Частный пансионат имени Э. Камски

— Эй, Лютер? Слышишь меня? Ужинать надо, просыпайся. Давай-давай. Сине-серая пелена не желала отпускать так сразу, как будто всё вокруг покрылось беспощадной каменистой липкой коркой, пригвоздившей к полу всё — мебель, светильники, лениво играющие тени от камина, даже веки к глазам. Голова гудела — так давно не было, он уже и не помнил, как давно в последний раз вообще чувствовал боль такого рода. Она даже в какой-то степени оживляла его, заставляя чувствовать хоть что-то, кроме глухой пустоты. Непростительно давно, на самом-то деле, это было в последний раз. Лютер Торрес, чувствуя себя не иначе как приклеенным к дивану в гостиной, приложил все усилия, чтобы вынырнуть из тенет пустого сизого сна. — Лютер? Давай, я вижу, что ты не спишь. Я на всех ужин сделала. — Сейчас. Запах чего-то вкусного, мясного и томатного в переплетении, пополз в ноздри и уверенным толчком попытался разбудить мозг. Как будто он снова ребёнок, он снова где-то в далёком жарком доме, а впереди предстоит беззаботный день. Он едва ли узнавал свой голос в последнее время, но всё равно послушно заставил себя разлепить веки и подняться. Сознание, пусть и не до конца ещё живое, подсказало — нет, ты не в том доме, который тебе видится, но когда новенькая просит, пренебрегать нельзя. Затянутые пеленой и липким мерзким сном, схожим с грибной слизью, глаза открылись, и первым, что сумели они ухватить, была именно она. Новенькая. Кэра. Сколько времени прошло с момента её прибытия, он не считал, но не так уж и много. Кажется, где-то с неделю, как она и её крошечная сестра тут. Раньше Лютер считал дни по тому, сколько осталось до будущего укола, а теперь почему-то перестало получаться. Память сбивалась, ровная сеть сознания местами рвалась, а порой, в самые опасные моменты, всплывало что-то и вовсе другое. Мысли, воспоминания. Что-то, о чём он предпочитал не думать уже долгие годы, даже для своих шестнадцати. Возвращался образ тёплого дома, в который по утрам било солнце, а в маленьком дворе снаружи росло манговое дерево. Казалось ведь, что Лютер почти что о нём забыл, а теперь снова что-то изменилось. В глазах вдруг потеплело, один только вид этой девочки, если честно, как будто источал тепло в неприлично холодном доме. Да, здесь горел камин, и отопление было тогда, когда нужно, но уже очень давно Лютер не помнил, было ли тут и правда когда-нибудь по-настоящему тепло. Кэра сидела напротив, ютясь своей тонкой фигуркой в огромном чужом кресле, а на журнальном столике и впрямь оказалась тарелка с горячей едой. Боже. Она сделала спагетти, даже фарш нашла в холодильнике Златко. Привычным такое уж точно не было, что для Лютера, что и для самого хозяина пыточного дома, и, надо признаться, за такой подход он пару раз её хвалил. Трепал за щёку, будто куколку, и приговаривал: «С любовью кормишь, как будто у меня есть дочка». Впрочем, всякий раз кидая на неё взгляд, Лютер отлично понимал, что нет внутри этой несчастной никакой любви — всё, что в ней есть, она отдавала девочке. Маленькой, которая с момента, как они угодили в эту кровавую яму, сидит в одиночной комнате под замком. Лютер о её судьбе не знал, страшно сказать, знал только сам хозяин пугающего дома посреди леса. Только он имел право к ней заходить, и уж тем более, только он знал, что с ней будет потом. Пусть и говорил, что оставит здесь их обеих, и верить в это хотелось, да только Лютер глубоко под кожей чувствовал рвущее чувство отчаяния при одной мысли об этом. Алиса, маленькая кроткая Алиса, которая не побоялась заступиться за сестру даже в страшной опасности, для Златко — лишь большая пачка денег, которую можно выручить за неё у нужных людей. Как скоро он соблазнится такой ценой, при условии, что заплатить придётся лишь очередным обещанием? Неизвестно было. Прошло где-то полторы минуты, за которые Лютер кое-как распрямился, ощущая, насколько сильно ломит всё тело, и ещё половина — на то, чтобы сфокусировать на новенькой взгляд. Ужас какой, скомканно промелькнула мысль. Она хорошая, разве с хорошими должно такое происходить. И, если попробовать вспомнить, то какими прежде были те, другие, сидящие в клетке? Кем они были? Когда? Как давно? Неужели и правда так было всегда, неужели так навсегда и останется? Лютер пытался, но каждая попытка вспомнить давалась с кошмарным трудом. Воспоминания выковыривались ржавым крюком, неровно и больно. Кэра в ответ лишь чуть грустно усмехнулась, пряча глаза под длинными русыми прядями и делая вид, что ей всё нипочём. Не сдаётся, верит ещё во что-то. Другие уже перестали, и Лютер тоже. — Что глядишь на меня? Ешь давай. Тебя Златко хотел видеть, минут через десять, так что правда, тебе лучше не тормозить. Ребята из клетки, вон, быстро всё съели. В пальцы скользнуло тепло тарелки, а непонятный, но откуда-то знакомый вкус пронизал губы и язык тонкими ниточками. Проскользил в горло вместе с длинными макаронами, чуть обжигая, но не