Частный пансионат имени Э. Камски

— Да нам за это головы оторвут. Джош первый осмелился нарушить тишину, что повисла после того, как очень уж вкратце, урезано и, надо признаться, ужасно сбивчиво от волнения, Маркус изложил план. Пока что обрывистый, не особо-то проработанный, но план. Полумрак комнаты прорезался множеством глаз, каждая пара которых была намертво прикована к нему — в них плескались сумрачные мысли, горе и бесконечная усталость. Неверие и совершенно никаких эмоций. Все они лишь хотели, чтобы всё кончилось, и уже не особо важно, каким образом. Они привыкли. Это была первая мысль, прорезавшая разум Маркуса, и, пожалуй, довольно пугающая. Нет, в самом деле, по рукам пробежались мурашки целой толпой при понимании того, что человек ко всему привыкает, и к такому тоже. У всех них была другая жизнь, лишившись которой, они уже ничего не хотят и ни о чём не вспоминают. Просто латают открывающиеся раны одну за другой, как снаружи, так и внутри. Только лишь несколько человек, уже ему известных, кое-как цеплялись за ниточку. — Ещё как оторвут. По самые ноги. — подкрепил мнение своего товарища Саймон, подходя чуть ближе. Даже отсюда было видно, как быстро он начал нервничать. Челюсть сжалась, истончённые пальцы спрятались в карманы рубашки, а светлые брови сдвинулись настороженно, — И это в лучшем случае. Маркус, ты хоть понимаешь, что предлагаешь? Это опасно. Очень. Всё ближе и ближе сползались вокруг детские души, испуганные и усталые, но волей-неволей тянущиеся к чему-то интересному, происходящему здесь. Уверенность, пылкая и глупая, с которой Маркус выдал первоначальный набросок, начала стремительно пошатываться. Нет уж, если сказал «а», то договорить «б» — уже твоя обязанность. Надо глубоко вдохнуть, как папа учил его в раннем детстве, когда они ходили делать прививки, и представить что-нибудь хорошее. Недоверчивые взгляды мальчишек резали наживую, а тишина порой лишь едва заметно шуршала в углу — Люси ощупывала стены своими дрожащими руками. Среди множества испуганных глаз вдруг выросла ещё одна знакомая фигурка, отложившая в сторону теннисный мяч. — Ну сами посмотрите. Нам всем надо антидот принимать, да? Да. — Маркус честно старался звучать уверенно, и, если судить по всеобщему острому вниманию, у него получалось, — Нас вон сколько много, и почти все плачут и страдают. Вы сами мне сказали, что здесь пытаетесь держаться вместе. А что толку, если никому нельзя помочь? Зачем нужны игры и болтовня, если у тебя башка воспалена настолько, что слова не понимаешь? Мы ползаем по вентиляции, как преступники, как будто мы виноваты, что оказались здесь. Может, кто-то и виноват, да, но даже за самое паршивое поведение так нельзя поступать. Камски считает себя всесильным, а мы не имеем право хотя бы немного облегчить боль? Бред собачий. — Расскажи нормально, что у тебя за план? — пусть из них четверых Норт и была самая маленькая, она держалась ничуть не менее решительно, чем все пацаны. Она тоже крепко сдвинула брови, чтобы показать свою серьёзность, но именно в ней, пожалуй, Маркус сейчас отчётливо видел поддержку. Она явно не из тех, кто любит сидеть на месте, и, может, именно она и смогла бы подбить остальных на поступок. Как бы Маркус ни пытался храбриться, а идти одному совсем не хотелось. Хотя бы вдвоём, если не получится, — Что там про складскую комнату? — Когда я лез к вам, я немного заблудился и полз над комнатой, где хранятся всякие препараты и вещи чужие. Большая комната, приличная, побольше этой будет. Много-много полок, и на всех что-то лежит. Там было два работника, и я подслушал их. Они говорили, что сегодня дежурят до отбоя, а потом уйдут. А это значит, что склад будет без охраны. — Маркус понизил голос, заметив, что кто-то зажимает уши от чересчур громких звуков. Больно, да. Ушки болят у какого-то малыша. Сердце укололо тревогой и сочувствием, страшно, горестно, — Мы бы залезли тихонько, отвинтили камеру, да забрали бы всё, что хотели. Не все запасы, но много, что бы хватило. Вы всё заберёте, а я потом закручу решётку, и изображу, что гуляю по коридорам, чтобы они на меня отвлеклись. — А последний пункт обязательный? — с испуганной, заячьей тревогой залепетал Саймон. Кажется, более подробный план отпечатался в его голове куда лучше, и свыкнуться с ним уже было можно. С подозрением продолжал глядеть только Джош, переводя взгляд с одного товарища на другого, будто переспрашивая, — Ну, про то, что ты подставишься. Неужели иначе никак? — Вентиляцию надо закрутить, чтобы не догадались. — Норт категорично покачала головой, но практически сразу вернулась ясным, острым взглядом к Маркусу, — Ладно. Я с тобой. Что угодно лучше, чем