаглядный Камски будет по углам собирать, понял меня? — улавливая в ответ лишь молчание, она, будто пытаясь не ослепнуть от злости, от всей души замахнулась рукой, явно не собираясь шутить, — Отвечай! — Пожалуйста, не надо! — голос второй девушки, той, что с длинными волосами, разорвал напряжение вокруг них за считанные секунды. Силуэт в белом пиджаке оказался совсем близко и перехватил крепко сжатый кулак, что готовился ударить в челюсть, — Прошу. Тихо. Он и без того тебя боится, видишь? Он маленький, он меньше тебя, прошу, перестань, он не скажет. — Только потому что ты попросила. — коротко отрезала обидчица, вставая на обе ноги и выпрямляясь, — Тем более, раз не оглушил своей игрушкой, то может и впрямь не скажет. Коннору в то мгновение показалось, что мимо него прошёлся самый настоящий ураган. Из тех, что настолько мощные, что потом получают собственные человеческие имена. Тело отказывалось шевелиться, будто не до конца веря в то, что экзекуция миновала. — Так-так, это ещё что такое! А ну-ка по разные стороны отошли, руки вверх подняли. Сгустившуюся под скульптурой темноту прорубил луч сторожевого фонаря, а опасно повисшее затишье — голос Хэнка Андерсона, заставивший обеих девочек замереть в ужасе. Они обнаружены. Дороги назад у них не будет. Девиант и обычная старшеклассница, прятались здесь, как воровки, а всё для чего и почему? Что такого важного нужно было делать здесь втайне ото всех? Не находя ответа ни на один из вопросов, Коннор кое-как приподнялся на руках и почему-то поправил съехавший от неудавшейся драки галстук. Хэнк с совершенно искренним мрачным видом окидывал взглядом открывшуюся ему картину, будто оценивая положение вещей. — И что я должен о вас подумать, а? Ныкаетесь здесь, а не сидите в своих корпусах, как положено, да ещё и мальца побить пытались? Это как понимать, девчонки? — Мы не обязаны ничего рассказывать, старпёр. — закатила глаза рыжая девушка, крепко прижав к себе подругу обеими руками, — Но если кто-то её тронет, тот получает от меня по хребту. Ясно? — Ишь ты. Хамить научилась, а старших уважать — нет. — Хэнк закатил глаза, изобразив чуть ли не адские мучения в духе Босха на своём лице, а после, поочерёдно направив луч фонаря на обеих, вцепился вопросом, — Назовитесь. Обе по имени, сейчас же. — Трейси, сэр, — выдохнула та, что с длинными волосами. Только теперь, при свете жёлтой лампы, стало окончательно понятно, что они и впрямь синие. Было в этом что-то космическое. Что-то прекрасное. Прежде Коннор никогда не видел девушек с таким цветом. Интересно, а пошло бы такое Хлое? Хэнк заступил маленького бойца собой, переводя взгляд на вторую девушку. — Трейси. — отплевалась та, стараясь не смотреть в пытливые глаза сторожа. — Вы надо мной ещё и издеваться будете? Мне Рида позвать, или мы всё полюбовно решим? — Нет, нет, сэр, вы не так поняли. — снова заговорила та, что с синими волосами. Она деликатно одёрнула пиджак, кутаясь в него от порывов ночного ветра, и убрала прядь за ухо, будто бы стесняясь ситуации, — Нас обеих зовут Трейси. Я Трейси Кларк, а она — Трейси Салдана. Так уж получилось. Мы просто, уф, мы видимся здесь с тех пор, как её определили в Северный. У нас нет других шансов. Мы думали, что смогли спрятаться от вас, когда вы проходили тут впервые, но потом этот мальчик… Коннор, да? Потом он пошёл обратно, и мы его не услышали. Она испугалась. Просто испугалась, что он выдаст нас, и больше мы уже не увидимся. — Значит так. — сторож поставил в оправданиях точку настолько быстро, насколько это было возможно, — Мы с вами вот как поступим. Ты, рыжая, прямо сейчас извинишься перед Коннором и вернёшься обратно в свой корпус, как бы ты оттуда ни вылезла. Ты, синяя, тоже идёшь назад, в Западный. Иди через крышу, там сейчас незаперто. Коннор — ты тоже идёшь спать, но своим обычным путём. Так Рид точно ничего не увидит. Вы нас не видели, мы вас — тоже. Запомнили, бойцы? А то лишь бы на территории кулаками махать. Сил нету на