настолько, чтобы это было важно. Едва заметный жар побежал по телу, отдаваясь в кончиках пальцев, а мысли в голове, пусть и не сразу, но начали принимать форму. Пустой гостиный зал выглядел почти как живой — Кэра затопила камин, да и сама она, переодевшись в то, что ей выдали здесь, выглядела внезапно более по-человечески, нежели в белоснежной пансионатской форме. Сама тоненькая, как фарфоровая, с аккуратным кукольным лицом. Укуталась в потрёпанную рубашку синего цвета, в мелкую клетку, что была ей неприлично велика, и узкие джинсы, в которых сюда когда-то попала Химера — она, помнится, была из девиантов. Сердце укололо болью, вспоминать о том, как все из них здесь оказались, к сожалению, у Лютера получалось. А ещё Кэра сегодня не собрала волосы, они кротко, приятно поблескивали на плечах, спускаясь по ним, как будто нити тёмного русого шёлка. Красивая, как с открыток, которые Лютер видел, но не был уверен, когда именно. В прошлой жизни, наверное. Глупость какая, что ещё за прошлая жизнь, что вообще было прежде? Он не задавался этими вопросами, кажется, уже три года, с того дня, как Златко повысил дозировку и, больше того, сделал её регулярной. Где-то с тех пор всё и стёрлось, замаралось синим туманом, блуждая в котором куда проще отлавливать других несчастных и тащить их сюда, завлекая свободой. Как будто и не было раньше ничего, как будто он всегда был такой, здоровенный и послушный, делающий свои обязанности и иногда, очень редко, приводящий новичков в эту большую вьетнамскую ловушку. Лютер не был уверен почему, но смотреть на свою собеседницу долго не мог — вина пожирала изнутри, заставляя чуть ли не на потолок запрыгивать. Лупил бы стены, да нельзя, Златко услышит. Отлупит самого. — Спасибо тебе. Вкусно очень, меня так давно не кормили, — пробурчал он себе в нос, даже до отвращения виновато, будто пытаясь сбежать от её прозрачного, родникового взгляда. — Хорошо, если так. Я их дома часто делала, из чего придётся. Алиса любила, говорила, что чувствует себя итальянкой. — и снова эта кошмарная, раздавливающая полуулыбка. Кэра прямо сейчас сидит и вспоминает жизнь, от которой, казалось, хотела убежать. Тянется к болезненным воспоминаниям, понимая, что лучше них уже ничего не будет. По крайней мере, в той жизни у неё и правда была сестра, которая могла похвалить её или поделиться секретом. Или как там бывает, когда у тебя есть младшие? Лютер не знал. А теперь о судьбе крошки Кэра не ведала, умея лишь теряться в догадках, которыми даже поделиться было не с кем, ведь никому не было должного доверия. Вроде даже улыбалась, что Лютеру, что другим, из клетки, но только потому, что не желала зла. Внутри, в голосе не звучало ничего, кроме глухой пустоты и потерянности, — Нет, серьёзно, поторопись. Он будет сердиться, если не придёшь, сам знаешь. Опаздывать было нельзя, никогда нельзя. Сколько Лютер помнил хоть что-нибудь, происходящее здесь за годы, опоздание ни в какой раз не прощалось. Златко сильно ругался за любое промедление, и тем сильнее ему была, кажется, симпатична Кэра. Она была как-то пугающе исполнительна. Готовила. Убирала. Помогала ему в кабинете врача, подавая инструменты и, что характерно, систематически колола уколы самому Лютеру — последнее стало странной традицией, очень уж Златко прельщала идея взрастить из неё помощницу. И почти всегда молчала, убегая от попыток поговорить и находясь где-то внутри, себе на уме. Нутро аж переворачивалось от того, как тянулось к ней и как желало отмотать время, чтобы никогда не заговаривать с ней и не разрушать её жизнь на корню. Неуверенные ноги подняли тело вверх, и тут же уронили назад, на диван — от странного чувства неожиданности, какое же оно вдруг тяжёлое. Это было странно. Обычно Лютер даже и не чувствовал толком свои движения, даже если налетал плечом на косяк двери, боли не ощущал. А что же теперь? Будто бы всё вокруг изо дня в день становилось чуть чувствительнее, и только что ему удалось впервые уловить полноценный вес своего тела — а Лютер, надо признаться, для своих шестнадцати лет был как-то неприлично огромен. Хотя бы потому, что от статичного одиночества только и оставалось, что тренироваться, желая сбежать от свистящей синей пустоты в башке. Оказывается, мышцы такие тяжёлые. И почему он раньше не замечал? Почему в последнее время он в принципе замечает куда больше вещей, чем прежде? Лютер не знал, он просто повторно заставил себя встать на ноги и, на глазах озадаченной Кэры, поплёлся на верхний этаж. Если вызывают, то надо идти, опираясь на тепло, наверное, самых вкусных в его жизни спагетти. Забота Кэры работала. От неё всё было иначе. — Да, заходи, заходи. — кажется, прямо сейчас Златко разговаривал по телефону. В таком положении доводилось находить его слишком часто, хотя бы потому, что те ребята, что сидели за прутьями решётки там, далеко, были не единственными, кто прошёл через этот дом. Лютер хорошо знал, в чём причина — исследования