сидеть тут каждую ночь. И без того тупеем. Веди, мочалка. — Я тоже с вами! — выпалил следом Саймон, тут же понизив голос, словно самого себя одёргивая. В ответ на взгляды он виновато улыбнулся, чуть потупившись, — Вдвоём будет опасно. — Да ну вас, а. — будто завершая переговоры, фыркнул Джош своим недовольным тоном, и поправил очки. В глазах читалась тревога, и даже не за себя, а за остальных, да только большинство уже всё решило без него. И ничего ему не оставалось, кроме как согласиться через все страхи и все «не могу», — Пойдём вместе. Ещё чего накосячите, малышня. — За дело! — если бы Маркус видел, как в этот момент заискрили его глаза, то, наверное, сам бы себе поверил. И пусть остальные не верили и пошли за ним лишь от отчаяния. Важно было не это. Важно было то, что если он не попытается помочь — то никто не поможет. Разве он имеет право смотреть на малышей, которые хнычут здесь от растерянности и боли, на Люси, беседующую с голосами в голове, да и на всех остальных. Не страшно, не грустно? Именно это и имело значение. То, что иначе было никак, нельзя просто остаться здесь и не вмешаться, пока котелок варит нормально. Верил ли сам Маркус в то, что всё получится? Навряд ли. Но попробовать был обязан. — Да не толкайся ты, ногу отдавил, дылда сраная! — А ты ноги не расставляй, тут не настолько много места, распласталась тут. — Ты в кого такой длинный, как шпала дорожная? Больно, блин! — От карлика слышу, сама размером с мышь, а лягаешься. — Да тихо вы, тихо, тихо, спалят же! Быть может, вентиляция и правда была шире положенного, но не особенно это имело значение, когда четыре ребёнка разного возраста ползли по ней в порядке очереди, следуя за своим упорно молчащим главарём. Верно, Маркус от волнения проглотил язык, тщательно удерживая в памяти, какой поворот следует за каким — когда налево, направо, а когда и вовсе чуть вниз. Если что-то спутать, то, вероятно, при попытке развернуться кто-то начнёт материться. И не исключено, что это будет сам Маркус. Где-то поблизости, точно позади, бешено колотилось сердце Саймона, который, тщетно пытаясь уберечь друзей от лишнего шума, торопливо глотал воздух. Оставалось радоваться, что снаружи все эти бесконечные звуки и правда нельзя было услышать. Маркус не знал, кто проектировал это здание и кому они обязаны всеми этими особенностями и хитростями, но точно знал, что обнял бы этого человека обеими руками при встрече. Что-то здесь везде было не так и держалось на тысяче условностей. Там не слышно, здесь слышно, а если крикнуть во всё горло внизу этажом ниже — никто и не почешется. Стены толстые, окутанные столькими слоями изоляции, что страшно даже подумать, для чего. Металл под ногами и вспотевшими ладошками отдавался теплым потоком текучего воздуха, а память прекрасно подсказывала направление. Скоро, буквально за этим поворотом — склад, а на складе спасение. — Здесь. Тихо, камера прямо над головами. Сай, сможешь открыть решётку? — услышав заветные слова, все притихли как по заказу, переключаясь будто на глазах в режим разведки. Маркус торопливо осматривал помещение настолько, насколько хватало глаз, и никаких признаков жизни не обнаружил. Похоже, всё и правда идёт по плану, — Ты ведь мою открыл? — Попробую. Пусти, отсюда не дотянусь. — и даже внутри пугливого, потерянного Саймона вспыхнула искорка азарта. Он точно знал, как отпереть вентиляцию, пусть и нельзя было после этого закрутить винты назад. Выдавить особым образом, поднажав с разных углов, куда обычно не проникает воздух. Голубые глазищи с прищуром осмотрели все четыре уголка, прощупали два из них, сверху и снизу, и только тогда, отыскав уязвимость, Саймон будто мурлыкнул про себя и надавил, тут же подхватывая белыми пальцами крышку — не дай Бог рухнет и создаст шум повсюду, — Они все так сделаны. Если знать, где нажать, то выдавишь. Мне кажется, это специально. При постройке так придумали. Давай, скручивай камеру. За этим дело не стало — находясь в слепой зоне, это было сделать очень просто — более того, Маркус мог бы со всей уверенностью сказать, что выглядело это так, будто камера просто заглючила и сломалась сама по себе. Маркус спрыгнул первым — под ногами зашуршал бетонный пол. Корпус был странный, будто бы не цельным. Состоял из множества нелепо собранных друг с другом разных измерений. Белые, чёрные комнаты, белая контрольная с огромным зеркалом, а склад — и вовсе как в рыбном порту. Огромный, холодный и бетонный. Пугающе ровный, режущий свет гротескно впивался в полки, а тени рубили комнату на куски, обращая в незаметную сеть для маленьких мотыльков. Бесконечные полки, полки, полки, а там, где нет полок — ящики со всяким