вас. — Ладно, ладно. Хорошо. Прости, пацан. Больше не повторится. Ты, по крайней мере, не стал херачить меня током, — мрачно усмехнулась рыжая Трейси, после чего, коротко поцеловав свою подругу в щёку, исчезла где-то между высоким забором и линией деревьев. Коннор соврал бы себе, если бы сказал, что в воздухе не прибавилось в этот момент облегчения. — До свидания. Спасибо вам, сэр. За всё спасибо, правда, — синие волосы второй девушки отпечатались в разуме Коннора удивительным открытием, когда та, будто тщетно пытаясь унять бешеный стук сердца, трепетно смотрела в усталое лицо мистера Андерсона. — Полно тебе, пустяки. Вы, главное, больше не попадайтесь. И не деритесь. Спалось в ту ночь Коннору всё-таки паршиво, вопреки всем позывам тела. Желание вертеться, обнимать подушку, выйти и пройтись по коридорам, неприятно гудело в голове. Почему эти девочки прятались в тени, за что упрятали в Северный рыжую Трейси? Хотя, справедливости ради, об этом он, должно быть, догадывался. Но самый главный вопрос у него по-прежнему оставался к себе. К рукам, что непослушно опустились, не позволив ударить нападавшую зарядом электричества. Они ведь раньше никогда не подводили. Что тогда пронзило его голову, не дав навредить? Что отозвалось в разуме, стоило только взглянуть ей в глаза? Пустой потолок перед глазами не давал никаких ответов, а пустая, опрятно застеленная кровать по соседству, что совсем недавно принадлежала Маркусу, обжигала воспоминаниями и горечью. Почему он не подумал об этом в тот раз? Почему всё-таки решился ударить того, кто и правда искренне хотел дружить? От вопросов заболела голова, заставляя маленького старосту вцепиться пальцами в собственные волосы, лишь бы не ныла. Вопросов было много, все из них были неприятные и ложились на него колючим жарким одеялом, не позволяя никуда от себя скрыться. — Даниэль? — нерешительно позвал он в пустоту, будто и правда думая, что лучший друг ему ответит. Что он лежит на той, второй кровати, болтает ногами и точно также пялится в потолок, не умея заснуть от своего буйного воображения, — Даниэль. А ведь бывает так, что преступник сделал что-то плохое не со зла, а потому что сильно-сильно испугался? Это же как-то называется? — Состояние аффекта, — подсказал нервничающий разум звонким голосом Даниэля Пэйла. Коннор старался не смотреть влево, чтобы не разрушить и без того призрачную иллюзию того, что он не одинок в этой комнате. Об этом не надо было думать. Эти мысли всегда вызывают слёзы. — Точно! Наверное, так и было с рыжей Трейси. Она испугалась, что я разболтаю, и решила меня напугать. Хорошо, что всё вот так разрешилось. А ещё знаешь что, там у другой Трейси были синие волосы. Ты когда-нибудь видел людей с синими волосами? — ответа не последовало, в комнате повисло ледяное, враждебное молчание, — Даниэль. Мне страшно. Мне тебя не хватает, Даниэль. Сон накрыл его только через полчаса, когда слёзы, впитавшиеся в подушку, наконец-то начали подсыхать. Голова была красной и болезненно пульсировала, а вопросы роились в ней, отравляя сновидения и перемешивая хорошие воспоминания с дурными. Сон был не лучшим, но единственным способом спастись от тревоги, который был только известен Коннору Стерну. Хлоя не появилась и на следующий день, волей-неволей вынуждая её единственного друга оставаться в информационном коконе. Мистер Камски, с которым они встретились утром, лишь привычно мурлыкнул, что она совсем скоро вернётся, и можно будет снова вместе играть. Но Коннору не надо было играть, только поговорить. О чём-то, что пока что слишком личное, чтобы доверить Хэнку. О чём-то, о чём директор с его участливым взглядом никогда не узнает. О чём-то, что мог бы понять любимый Ричард, который сейчас непростительно далеко. Ручка послушно плела свои витиеватые верёвочки в тетрадных листах, изображая красивые буквы и цифры, а уши, будто размягчённые утренним зелёным чаем красивого цвета морской волны, вбирали всё, что негромко рассказывала мисс Чэнь. Сегодня, да и