Златко, которые он хотел однажды продать каким-нибудь военным, а потом бежать из страны, сейчас никто не спонсировал. И именно поэтому тех, кто был моложе всех, легче всего для него было отправить на сторону — а дети в этом кошмарном мире всегда будут в большой цене. Большие деньги — продвижение исследования, как водится, а сколько душ навсегда останется в плену его жадности, одному Богу известно. Кошмарный перевалочный пункт не останавливался ни на день, вот и сейчас, кажется, его хозяин с кем-то договаривался, даже не желая отвлекаться на Лютера. Оно и не странно, уже давно юный Торрес стал для него не больше, чем мебелью. О нём не надо заботиться, надо только отдавать команды, а тот будет послушно их исполнять, окутанный синей пеленой пустоты и потерянности. Он будет слушаться, как слушался годы до этого, что ему помешает? Лютер не человек, он мебель, функциональный слуга. Голова вдруг беспощадно заныла, разрезая память странными образами, а самое главное, вопросом — как давно они вообще знакомы, почему они здесь живут? Лютер родился здесь, а если да, то от кого? Или, быть может, всё было вообще не так? Златко жестом указал ему следовать за собой, где-то в своих сумрачных мыслях уже что-то считая и подбирая то, что сказать таинственному человеку со стороны, — Нет уж, об этом даже речь не идёт. Смотри, какой у нас расклад. Мелкой осталось несколько дней поколоть уколы, и она сломается. Уж не знаю, кто её воспитывал, но упрямая она, как баран — в таком виде отдать не могу. Фотографии я тебе прислал, ты вроде как одобрил её. Значит, ещё дня три подождёшь, небось ничего не отвалится. А старшую я с тобой даже обсуждать не хочу, я её не продаю, она моя. Воздух как будто на секунду сбился в лёгких в гнилой затхлый ком от осознания того, что он слишком хорошо понимает, о ком Златко сейчас говорит. Где-то рядом он звенел ключами, отпирая небольшую незаметную дверь в своём кабинете, что обычно спрятана за высокой тумбочкой, прихватывал заветную синюю склянку и небольшой шприц, почёсывал бороду и уже вовсю кокетничал со своим собеседником о цене. Цифры бодро летели мимо головы, и даже когда дверь открылась, картинка не сразу сложилась перед Лютером от внезапно нахлынувшего, кошмарного, ледяного испуга. Он слишком давно не боялся ни за кого, даже за себя, и теперь это ощущалось куда сильнее. За дверью пряталась крошечная бетонная комнатка, в которой место нашлось только двум вещам — высокой капельнице с оборудованием для показателей тела и белой кровати, на которой прятался маленький секретный пациент. Заветной тонкой фигурки толком не было видно из-под тяжёлого ватного одеяла, где она спряталась, к в пещере, но сомнениям ни на секунду не нашлось места в голове — Алиса. Враждебные беличьи глаза выглядывали из темноты под одеялом, опаливая обоих такой жгучей ненавистью и страхом, на которые, казалось, не способна маленькая девочка. Златко в ответ лишь деланно улыбнулся, как если бы иронизировал над ней. Снисходительно и гадко, глядя на неё, как на бешеного зверька. Щелчком пальцев он поманил Лютера к себе и, наконец, повесил трубку, отрезав собеседника от кошмарного дома в лесу. — Ну что, маленькая? Не пора ли укол ставить? Ты уж меня прости, но ты всё ещё слишком непокорная, чтобы мы это прекратили, понимаешь? Ты должна быть спокойной, чтобы выйти отсюда, и ничему не сопротивляться. Так-с, где тут у нас катетер? — всякий раз, когда Златко говорил с детьми, он искусственно завышал голос на пару тонов, пытаясь казаться добрее, чем есть. Больше того, отлично зная, что это не сработает, ведь Алиса понимает, что находится в плену. Тошнота подкатила к глотке омерзением и злобой, перед глазами замелькали второпях алые вспышки звёзд. Что-то творилось с его телом и разумом с того дня, как появились эти двое. С того дня, как Кэре поручили ставить ему ежедневные уколы. Кажется, она и впрямь говорила, что хочет в будущем стать медиком? Как бы то ни было, следующим щелчком Златко понизил тон, тут же грубо приказав своей ручной мебели, — Держи ей ноги, чтоб не брыкалась. Я на неё дохрена доз извёл, работая в одиночку. Пинается, как бешеная, из рук выбивает. Алиса сопротивлялась. Не сказала ни одного слова, объявив похитителю злостный бойкот, брыкалась обеими ногами, размахивала тонкими ручками и даже пыталась кусаться — да толку против двоих здоровых мужчин было мало. Заветная синяя жидкость послушно побежала по трубке капельницы, уже через три секунды пробравшись мучительным холодом в вену. Лютер сжался где-то внутри, прекрасно понимая, что будет чувствовать девочка ближайшие несколько часов. Как быстро утратит сознание, какие увидит ужасные сны, сотканные из худшего, что есть в её мыслях. Как место укола будет болеть и жечь ещё два часа уж точно. И как рано или поздно, проводя регулярно такие процедуры, Златко получит нужную реакцию. Алису окутает тем же синим туманом пустоты и послушания, а любая воля внутри угаснет. И тогда…а