барахлом, кажется, отобранным у учащихся при въезде. За спиной послышались другие шорохи — друг за другом спускались товарищи. Последним спрыгнул Джош, предварительно помогший самой маленькой соратнице приземлиться безболезненно. Смешно они смотрелись, усмехнулся тогда про себя Маркус — длинный не по возрасту, серьёзный, насупленный Джош и маленькая даже для себя Норт, похожая на комочек пламени. Впрочем, не до того сейчас было. Саймон подпёр незапертую дверь стулом на всякий случай, а маленький Манфред дал неслышную команду на обыск, и тут же сам приступил к исполнению вместе со всеми. Больше камер не было, а тишину соблюдать у них отлично получалось. Как крошечные мышки, девиантские руки лазали по полкам, старательно, не упуская ничего, разыскивая нужные баночки с красными яркими таблетками. Конечно, подумалось тогда — Камски не идиот, он был обязан сделать формулу, обратную тому, что в уколах. Напичкать этим выпускника перед выездом — и никто, никогда не сможет подтвердить то, что находилось в его крови. Информация усвоена, а весь тириум выводится сам собой, чего уж проще. Кровь вдруг вскипела на минуту от отвращения, а сам Маркус, роющийся по полкам, вновь задал себе вопрос — как, почему он оказался здесь? Почему всё выглядело так, будто директор только и ждал момента, когда сможет легитимно упрятать его сюда? Да, он знал такие слова, слишком уж много читал Конституцию для своего возраста. И всё же, почему? Разве он чем-то так радикально отличался от других детей? Мало ли других иногда ругаются матом для красного словца, критикуют его и водят дружбу с Коннором? Обида уколола под сердцем чёрной иглой, чёртов Коннор. И какая его муха укусила? Сперва дружить, а потом, как ни в чём не бывало, напасть с шокером? А после этого ещё и зареветь в три ручья, будто и не виноват, будто ничего не мог сделать. А может и правда не мог? Кто ж его теперь разберёт. Цепочка мыслей, тревожных и торопливых, как рабочие пчёлки, жужжала у Маркуса в голове, пока тот не переставал копошиться в лекарствах. Важно было ничего не упустить и при этом не навести бардак. Всё, совершенно всё должно стоять на своём месте. Пропажу не должны заметить, а это нетрудно, склад очень даже немаленький. Прячась в тенях, проворные руки Маркуса перерыли огромный стеллаж, уже заставляя понемногу впадать в отчаяние, как вдруг лампочкой вспыхнуло в голове понимание — оно! — Нашёл, нашёл! На этой полке! Сюда! — зашипел он сквозь полумрак склада, желая привлечь внимание друзей. В пальцы послушно скользнул пузырёк, на котором многозначительно и выразительно была заметна надпись «Эпиона-9». Явно выделялась из крошечного шрифта для предупреждений, способа применения и прочего-прочего. Это явно смахивало на пустые пузырьки, которые Маркус видел там, в общей печальной комнате. И теперь, когда друзья, поспешив на его зов, обступили в круг ладонь с трофейной склянкой, восхищённый и испуганный по-прежнему Саймон, вскрыв крышку и высыпав пару таблеток на руку, подтвердил. — Оно. Красные шарики, блестящие. На вкус…безвкусные. Ты посмотри только, их тут целый стеллаж до потолка, и правда хватит на всех! — Тогда набивайте карманы. Надо унести как можно больше, и так, чтобы никто не понял. Мне нельзя брать с собой, я пойду другим путём. — следовало сосредоточиться, напустить на себя тот вид, в который поверят, когда обнаружат его где-нибудь на другом этаже за проделкой. Придумать что-то дурацкое, пока другие заталкивают пластиковые скляночки везде, где только можно. Он отчётливо видел, как Джош рывком порвал подкладку на своей куртке, безмолвно велев паковать их туда, в синтепон. Как угодно, лишь бы принести как можно больше. Маркус поправлял за ними аккуратные ряды, выставлял недостающее из коробок под полками, а сам не переставал взволнованно, испуганно думать — как выкручиваться после того, как он закроет решётку? И только разум начал тоскливо смиряться с участью снова получить укол внеурочно, как вдруг шепотки и шорохи четырёх маленьких мышек нарушил чужой голос. — Эй? Вы чего тут делаете, вам сюда нельзя! — на счастье, этот голос тоже принадлежал ребёнку. Маркус испуганно бросил разноцветный взгляд туда, откуда он вдруг раздался, и только тогда, стоило попривыкнуть к темноте дальнего угла, зрение выделило из неё силуэт. Маленький темнокожий мальчик, от силы лет десяти, нерешительно вышел им навстречу, кое-как поправляя на голове смешную оранжевую кепку со значком кукурузы. Рукава его домашней рубашки были высоко закатаны, и прямо под ними были хорошо заметны пульсирующие, слишком толстые для такого тоненького тела сосуды. Он смотрел на вторженцев глазами оленёнка перед автомобильными фарами, и продолжал