вообще в последнее время, кажется, с момента перевода Маркуса, она какая-то невозможно мрачная. Прячет прежде открытый взгляд, много думает сама с собой и порой теряется, когда хочет сделать замечание. С музыкой Коннор, надо признаться, был на «вы», да и кисточка отказывалась слушаться его так, как многих других детей. Обычно он находил для себя одно и то же занятие — сочинительство сказок. Коротенькие, порой глупые и наивные, но искренние истории, которые потом оказывались в его личном блокноте, всегда были по душе мисс Чэнь. Про собаку, которая искала новый дом. Про огонь, который был так горд собой, что пытался поджечь целую речку. Про шипы, что, бросив свою маму-розу, пытались найти призвание в мире людей. В каждой букве, сотканной из чернил и давления запястья, оставались воспоминания, мелкие наблюдения и чистые клочки фантазии. Вот только сегодня, спустя ночь тревоги, сомнений, вопросов и снова нелепых слёз, которые не с кем было разделить, слова совершенно не собирались ложиться на бумагу. Руки болели от неправильного положения, а пальцы снова неправильно держали ручку. Всё сегодня было как-то глупо и неправильно, и Коннор Стерн совсем не мог понять, что же с этим делать. — В чём дело, Трейси? У тебя разве сейчас не урок биологии? — спокойно обратилась мисс Чэнь к вошедшей в класс фигуре, окрашенной ореолом знакомых синих волос. Имя обожгло Коннора на мгновение, а взгляд, заметавшись по силуэтам других детей, наткнулся на неё. Совсем другая при дневном свете, спокойная, без тени былого испуга, Трейси Кларк в полном комплекте формы и с охапкой рисунков в руках торопливо раскладывала их перед учительницей, обсуждая с ней что-то своё. Русалочьи волосы были опрятно собраны в короткую косичку, поблескивая на отступающем осеннем солнце, что всё пыталось пробиться в окна. — Да, я вас поняла. Я тогда зайду в конце дня, и вы мне скажете, где я ошиблась. — М…мисс Чэнь? — неожиданно громко для себя выпалил Коннор, едва не забыв в последний момент поднять руку как можно выше, — Можно я выйду? Ненадолго! — Конечно можно. — она устало улыбнулась, кивком головы давая добро, — Если не успеешь, потом свои вещи здесь заберёшь. И уже меньше, чем через минуту он, вложив в бег всю свою мальчишескую силу, догонял призрак с синими волосами, что безмолвно шёл по пустому коридору Южного корпуса. Обезличенный свет лился по полу, а всё вокруг было сомкнуто кольцом строгой учебной тишины. Хотелось на воздух. Очень сильно хотелось. Услышав своё имя, прозвеневшее знакомым голосом между светлых стен, Трейси торопливо обернулась, почти тут же позволив себе озарить лицо печальной улыбкой. Они покинули здание так быстро, как только сумели, спрятавшись в тени большого дерева, на одной из бесконечных лавочек. Кажется, только так далеко от людей можно было позволить себе ненадолго расслабиться. Даже дышать почему-то стало легче, несмотря на уже такую привычную жасминовую взвесь, гнущую всех к земле каждый день. — Я хотел узнать, как ты вчера добралась. Тебя не остановили? Инспектор ведь и спальни девочек патрулирует. — они оба понимали, что Коннор пришёл не за этим, беда была лишь в том, что он сам не понимал, зачем именно, — Прости, что нашёл вас. Мне очень стыдно. — А ты не шарься по территории после отбоя, тогда и стыдно не будет. — она сказала это совершенно беззлобно, позволяя себе ободрительно улыбаться. Светлые глаза внушали спокойствие и дружественность, а сама она, подогнув одну ногу совершенно не по-девичьи, мягко ткнула его пальцем в нос, — Не волнуйся, я успела. Пока он открывал дверь тебе, я быстро пробралась в комнату. И та, другая Трейси, она тоже на своём месте. Её не засекли. — Прости, если я невовремя, я просто хотел спросить. — он замялся ненадолго, проглотив пару слов, и почти тут же продолжил, перебирая в пальцах привычный красный резиновый мячик, — А как вы обе тут оказались? Вы такие странные, я никогда не видел таких девочек. Почему вы тут? — Это дурацкая история. Дурацкая, но