что тогда? Тогда она в тот же день отправится наружу, в тёмную машину клиента Златко, и больше никогда не увидит счастливой жизни. Игрушечный лисёнок с постели девочки смотрел на Лютера разочарованными пустыми глазами, а голова начинала болеть всё сильнее. Дверь за ними заперлась, а ключ послушно жалобно звякнул в стеллаже с физраствором, за пакетами. — Всё, топай. Понадобишься вечером, не мозоль глаза. — и, бросив шприц в сливную раковину, он вдруг покосился на Лютера, окидывая его подозрительным взглядом, будто пытаясь выцепить больное место. В данный момент таким была голова, — Странный ты какой-то сегодня. На территорию школы больше не возвращайся, потом надо будет поднять тебе дозу. Нехорошо это, если у тебя резистентность вырабатывается. Нехорошо, нехорошо. Златко ушёл. Отправился на свою основную работу, оставив включенными камеры наблюдения и бросив своих подопечных на попечение самим себе. К моменту, когда Лютера наконец окончательно отпустили, стало совсем паршиво. Такое случалось с ним в последние дня четыре, но сегодня отчего-то было хуже прежнего. Голову свело болью и закружило так, как никогда раньше, предметы вокруг были настолько чёткими, что он мог рассмотреть каждую трещинку в туалетной плитке, когда влетел туда, чтобы хоть ненадолго спрятаться. А, к чёрту, у него даже тут были камеры, ещё бы. Лютер слишком хорошо знал привычки и правила, что появились в этом доме неспроста — Златко любит контролировать. Сам факт власти над кем-то, кто слабее его, ходит по струнке и заглядывает в рот, дарил ему какую-то уродливую форму блаженства. Он даже порой становился добрее и ласковее к самым послушным, как, например, к парнишке по имени Сэм. Ему разрешили сегодня принять ванну, чем он и занимался в соседнем помещении уже почти три часа. Он попал сюда раньше прочих, и очень быстро его голова разлетелась в щепки от того, сколько внимания было сконцентрировано на нём. У Сэма не хватало ноги — пришлось ампутировать в местных условиях, ведь тогда транквилизатор работал много хуже и имел значительно более непредсказуемые последствия. В каком-то смысле всем остальным повезло больше, чем Сэму, который настолько погряз в идее послушания и следованию алгоритмам, что в свои семнадцать почти позабыл другие слова. Помещение для купания было рядом, через покрытую плиткой небольшую арочку, и через голое зеркало Лютер мог видеть его — бледного, с выпадающими чёрными волосами, когда-то смешно постриженными под горшок, с пустыми глазами и сидящего в уже давно остывшей воде. Кажется, он даже что-то говорил себе под нос, впившись глазами в серо-голубую плитку ванной. Ноги снова начала сводить непослушная дрожь, и Лютер в попытке устоять на них схватился мокрыми пальцами за раковину. Один спазм, второй — и когда-то очаровательный тёплый ужин вывернулся наружу, окрашенный в уродливый синий цвет. Свалился в раковину безобразной массой полупереваренных макарон, расплескав повсюду синие брызги. А потом ещё раз, и ещё. Тонкая голубая слюна непослушно стекала изо рта струёй, а стоило только оттянуть пальцем нижнюю губу, словно зачарованный, как открылась ещё и пелена на зубах точно такого же цвета. Что-то прямо сейчас творилось в его теле, как будто оно насильно чистило себя. Сколько там внутри было этого непонятно чего, там сейчас что, всё внутри выкрашено в этот чёртов цвет? Из горла пошла пустая вода, мутная, синяя, она разлеталась брызгами по светлому кафелю, а зрение отчего-то стало настолько чётким, как будто пространство вокруг вот-вот начнёт резаться на пиксели. Он толком и не услышал, как дверь приоткрылась, и внутрь ванной, видимо, на посторонние звуки, проникла Кэра. Пожалуй, перед ней он меньше всего хотел бы так выглядеть, но теперь бежать было некуда. Таким он перед новенькой и предстал — слабым, заблёванным, в окружении синего, дерьмово пахнущего кошмара, и с настолько испуганными глазами, словно он увидел загробную жизнь. На секунду, что затянулась в вечность, кажется, установилась тишина. — Не-а, так не пойдёт. Давай я тебя усажу на пол, у тебя же колени дрожат. Ну-ну, не волнуйся, сейчас уже станет полегче. — она говорила с ним так спокойно и так по-матерински, как будто и не смутилась толком ничего. Практически сразу укол стыда перед ней куда-то исчез под заботливыми руками, когда Кэра бережно коснулась его, помогая сесть на пол. Какие же у неё были тёплые руки, или это просто самого Лютера стало колотить от холода? В любом случае, он послушно, будто малое дитя, сполз на пол, позволяя за собой ухаживать. Почувствовал, как сухим полотенцем она промокнула лоб от холодного пота, как принесла воды с просьбой промыть желудок и горло хоть как-нибудь. Впрочем, помогло мало — вода тут же вышла обратно, только уже отвратительно синяя, — Так, не получается. Подожди меня тут, ничего не делай. Я сбегаю наверх, в операционную, пока Златко там нет. Может, найду что-то от рвоты. — Кэра! — то, как её имя вырвалось сквозь