лепетать, — Откуда вы появились? Я тут один прячусь, потому что в коридорах монстры! Идите отсюда, я про вас всё расскажу! Вам нельзя тут быть, никак нельзя! Зачем вы берёте таблетки? Нет! — Слушай, ничего такого мы не делаем. — дипломатично попытался начать Маркус, уже было разинув рот для самой длинной лапши, которую только был способен повесить на чужие уши. Если испуганный мальчик их заложит, если запомнит — то конец придёт вообще всему, — Мы берём немножко, понимаешь, только для того, чтобы… — Джон! — да чтоб вас, подумалось тогда, должно быть, каждому члену отряда. Даже Саймону, который не думал такими категориями вообще. Новый голос, только теперь, ко всеобщему ужасу, взрослый, зазвенел в коридоре, слышимый через дверь лишь по одной причине — его владелец был до кошмарного близко. Чей-то торопливый шаг стукал снаружи в раздражённом волнении, кто-то из местных сотрудников, — Вот же мелкая гадина, а. Сказал же, подожди меня в коридоре, а нет, уже успел куда-то смыться. Я ж на минуту отошёл, твою мать, Джон! — Надо открывать, он же сейчас придёт на склад! — в ужасе зашептала Норт, бросая поспешные взгляды туда-сюда, как загнанная белка. Тревожный, липкий ужас подступал к горлу, лишая возможности думать по-обычному, — И если поймёт, что мы заперлись… — Хорошо. — Маркус пытался говорить спокойно, пусть и сам был испуган не меньше других. Оценивающе окинув взглядом маленького, как оказалось, Джона, он практически сразу осознал, что быстро с ним справится. Вопрос только в том, как себя поведёт сам Джон, каким бы ни был его крошечный темперамент, — Открывай. Все прячемся! Дальше всё полетело с не иначе как пугающей скоростью. Стоило Норт отодвинуть подрагивающими руками стул от дверной ручки, как все пятеро разлетелись по складу напуганными птенцами. Джош нырнул в небольшой шкафчик в дальнем конце склада. Саймон буквально в три ловких движения снова очутился в вентиляции, для конспирации не забыв прикрыть решётку. Норт, пользуясь своей комплекцией, приняла позу доски под нижней полкой стеллажа с краю. А Маркус, накрепко вцепившись обеими руками в маленького Джона, вместе с ним, преодолевая безмолвное сопротивление, закарабкался под рабочий стол, из тех, за которыми никогда не видно ноги сидящего. Одна рука накрепко залепила Джону рот, чтобы не закричал, а другая — прижала к себе так крепко, словно они друзья, что не виделись полжизни. Впрочем, посопротивлявшись, малыш впал в панику и замер, как игрушечный, лишь бы ничего не случилось. Только оленьи глазищи задавали тысячу немых вопросов сразу. Где-то там, за укрытием, в полумраке склада распахнулась дверь, и под её шум Маркус успел лишь шепнуть. — Помоги нам. Пожалуйста, Джон. Ни звука. И, словно вторя его шёпоту, взрослый зычный голос, принадлежащий одному из сотрудников Северного, снова зазвенел в опасной близости, да настолько, что к горлу подкатил ком сухого ужаса. Чужие туфли прошлись в сантиметре от лица Норт, которую из-за стола было отлично видно. Маркус торопливо заглянул Джону в глаза, и тот кивнул в ответ, будто внутри согласившись на им одним известную сделку. Обе руки послушно разжались, и мальчик вышел из темноты угла, с виноватым видом глядя на сотрудника, как если бы собирался долго-долго извиняться. — Господи, Джон, я тебе разве не сказал посидеть в коридоре, а? Что сложного-то? Ты что здесь забыл? — сотрудник скорее звучал устало и раздражённо, нежели разгневанно. Может быть, это и к лучшему, вертелось в голове Маркуса. Его взгляд не заострён ни на чём. Он не присматривается к деталям, только разыскивает мелкого. Что характерно, Джон поддержал легенду. — Простите, сэр. — он потупился, как перед родной мамой, и уставился в свою обувь, — По коридорам ходят монстры. Мне страшно там одному сидеть. Можно я тут подожду, пока вы придёте со снотворным? Я ничего не буду трогать, честно-честно. — Дьявол, а. Ладно, сиди уж, только чтобы отсюда — ни ногой. Будь моя воля, я бы просто взял снотворное с этих полок, но ты не смей. Его надо отметить у главврача. Я сейчас вернусь. Тьфу ты, дети, в коридоре ему страшно сидеть. Что за пацаны пошли? Сопровождая свою речь усталыми зевками и едва приметным кряхтением, мужчина покачал головой и, оставив Джона на попечение толстых стенок склада, вышел из комнаты, направившись куда-то прочь по коридору. Почти физически Маркус почувствовал, как огромный комок воздуха и ужаса спустился по горлу вниз и растворился где-то там, в желудке. Шорохи раздались одновременно в разных концах комнаты, его друзья покидали укрытия. Вынырнув из-за стола в считанные секунды, перво-наперво Маркус поспешил поблагодарить их нового сообщника, пускай и немного