довольно простая. Думаю, за что сюда привезли вторую Трейси, объяснять не надо. Она подружилась с плохими людьми, они научили её драться, хамить и грубить, даже курить научили. Её привезли сюда после меня, и почти сразу я поняла, что её определение в Северный — вопрос времени и только времени. Отлетела туда мигом, сразу после того, как попыталась мистеру Камски проткнуть руку шариковой ручкой. У неё почти вышло. — Ого, — очарованно и одновременно испуганно зашептал Коннор, невольно понизив голос. Это не помещалось у него в голове, напасть на директора, да ещё и специально? — А тебя почему? — Ты знаешь, кто такие лесбиянки? — получив в ответ лишь потерянный непонимающий взгляд, Трейси коротко выдохнула и пояснила, будто бы для младшего брата, — Это такие девочки, которым нравятся не мальчики, а другие девочки. Мои родители решили, что это проблема, и отправили меня сюда. Мистер Камски пытался объяснить им, что это никакая не болезнь, но в итоге всё равно принял меня. Ах, если бы они знали, чем всё кончится. Нимфа с синими волосами мягко рассмеялась над глупой иронией — мать и отец отправили её сюда в надежде исцелить от «неправильной любви», а ведь если бы они этого не сделали, Трейси бы не встретились. В голове Коннора в это самое мгновение сложилась картинка. Вот почему они прятались, вот почему рыжая девушка так рьяно защищала другую, вот почему была готова драться за неё. Они были влюблены, и не желали, чтобы холодные стены Северного запрещали им это. На мгновение он позволил себе представить, что было бы, оторви кто-нибудь вот так от него Хлою — сделал бы он тоже самое ради неё и того, чтобы встретиться с ней? В сердце загорелся решительный огонь, и, кажется, его собеседница отлично могла рассмотреть его. — Она обещала, что когда всё это кончится, и мы уйдём наружу, то сядем вместе на мотоцикл и уедем далеко-далеко. Объездим всю страну и всё-всё посмотрим. Будем в Гранд-Каньоне, на Ниагарском водопаде. Обойдём весь Диснейлэнд, посмотрим на страну с огромной каменной башки Авраама Линкольна. Но этот корпус что-то делает с ней. Порой она выходит ко мне, но не может вспомнить, зачем. Всё боюсь, что однажды она и меня забудет, если с ней опять что-нибудь там произойдёт, — в голосе Трейси заскрипела тревога, а сама она, сложив руки на коленях в напряжённые кулаки, опустила взгляд, чуть дрогнув. Коннор не знал, стоит ли так делать, но всё равно, вопреки любым сомнениям, осторожно протянул к ней руку и положил свои ладошки сверху на её, окатывая теплом и желанием помочь хоть чем-то. — Не-а. Не забудет. Ерунда это всё и выдумки. Она была готова на всё, чтобы тебя защитить. Такое просто так не забывается. Она очень сильно тебя любит, я точно знаю. Ты что, мультики не смотришь? Не знаешь, что настоящая любовь — это навсегда? Там не врут. И мне всё равно, что в мультиках нет девочек, влюблённых друг в друга. Это всё равно любовь, и всё равно навсегда. Трейси подняла глаза на мальчика, который буквально этой ночью мог стать угрозой их общей свободе. Совсем недавно он стоял, подняв электрошокер на её любимую девушку и вот-вот готовясь обжечь, чтобы защититься, но в последний момент не сделал этого. Позволил ей ударить себя, доказательством чему был небольшой синяк на скуле, который он бодро оправдывал тем, что ударился об угол беседки. А теперь этот же мальчик, округлив на неё честнейшие карие глаза, рассказывает о том, что такое настоящая любовь, и от этого где-то в сердце расцветает глупая уверенность. Когда-нибудь так и будет, они сядут на потрёпанный байк, и любимая девушка увезёт её далеко-далеко, чтобы навсегда забыть и об этой школе, и о родственниках, решивших просто избавиться от них обеих. Таких случайностей не бывает, решила для себя Трейси, и понимающе улыбнулась ему, чувствуя искренний отзвук в каждом его слове о любви. Похоже, малыш Коннор понимал, о чём говорил, лучше, чем казалось. — Да. Именно так. Хорошо, что ты это понимаешь. Вот ты вырастешь когда-нибудь, женишься, заведёшь