кашель, вышло как-то неожиданно громко. Лютер захрипел, аж подпрыгнув чуть от своего настоящего голоса, громкого и зычного, и совершенно точно привлёк её острое внимание, — Пожалуйста. Не кради у него ничего. Это пройдёт. Правда, пройдёт. Неважно. Важно не это, Кэра. Надо как-то сделать, чтобы вы сбежали, я помогу, Кэра. — Ты уж прости меня за такой вопрос. — она прищурилась ненадолго, а потухший взгляд выглядел как-то совершенно безнадёжно. Ей и без того было трудно держаться, не то что надеяться на какой-то побег, — Но ты уже один раз завёл нас в ловушку. Почему я должна тебе верить? — Потому что, — кое-как Лютер сглотнул непрошеную синюю слюну. Лицо Кэры, подсвеченное кварцевым светильником ванной, вдруг стало кошмарно, чудовищно чётким. Он видел каждую неприметную веснушку, а их было всего три-четыре. Видел погрызенные от волнения и одиночества губы, вплоть до трещинки. Видел, как она смотрит, без всякой надежды, только со слепым сочувствием. Чёрт, она добрая. Она кошмарно добрая, раз помогает ему. Ещё сглотнул, и ещё, и только потом чётко проговорил, не отводя взгляда от её светлого лица, — Я знаю, где Алиса. То, что Златко в обычной своей жизни был главным врачом в Северном корпусе, было одновременно и хорошо и чудовищно. С одной стороны, сейчас у них есть немного времени до его возвращения, чтобы хоть что-нибудь суметь сделать. Лютер не был уверен, что — голова всё ещё паршиво соображала, внутри гнездился только страх от понимания, что если он отпустит девочек на свободу, его самого либо убьют, либо изобьют так сильно, что останется только снова всё забыть. Златко был авторитетен. С ним нельзя было не считаться. С другой стороны, прямо сейчас он наверняка испытывает синюю дрянь, пусть и с немного другими свойствами, ту, что делает Камски, на беззащитных детях из Северного. Мир вдруг стал казаться Лютеру огромным, а этот дом — таким омерзительно тесным. Будто бы здесь собрались все стоны, вопли, мерзкие запахи и звуки, вся кровь и вся боль в виде уродливого концентрата, и все здесь ходили в ней по колено. Всего было слишком много, от всего хотелось просто бежать. Исчезнуть куда-нибудь, просто раствориться, вникуда, от всего подальше. Но перед тем, как это случится, перед тем, как пустая и бессмысленная жизнь в виде живой мебели закончится тем или иным образом, нужно сделать так, чтобы девочки получили хоть что-то. Хотя бы мизерный шанс на свободу. Именно этим он руководствовался, когда проник своей мощной рукой в шкафчик с физраствором и вытащил из бесконечных пакетов крошечный ключ. Когда отодвинул с лёгкостью лишнюю тумбочку, когда дал Кэре открыть дверь и ворваться внутрь малюсенькой бетонной комнаты, пропахшей лекарствами насквозь. Когда увидел, как в светлых глазах выступили слёзы. — Алиса? — шепнула она в воздух, не до конца понимая, почему нет ответа. Взгляд медленно переместился на капельницу, и где-то внутри головы Кэры быстро сложилась мозаика. Один рывок, убравший одеяло в сторону, и вот уже она бережно достаёт катетер из драгоценной ручки, на которой в месте укола уже красовались заветные вспухшие синие вены. Ведомый любопытством, Лютер взглянул на собственные руки, и вдруг обнаружил, что у него самого выпирающие сосуды уменьшились почти вдвое с момента, как неделю назад на них обратила внимание как раз-таки маленькая Алиса. Он не знал, что происходит, но больше так жить не мог уже физически, а от мысли о том, что он сделал с другими, и вовсе тянуло исчезнуть. Безмолвно послушавшись взгляда Кэры, он взял малышку на руки — такая лёгкая, худенькая, истощённая, ведь регулярно бастовала и отбрыкивалась даже от еды. Может, и хорошо, что сейчас она без сознания, ведь так, по крайней мере, она позволит нести себя на руках? — К…Кэра. — пока они спускались второпях из операционной к главному выходу, что вёл на улицу, Лютер кое-как снова заговорил он через слюну, которая в этот раз нашла выход в безобразном плевке на полу, настолько её было много, что аж сглотнуть не вышло, — Внешняя дверь на замке. Ключа нет, но я могу его сорвать. Как только открою, бегите. Только…прости, сейчас скажу. Только там, в лесу, ты там будешь не одна. Там патрули, охрана ходит по лесной зоне вокруг школы. Ты умеешь быть тихой? Умеешь. Знаю. Добралась же досюда как-то. А мы тут разберёмся. — Нельзя одним. — она вдруг покачала головой так взволнованно, тут же перенимая его волну и ощущения. Добрая и тёплая, но строгая, и с ней тоже не выйдет не считаться, — Надо освободить остальных. Не оставить же их тут, правда? В клетке, как животных. Куда им деваться? — Я не знаю. Я правда не знаю, Кэра. Главное, чтобы вы ушли. Я виноват перед вами. Я не знаю. Что со мной вообще такое? Чёрт, где лом, лежал же в прихожей. Я сорву замок, а ты тогда открой клетку с другими. Не знаю, куда они побегут, но куда-то, наверное. Иди. Поиски лома заняли меньше минуты, равно как и торопливый рывок Кэры к противоположной двери — той, что ведёт ко