подневольного. Джон подрагивал, похоже, и правда опасаясь чего-то в коридорах корпуса. Впрочем, уколы у всех вызывают разные видения. У всех свои. — Спасибо, что не выдал. Мы сейчас уйдём, и тебя никто не накажет, — Маркус честно попытался ободрительно улыбнуться, взяв младшего товарища за оба плеча. Джон в ответ неловко почесал голову и залепетал, будто делясь своей тайной с мамой. — Я, знаешь, я не хотел сидеть в коридоре, там ходят монстры и плачет чужой мальчик. Я его просил не плакать, но он меня не услышал. В приоткрытой палате. Его только-только привели, он очень плакал. — несколько раз проглотив воздух, будто бы его теряя, Джон торопливо продолжил, явно зажигаясь любопытством, — А вы куда пойдёте? Можно мне с вами? Мне так страшно одному, я не хочу оставаться один опять… — Не говори ему. — голос Норт зазвенел рядом полушёпотом, подозрительным и даже немного едким. Она сразу будто ежом ощетинилась, только об этом подумав, — Он же мелкий, он сдаст. — И что теперь? Бросать его одного? — внутри как-то сразу же разгорелась сотня вопросов, что перебивали друг друга как-то непростительно часто. Мальчишка и правда маленький, всего ничего, а уже оказался здесь по какой-то причине, ещё и не может спокойно спать — мерещатся монстры в коридорах. Разве можно лишить его общества других таких же, которое почти на сто процентов сделает ему лучше? А если и правда расскажет? А впрочем, с чего бы им его опрашивать? Он разве как-то привлёк к себе внимание? Он ни в чём не виноват, нет никакого смысла его опрашивать. Маркус думал недолго прежде, чем принять решение, — Нет уж. Мы тебя одного не бросим. Слушай вот что. Мы хотим помочь другим детям, чтобы они перестали видеть монстров, понимаешь? И тебе поможем. Сегодня ты вернёшься к себе в палату, а кто-то из нас тебя заберёт туда, откуда мы пришли. В которой ты сидишь, Джон? — В семьдесят…десят. В семьдесят второй. — потупился неловко Джон, смущаясь будто бы своего предыдущего поведения, — Извините. Я никому не скажу, что вас видел. Мне очень стыдно. — Если хочешь нам помочь, я тебя попрошу кое-что сделать, ладно? — кажется, обошлось. Мальчишка и правда успокоился, перестав опасаться, что чужие дети что-нибудь сломают, а повесят это на него. Маркус делал так, как всегда срабатывало с ребятами помладше там, в мире снаружи. Как, например, когда в сына соседки нечаянно прилетел мяч, и тот заревел на всю улицу. Маркусу тогда пришлось откупаться большим спелым яблоком, которое он себе купил в лавке вдоль по улице. Здесь яблока не было и в помине, но жест, благодаря которому тебя слушают лучше, раскрывая глазищи и переставая плакать, работал как часы, — Сейчас мы вернёмся обратно, откуда пришли. Ты умеешь работать отвёрткой? Вот этой, в ящике для инструментов лежит. — Умею. — послушно закивал, кажется, и правда понимая всю ответственность, да и в принципе то, что он должен сделать. Чёрные глаза засверкали интересом, а сам он принялся так потешно переминаться с ноги на ногу от нетерпения, как будто в мультиках, — Надо за вами дверцу закрутить, да? Я смогу, я закручу. Никто не узнает. Я не скажу, пусть она не боится. — Молодец. Ты всё правильно понял. Жди нас вечером, мы поможем. Вентиляция послушно приняла в свои объятия всех четверых, позволяя пронаблюдать, как маленький Джон, пусть и не осознавая всю свою ответственность и важность, своими неловкими руками закручивает один винт за другим. Старается, вкручивая от локтя, всеми своими небольшими силами в исколотых руках. Маркус хорошо слышал, как мальчик закончил, как отложил отвёртку и сел на своё место, как если бы и не сходил с него. Как вернулся сотрудник со снотворным и забрал его с собой, уведя куда-то за руку. Куда? Бог его знает. Будет ли он видеть хорошие сны? Навряд ли, разве что сумеет хоть ненадолго отключиться. Впрочем, ни укрытие четверых девиантов, ни уж тем более любое вмешательство в работу склада, замечены не были. Оставалось только с чистой совестью вернуться обратно, стараясь при этом не греметь наворованными таблетками, которых, казалось, так много, что наверняка заметили бы утрату. Да только там, откуда их взяли, антидота со странным названием «Эпиона-9» было гораздо, гораздо больше. Не хватятся. Эти пузырьки теперь полностью принадлежат Иерихону, что бы сейчас ни называлось этим словом. Теперь им всем, пусть и не насовсем, но полегчает. И мальчику в бреду. И Люси, что билась об стену медленно и методично. И, в конце концов, его друзьям тоже станет легче, а их взгляды ненадолго станут живыми. Под сердцем пылал детский гнев, первородный и живой, неужели они все и правда заслужили жить так, скрываться, будто всамделишные преступники, как жуки по