детей, например. И если когда-нибудь твой сын или дочка подойдёт к тебе и скажет, что любит другого мальчика или другую девочку — дай мне слово, что никогда не откажешься от него. — Хорошо. Я обещаю. Даю слово. Я не уверен, что знаю, как правильно быть папой, но буду очень стараться сделать всё как надо. — искорки ответственности за только что принятое решение приятно мерцали в тёмных глазах, и Трейси, наконец поднявшись, коротко потянулась и поднялась на ноги, собираясь возвращаться в класс мисс Картлэнд. — И да, я всё спросить тебя хочу. Ты ведь собирался ударить её шокером, но почему-то передумал в последний момент. Почему? Что тебя заставило? Маленький староста тут же сдвинул густые брови, чуть ли не выкатывая грудь колесом от степени серьёзности своего ответа, уткнул кулачки себе же под рёбра, будто стоял на постаменте и собирался читать стихи, и самоуверенно выдал, сияя от гордости. — Потому что я хочу быть хорошим копом! В класс мисс Чэнь он почему-то так и не смог заставить себя вернуться. В голове вертелись новые суетные мысли и вопросы, не дающие толком сосредоточиться даже на мячике в своих пальцах, что привычно исполнял крошечные кульбиты. Каким надо быть родителем, чтобы отказаться от дочки только потому, что ей нравятся девочки? Почему Трейси боится, что её рыжая подруга забудет её? Что, чёрт возьми, такое творится в Северном корпусе, что могло бы заставить её? Привычно, но всё столь же бесполезно одёрнув себя от мыслей неприличными словами, Коннор всё шёл и шёл куда-то прочь, описывая красивую дугу вокруг Южного корпуса. Ничего, он допишет рассказ у себя в спальне и принесёт его потом, дело не в этом. Он был плохим копом, когда арестовал своего друга просто за то, что тот гулял среди ночи зачем-то. Солнце, которого с каждым днём становилось всё меньше и меньше, уже даже не собиралось подпекать его сомнения, оставляя лишь красивые светлые пятна на траве. Маркус ничего не натворил. Он не заслужил перевода в другой корпус. Здесь ничто не было правильно, от начала и до конца. Он не знал, правду ли говорит об этом Хэнк, но хотел верить ему почему-то. Сам сторож и всё, что он говорил, вписывались в его картину хорошего, идеального мира без плохих людей. Но можно ли назвать хорошими тех, кто просто спихнул своих дочек в эту школу, как ненужных? Хорошей ли была нянечка, что каждую ночь запиралась и спала в маминой комнате, не желая хоть немного помочь тому, кому страшно? Хорошей ли, в конце концов, была мама, образ которой почему-то неминуемо связан в его голове с обидой и чёрной горечью на что-то? Впрочем, последний вопрос Коннор отмёл от себя довольно быстро, решив об этом не думать. Конечно же она хорошая. Просто у неё много дел. Просто она так любит. Так выражает эмоции. Вот только почему после её любви остаётся горький осадок, а после даже самого короткого разговора с Ричардом или Хэнком — голубое, цветное вдохновение? Коннор не знал, и это его пугало. Взгляд настороженно бегал от одного фонаря к другому, от лавочки к лавочке, миновал всё спортивное поле, где сейчас занимались 15-ти летки, и наконец-то коснулся дверей Восточного корпуса, которые как раз в этот момент, будто поджидая его, открылись и выпустили изнутри знакомую фигурку в голубом платье. — Хлоя! Белые туфельки ступили на аккуратную дорожку, а тонкие пальцы старательно сдавливали стопку её тетрадей по разным предметам и любимый ланчбокс. Всегда ясные голубые глаза были слегка потеряны, а дыхание отчего-то сбито, как будто каждый новый вдох давался ей с трудом. Коннор ускорился, почти что переходя на бег, а сердце запело ангельские дифирамбы. Он понятия не имел, почему сегодня его подруга такая бледная, почему её руки мелко дрожат, почему она жмурится от солнечного света, словно тот делает её глазам больно. Почему она, услышав своё имя, подняла взгляд и улыбнулась, будто ничего не случилось. Главное было то, что она нашлась. Ведь у него скопилось для Хлои неприлично много новостей.