входу в тоннели под школой. Рядом с ней и гнездилась клетка с невольными мучениками, которую та распахнула без тени сомнений. Склонилась к ним, тихо спросив, все ли могут идти. Попросила старшего из них, Ирвинга, с рваным ирокезом, сходить за Сэмом в ванную. А сама снова прильнула к Алисе, в сотый раз подряд осматривая её на кожаном диване в центре комнаты — там, где за ними обеими захлопнулась мышеловка целую мучительную неделю назад. Сам же Лютер, чем больше взглядов кидал на них обеих, таких друг в друге замкнутых и закрытых, таких нежных и готовых помочь, почему-то только сильнее сходил, кажется, с ума. Синие мухи торопливо летали перед глазами, дрянь выходила слюной в кошмарных количествах, казалось, что дышать скоро станет нечем. Перед глазами встала узкая деревянная дверца кладовой для инструментов — и Лютер пнул её изо всех сил, да так, что она треснула и сорвалась с одной петли. Под сердцем что-то забурлило, словно всё тело было наполнено ужасными синими пузырями, грозящимися разорвать его на части. Тревога зашкалила, добираясь заревом до потолка, когда за дверцей оказались-таки инструменты, а среди них — заветный лом. Одно движение, чтобы вставить его в замок. Один резкий рывок. — Ах вот вы где, маленькие? — от этого голоса сердце ушло в пятки, наверное, у всех сразу. Златко, от которого они так старательно бежали через дверь, ведущую в лес, за ней же и стоял. Больше того, стоял уже с минуту, точно зная, что сейчас увидит, когда его непослушные подопечные откроют дверь. Златко звучал кошмарно. Кошмарно спокойно, как будто ничего ужасного вокруг и не происходило, а вокруг него — просто сбежавшие из вольера бабочки, снующие по квартире. Цокнул языком несколько раз, приковав хищный взгляд к девочкам, что оказались у Лютера за спиной, на мерзком кожаном диване, — Решили предать меня? Кэра-Кэра, ай-яй-яй. А я на тебя такие надежды возлагал. А, впрочем, к чёрту сантименты, правда? Ты ведь никогда не умела слушаться, правда? Вот поэтому ты такая — одинокая, упрямая и без семьи. Что? Что смотришь? Он вошёл в дом широким свирепым шагом, отодвинув Лютера с дороги, словно тот и правда всамделишная мебель. По привычке, не обратив внимания даже на состояние своего слуги, выходящее за любые рамки. Лютер хорошо видел, как уродливая тень в красной рубашке, сальная и мерзкая, с коричневыми остатками крови под ногтями и нравом хищника, играющего с добычей перед смертью, уверенно идёт на девочек. Как Кэра закрывает младшую собой, как в глазах, только недавно заискривших надеждой, теперь сквозит животный ужас перед последствиями их дерзости. Златко приблизился, бросая взгляды на каждого из них, кто попадался, но по итогу всё равно возвращаясь к своей главной и самой лелейной жертве. Даже не Кэре. А Алисе, что до сих пор не сумела прийти в сознание там, за её спиной, такая маленькая на таком огромном диване. Он ведь даже не видит в ней человека, живого ребёнка, что даже во сне не отпускает свою любимую игрушку-лисичку. Он видит в ней лишь живую кучу денег, которая совсем скоро появится и грозится ускользнуть из рук. Что-то острое вдруг пронзило вспышкой память, из ниоткуда запахло свежим манго, чьими-то сладкими цветочными духами, как если бы шеи и лица коснулся мягкий поцелуй припекающего солнца. Воспоминания ломились в голову, грозясь снести синий барьер с треском. Бешенство и злоба поднимались всё выше и выше, начиная затапливать мозг — Златко не имел никакого права удерживать здесь никого из них. Да пропади они все пропадом. Гори пламенем вся эта школа, все эти белые воротнички от формы, бадминтон, стриженные газоны. Гори синим лечебным огнём сукин сын Камски и все, кто причастен. Все, кто знает, все, кто ничего не сделал. Все, кто подчинились его системе и живут в ней, облизываясь. Лютер не помнил, что с ним случилось несколько лет назад — но помнил, что когда-то всё было иначе. Когда-то, далеко в детстве, ему и правда было хорошо. А потом его забрали. Увели. Схватили чужие сальные руки и засунули сюда, обколов синей пеленой до потери рассудка. До состояния овоща, мебели, пустого места, не больше. Алые вспышки мерцали в голове, эмоции были настолько сладкими, что в них хотелось утопиться и никогда больше не забывать ничего. Где-то на фоне звучал голос Златко, и Лютер двинулся на него, будто на ориентир. Слюна безобразно текла на домашнюю футболку, а рука стиснула накрепко какую-то крепкую металлическую рукоятку. Шаг за шагом, шаг за шагом. — Я тебя предупреждал — мечты всегда ведут в яму. Твои набитые гормонами мозги не в состоянии понять, что никто в этом мире не будет рад тебе так, как я. Я, только я мог перенастроить тебя, Кэра. Сделать из тебя полноценного человека, понимаешь? — крепкие пальцы с кровавой корочкой под ногтями схватили Кэру за горло, чуть приподнимая над землёй. Златко упивался своей властью и своей гениальностью. Поди, подсмотрел по камерам их побег и обошёл с внешней стороны. Он всегда смотрит