трубам лазать, лишь бы не дай Бог никто не нашёл? А за что? А почему? Только за то, что сделали что-то не так по мнению этого змея Камски? Ну нет, полыхало в груди огнём, пусть он катится. Маркус не совсем знал, что именно собирается делать дальше, но знал точно — на этом они не будут останавливаться. У него есть соратники, согласные ему помогать, и вместе они найдут способ сделать лучше. Шаг за шагом. День за днём. Он уверенно полз вдоль по широкой трубе, все четверо хранили испуганную тишину, даже как будто бы и не веря до конца, что и правда получилось то, что получилось. И именно поэтому в повисшей металлической тишине, нарушаемой лишь мерным гудением воздуха, вдруг стало так хорошо слышно чей-то незнакомый, но уж очень болезненный плач. Мальчишеский, пацанский, но совершенно испуганный, полный непонимания и отчаяния плач. Внутри засвербила тревога. Ёкнуло что-то, заставляя перемигнуться с товарищами и задать несколько немых вопросов. — Это из синих палат. Там раньше никого не было, по крайней мере, в этой. — и, заметив, что Маркус совершенно не понимающе вертит головой, будто котёнок, Саймон тут же поправился, сам себя одёрнув, — Ну, комнаты такие, где всё синее. Всего их три вида есть, чёрные, синие и красные. Они такие, чтобы разные эмоции поддерживать. Их всего где-то по четыре каждого вида. Моя палата чёрная, например. А этот путь ведёт в сороковую, там откручено. — Надо сходить. Чего он там так надрывается, может, помочь надо. Если раньше там никого не было, то это, наверное, новенький. Ему сейчас нужна помощь. — Всем не поможешь, Маркус. — покачал головой Джош, тут же сдвигая брови, как старший брат. Отсюда было отлично видно, как сильно его проняло волнение при мысли о том, что возвращение в убежище внезапно оказалось под вопросом, — Слышишь? Нам надо назад, мы загружены по самые уши. Ты рисковать всем походом собрался? Щас. — Не-а, не всем. — Маркус пытался говорить настолько решительно, насколько это было возможно вообще, находясь в вентиляционной трубе в пугающем гудящем затишье, — Идите назад. Я помню, как попасть в Иерихон. Отнесите им всё, что набрали, а я посмотрю, что там такое, и приду. — Может, я с тобой? — вспыхнула неслышно Норт. Кажется, волновалась ничуть не меньше других за нового друга и вожака такой неоспоримо важного похода. Прониклась быстро, как и всем. — Нет. Я сам. Идите домой и раздайте таблетки всем, кому надо. Я скоро приду. Ждите меня. С трудом, но согласия на то, чтобы разделиться, добиться удалось, и Маркус остался один, снова. Очень скоро приглушённые звуки ползания, шуршания и местами еле слышной болтовни притихли где-то посреди нигде, в бесконечных коридорах металла и темноты. Сделав над собой усилие и перебарывая тревогу, Маркус глубоко вдохнул и повернул направо. Туда, откуда доносился плач, туда, где сидел кто-то бесконечно одинокий, знать не зная, что навстречу идёт помощь. Спереди повеяло холодом, даже как-то неприлично сильно, будто прямо сейчас Маркус полз где-то над, например, моргом. Интересно, если здесь случались случаи смертности, то есть ли тут на самом деле морг? Должен же быть? А если так, то жгучий интерес однажды и туда приведёт, если узнать, как попасть туда через лабиринт. Как выглядят те, кто не выдержал испытания? До чего могут дойти опыты на тех, за кем никто не придёт? Здесь было кошмарно много сирот, да и просто детей из всяких разных интернатов, в которые сдают детей просто чтобы никогда не видеть. Камски обвил их скользкими ледяными узлами, ни на минуту не переставая изображать благодетеля, а СМИ и инвесторы плясали вокруг него. К горлу подкатила тошнота, омерзение и горячая злоба, которую было не остудить даже окружающему его холоду. Он не заслуживает ни кусочка того, как его превозносят повсюду за каждую подобранную сиротку. Лицемер, лжец и просто до ужаса бесчувственная сволочь, закрывшая их здесь, как диких зверей. Пальцы накрепко впились в вентиляционную решётку, ровно так, как этому учил Саймон. Надавили с разных уголков, и кусок металла послушно выскользнул из паза, позволяя затащить себя внутрь и полностью открыть проход. Маркус осторожно высунул голову. Комната это, сказать по чести, и правда была какой-то пугающе синей. Так, что непроизвольно расплывалось зрение. Язвительный синий, тот, который папа нередко называл электро-синий, из него здесь состояло совершенно всё. Постель, мебель, стены и потолок, даже, страшно сказать, освещение, которое резало тут всё на куски — каждый предмет, каждая деталь заставляла глаза болеть, а сознание — прибиваться к полу. Даже дышать тут было сложнее, чем везде, а сквозь вентиляцию просачивалась неприятная прохладца. И только