камеры слежения из кабинета главврача, да. Довольный и оголтело возбуждённый своей победой, он ещё крепче сжал чужую шею, напирая так, что Кэра оказалась вжатой в спинку дивана, — Ты у меня будешь балериной плясать. Ты у меня всему научишься. Сегодня же поставлю тебе укол и буду творить с тобой всё, что только смогу. Маленькая дрянь, ты у меня научишься слушаться. Ты… Лютер не был уверен, что именно делает, когда неслышно показал Кэре знак «тш-ш», приблизившись где-то до расстояния полуметра. Когда, ведомый по-настоящему животной вишнёвой злобой, замахнулся и вложил в единственный удар всю свою силу. А у него, как оказалось, её было больше, чем сам Лютер обычно думал. Что-то большое и острое просвистело почти над ухом и на огромной скорости и силе удара влетело Златко в плечо, прорубив его вглубь сантиметров на двенадцать. Кровь брызнула мгновенно, будто из свежего куска свинины, и практически тут же сам Златко, отшатнувшись, завопил от космической, мучительной, разрывающей боли. Лютер видел, как Кэра закрыла лицо руками, прячась от брызг, летящих по комнате. Видел, как часть из них осели на бледном личике Алисы, и как сам хозяин дома, пошатываясь от боли и кровопотери, бросил на своего слугу последний взгляд, полный вопросов, непонимания и по-настоящему звериного ужаса. — Ты какого…какого хрена, ты как посмел! Я тебя…я отца твоего…а вас кто выпустил! — вдруг раздался звонкий, даже сладкий до уродливого пинок, и туша с топором, вогнанным в плечо, плюхнулась на пол, оказавшись в кругу из других подростков, что только лишь ждали своего часа. На изуродованной швами лице Химеры заскользила змеиная улыбка, а другие, в ожидании скорой расправы, потирали искалеченные руки. Они хромали, они плохо двигались, они едва ли осознавали реальность, но точно знали — теперь чудовище не даст им отпор. Теперь можно бить и глумиться, терзать на куски, пока не истечёт кровью на собственном ковре и не подохнет. В отдалении держался лишь Ирвинг, вжавший в себя испуганного до полусмерти зомбированного Сэма, которого кто-то достал из ванны. Его взгляд сочился странным, неуместным, но удивительно понятным счастьем, а его друзья с наслаждением глумились над кровоточащей тушей на полу. Кажется, для Златко, бьющегося в криках на полу, всё кончилось самым верным образом. Разобрались, что делать, очень быстро. Быстро Кэра обобрала кухонные полки, достав оттуда все консервы, которые смогла найти и напихав их в потрёпанный рюкзак. Всякий хлам, что в теории может оказаться нужен, мало ли что. Скорее, по инерции, чем осознанно. Быстро нашлись и вещи, в которые, если что, можно было укутаться, ведь снаружи уже довольно сильно веяло прохладой — осень наступала неумолимо. И вот она, вроде хрупкая, но решительная до самых костей, укуталась более-менее и завернула в куртку спящую до последнего Алису. Девочка металась по дивану, ведомая своими детскими кошмарами, а Лютер, кажется, только сейчас полностью осознал кое-что важное — Златко, его самого страшного авторитета и его строителя правил в течение нескольких лет, больше нет на свете. Если коротко, то Лютер свободен. Он не обязан оставаться здесь или возвращаться в школу. Он буквально свободен и способен выбирать, куда идти. Дышать всё ещё было нелегко, но слюны стало значительно меньше — похоже, организм справляется, пусть и медленно, с таким длительным отравлением. — Кэра, слушай. — и, дождавшись, пока она ответит безмолвным взглядом, он кротко заговорил, до сих пор, несмотря ни на что, окутанный ужасным чёрным чувством вины, — Я не знаю, почему делал то, что делал, но оправдания не буду просить. То есть…я понимаю, у тебя нет причин мне верить, я бы и сам не верил. Но я знаю, куда нам идти, если мы хотим выйти к людям. Я могу вывести вас к тем, кто мог бы помочь. Если они, конечно, ещё там живут. — Хочешь с нами? — надо признаться, даже слушать её было приятно. Серебристая, испуганная, но не желающая сдаваться, она доверилась ему сегодня, и вышли они победителями. И выглядела Кэра как победитель, не только сегодня, но и в будущем, — Лютер. Перестань. Всё это уже позади, всё кончилось, ты заступился за нас. Если хочешь — пойдём. Только не знаю, сколько там вообще охраны, про которую ты говорил. Прям сильно много? Боюсь, со спящей Алисой не пройдём. — Пройдёте. Только придётся кое-что сделать, — вдруг вмешался своим бархатным голосом Ирвинг. На его лице заиграла хитрая улыбка. А значит, план у них всё-таки был. Отошли они от домика прилично прежде, чем посреди ночной темноты, уродливой и космически чёрной, из которой изредка выныривали деревья, вдруг вспыхнуло по-настоящему яркое, адское пламя. План был простой — поджечь дом вместе с трупом Златко, и приманить охрану на свет, будто глупых мотыльков. Со всего леса слетятся, чтобы потушить собственность главврача. На закономерный вопрос о том, куда же теперь подадутся остальные жертвы Златко, Ирвинг лишь мечтательно забормотал, что их, вероятно, просто