лишь высунувшись подальше и сумев оглядеть комнатку без окон целиком, Маркус наконец-то обнаружил источник жутких звуков. На полу, точно посреди спальни, комочком сидел ещё один мальчик. Он съёжился от холода, спрятал голову в свои колени и так торопливо дышал, что в любой момент мог простудиться. Маркус хорошо понимал, что это за чувство. Когда открываешь глаза после целого букета кошмаров, рвущих тебя на части, и оказываешься посреди нигде. В темноте, пустоте, холоде и кромешном, свинцовом одиночестве. Наедине с тем, что тебе довелось увидеть. А самым интересным, пожалуй, было то, что этого мальчика Маркус знал. Это был сын командира охраны, с которым они вместе ходили в один класс по искусству. Имя его, к своему стыду, маленький Манфред не запомнил, только то, как этот мальчик старательно осваивал скрипку около большого панорамного окна. То, какие красивые звуки лились из-под тонкого смычка, порой сбиваясь и перепрыгивая на фальшивые нотки — он только учился. А теперь он здесь? Почему? — Эй? Привет. — в ответ на незнакомый голос откуда-то сверху мальчик дёрнулся, как будто ошпаренный кипятком, и отполз куда-то к дальней стене. Не понимал до конца, что происходит. Возможно, только сейчас сумел очнуться ото сна? Светлое лицо было напрочь зарёвано, а красные глаза едва ли могли нормально смотреть сквозь пелену. Каштановые волосы спутаны от беспокойного сна, а руки непроизвольно дрожали. Что же ты такое увидел, подумалось Маркусу, чтобы вот так перепугаться? — Я тебя знаю. Мы с тобой в один класс ходили. Как тебя зовут? — Мы..с тобой? — заплаканные глаза наконец попробовали сфокусироваться, и, кажется, у них наконец получилось. Мальчик вытер нос рукавом домашнего свитера, будто пытаясь перед чужаком показаться мужественнее, и представился, — Чарли. Чарли Аллен. Я правда не знаю, что случилось. Меня разбудили и повели в медпункт, просто так, без причины. Там укололи что-то, а проснулся я…не знаю. Наверное, минут пятнадцать назад. Приходил врач. Сказал, что придёт проведать меня утром, чтобы посмотреть на результат. Я не хочу один до утра сидеть. Не хочу. Мне страшно. Почему меня вдруг перевели? Я хорошо учусь, я не дерусь, я, я… — Не бойся ты. Иногда они переводят просто потому, что переводят. Меня тоже сюда так забросили, не поверишь. — Манфред протянул руку как можно дальше из вентиляции, пытаясь поздороваться, и разулыбался. Этот парень и правда оказался здесь ни за что. Просто по какой-то причине, от него не зависящей. Трудно в таких обстоятельствах сохранять спокойствие, — Очень приятно, Чарли Аллен. Я Маркус. Хочешь со мной? Я тебе всё потом объясню. — За тобой? То есть, в вентиляцию? — в блестящем взгляде Чарли засквозило недоверие, но даже отсюда было видно, что его хочется преодолеть. Кое-как он поднялся на ноги, подойдя к незваному гостю поближе, и с искренним любопытством накренил голову. — Ну, ты сам сказал, тебя до утра не хватятся. Залезай. Мы сегодня взяли таблетки, от которых становится лучше. И у нас их очень много. И тебе найдётся, чтобы рука не болела, и чтобы страшно не было. Идёт? — Маркус знать не знал, почему пытается заманить его с собой. Может, не желал бросать в одиночестве, отлично зная, насколько это состояние здесь губительно. Может, они оба устали от мерзкого синего освещения, а может быть и вовсе хотел, чтобы в загадочной комнате по имени Иерихон было больше тех, кто в ней нуждается. Важно было не это. Важно было то, что Чарли Аллен, пусть и переминаясь неуверенно с ноги на ногу, в итоге всё-таки залез на прикроватную тумбочку и, накрепко вцепившись в руку чужака, нырнул следом, в вентиляционные стальные шахты. Здесь было холодно, но, Маркус давал голову на отсечение, всяко приятнее глазам. Синий ад остался позади, позволив зрению Чарли наконец-то расслабиться, а впереди у них обоих был пусть и небольшой, но чрезвычайно важный триумф. — Смотрите! Смотрите, сколько! Тут в самом деле хватит на всех! — сложно было спутать выражение взгляда Саймона, в котором плескались сразу восторг, неверие и, должно быть, до сих пор нелепый заячий испуг, с чем-то другим. Когда Маркус вынырнул из люка, заодно и предупредив Чарли от случайного падения на гору матрасов, то первое, что он увидел — это множество глаз, обращённых к нему, точно тех же, что и в минуту, когда он впервые изложил свой план. Вот только была здесь одна очень критичная разница — теперь каждая пара глаз, прежде потерянная в полумраке, обрела настоящую надежду. Все они блестели, наполненные тем же восторженным ужасом, неужели и впрямь, неужели в самом деле станет легче? Маркус отлично видел, как Джош помогает какому-то малышу проглотить пару красных шариков. Как другие дети аккуратно уговаривают принять свою дозу Люси, постепенно теряющейся в пространстве. Как Норт, снова склонившись к магнитофону, вернула назад плавную, негромкую, текучую музыку. Комната оживала на глазах, даже, казалось бы, светлела, невзирая на то, что лампочки новые пока что найти не довелось. Словно маленькие подопечные доктора, они раздавали приятные наощупь красные шарики по чужим рукам и смотрели на то, как в чужих глазах вспыхивала надежда. Своими руками Маркус отдал две из них новоприбывшему Чарли, который, в свою очередь, торопливо и послушно проглотил их. — А без Маркуса бы не вышло. — негромко, но отчего-то заставив других себя послушать, заговорила маленькая Норт, пронзительным взглядом уставившись на своего, кажется, нового друга. Как если бы теперь он и правда окончательно стал своим всего-то за один поход куда-то, куда никто прежде не совал носа. Его приняли. Его мнение отныне здесь будут уважать и ценить, а он, в свою очередь, станет частью этого сопливого, плачущего от горя, но отчего-то полного больших надежд места. Норт глядела внимательно, перебирая в руках какой-то предмет, не особо различимый в полумраке лампы, — Он это придумал и нас за собой повёл. Его благодарить надо. Все послушно притихли, обратив на него взгляды, как будто ждали чего-то. Смотрели на него так странно и непонятно. С восхищением и даже, как это называют старшие, трепетом. Они в своих воспалённых уколами головах сделали из этого похода подвиг. Быть может, Маркус многого не знал о жизни здесь. Не знал ещё в полной мере, почему это так сильно их восхищает. Почему бесконечные любопытные взгляды разного пола, возраста и степени покалеченности сейчас видят в нём героя. Но умная бритая голова догадывалась — от него ждут слова. И Маркус заговорил. — Знаете, я когда сюда шёл, я думал, что найду тут тех, кто ответит на мои вопросы. Думал, что вы, девианты, другие. — он вспрыгнул на небольшую сцену, как будто на свою собственную трибуну. Пыль взлетела под ботинками, а разношёрстная публика тревожно собиралась вокруг, внимательно рассматривая его, каждую деталь выглядывая, — Но теперь, когда я на вас смотрю, я понимаю, что змеюка, которая смеет называть себя мистером Камски, зашла слишком далеко. Этого человека должны посадить за решётку. Плевать, чем он тут занимается, плевать я хотел, в какого Бога он играет с нами. Все из нас, даже те, кто и правда вёл себя паршиво, не заслуживают такого отношения. Пусть с его точки зрения мы ещё малявки — но мы люди, и мы ничем не хуже тех детей, что остались снаружи. У нас есть мечты, у нас есть надежды, у нас есть, в конце концов, долбаные права! На жизнь и свободу. И знаете что? Я готов за эти права побороться. Вы со мной? И меньше всего он ждал услышать неуверенные, ещё не такие громкие, как можно было бы, но совершенно искренние и живые возгласы согласия. Другие дети смотрели на Маркуса с надеждой и очарованностью, и, кажется, только что он поселил в них первые силы на борьбу. Больше это место не будет просто комнатой, где можно плакать и искать утешения в темноте наощупь. Маркус хорошо видел Норт, стоящую в первых рядах, а та, будто зная, что так будет, с ободрительной улыбкой бросила ему в руку предмет, который нарыла себе в складском помещении. Кажется, его отобрали у кого-то при заезде, ещё бы — ведь это был баллончик, в котором пряталось больше половины красной аэрозольной краски. В голове мгновенно вспыхнула идея о своём первом вандальном рисунке, по крайней мере, на территории этой школы. Чувствуя на своей солнечной коже поддержку этих причудливых бледных детей, измученных корпусом, чувствуя их холодные прикосновения и попытки обнять, он торопливо прорвался сквозь эту умильную, неуверенную толпу, похожую на загнанных в угол зверушек, и деловито встряхнул баллон прямо перед самой широкой стеной. Медленно, тщательно и очень уверенно рука повела красную полосу там, где следовало ей находиться. Один завиток за другим. Буквы вырисовывались грубые, местами растекались мелкими каплями, но были как-то непростительно красивы именно тем, что появились сейчас. В них плескалась энергия, жизнь и тепло. Маленький Маркус, светясь изнутри проснувшейся уверенностью, силой и любовью всё здесь исправить, закончил своё художество, довольно ловя от зрителей восхищённые вздохи навроде «ого-о!». На самой широкой стене, снова яркое и горячее, красовалось слово «Иерихон». Окутанный ласковым вниманием других детей, он покосился на потрёпанное фортепиано, с которого на комнату глядел портрет незнакомого мальчика с длинными дредами. И почему-то Маркусу казалось, что этот мальчик, кем бы он ни был, смотрел в ответ с одобрением.