вернут обратно в Северный — и это уже будет значительным повышением в местной системе. У Лютера не было для них ответов, лишь маршрут, который он сам знал из карты местности, что попадалась ему в школе. Путь, на самом деле, был не особенно сложным, разве что требовал скорости — ведь охрана во главе с капитаном Алленом оцепит горящим дом с минуты на минуту. Через лес следовало идти не напрямую, нет уж, на выезде для машин возьмут тёпленькими, да отдадут обратно Камски на растерзание, а что тогда? Нет и нет, дорога лежала на запад, туда, где вдали от школы, вниз по поросшему хвоей холму, протекала неширокая речушка. На ней ещё со стародавних пор, когда вместо этой школы стояло небольшое хозяйство, оставалась водонапорная башня. В теории, в ней можно было спрятаться и переждать до утра, а потом, когда станет светло, и Алиса встанет на ноги, продолжить путь к городку, что под школьным холмом. По крайней мере, думалось туманной голове Лютера, кое-какой набросок плана у них и правда имелся. Ветви хрустели под ногами, а шаг становился всё легче и легче по мере удаления от злополучного дома, что сейчас стремительно превращался в угольки. Едва ли получалось в это поверить — это место заменило Лютеру всё. Дом, нормальную жизнь среди сверстников, родителей, светлый разум. Так что же изменилось? Вокруг веяло сладким дымом, дерево горело и трещало, весело подхихикивая языками пламени где-то там, далеко за спинами. Несколько раз, два или три, приходилось таиться в кустах от случайных парней из охраны, что бежали на пожар. Чем дальше шаги несли вниз, тем круче становился спуск, и очень скоро, когда посветлевший от привыкших глаз лес начал наконец-то редеть, засвистели первые сквозняки, а следом за ними уши наконец-то уловили нежное журчание течения реки. К этому моменту вокруг стало совсем тихо, а дыма отсюда толком и не было видно — похоже, они забрались совсем далеко. Где-то там, вдоль течения речки, прятался городок, притаившийся в тени школы. Кэра помнила, как их везли мимо него, и как неприветливо жители смотрели на автомобили пансионата. А Лютер уже ничего не помнил, тщетно пытаясь рассмотреть посреди синей тьмы заветную вышку, а попутно вообще вспомнить, как дышать обычным воздухом. Здесь было свежо. Здесь не воняло жасмином и властью. Здесь была настоящая свобода, и в ней хотелось по-настоящему купаться. — Вон она! — всё-таки у Кэры был дьявольски зоркий глаз. Разговаривала она всё ещё шёпотом, опасаясь преследования вообще с любой стороны, но надежды в этом шёпоте уже стало намного больше. Старая ржавая вышка чёрной тенью притулилась там, где река делала небольшой изгиб, и пряталась в нём, давно остановив работу. Даже школе она не была нужна. Ржавая лесенка, ведущая в верхний резервуар, и он сам — пустой, ржавый, с редкими дырками от времени, пропускающими звёздный свет. Верхний люк они оставили открытым, и сияние с небес играло по ржавому полу, на котором сегодня расположились три беглые души. — Ну, вроде бы всё. Спать получится у вас на курточках? — Лютер окинул девчонок проверочным взглядом. Лучи серебряного света пронизывали импровизированную комнату, отзываясь на ржавом металле и молочном лице Кэры, что готовилась ко сну. Сняла шапку со взъерошенных волос, укуталась в собственную куртку, бросила на Алису встревоженный взгляд. Никак не могла успокоиться. Хоть бы у кого-то, кроме малышки, сегодня вышло заснуть. Впрочем, Лютер поспешил успокоить её, — Не бойся. Завтра она будет уже на ногах. Я подежурю, если хочешь. — Лютер. А Лютер. — так странно вдруг было видеть её улыбку. Трогательную и слабую от пережитого за сегодня, но совершенно настоящую. Алису она прижимала к себе, делясь теплом, а лучистые глаза направила вверх, рассматривая усыпанные звёздами синие небеса через люк. Во взгляде мелькнула еле заметная, мудрая хитринка, — Ты тоже не бойся. То, что с тобой сегодня творится — это детокс. Я всю неделю колола тебе не лекарство Златко, а физраствор. А организм твой получил силы бороться и начал выплёвывать яд обратно. А ещё ты начал есть хорошо, вот и силы кое-какие завелись. Спокойной ночи, Лютер. До завтра. И только теперь, после такого простого и, на самом деле, исчерпывающего объяснения, вдруг всё встало на свои места. Ему было не плохо — его организм устроил себе чистку, почувствовав, что яд больше не поступает. Разум вывернулся из цепкого синего сна, в который Златко искусно погружал его столько времени изо дня в день. Вот почему он настаивал на повышении дозировки, вот почему участил уколы — боялся неповиновения. Всё было, на самом деле, так просто, и всё благодаря ей. Прислонившись плечом в потрёпанной спортивной куртке к ржавой стенке башни, Лютер умиротворённо выдохнул, наконец найдя в себе силы расслабиться. На то, чтобы осознать пережитое, им потребуется много времени. Но первые эмоции схлынули, и их пережить удалось. Теперь впереди непонятное, но совершенно свободное завтра. Они справятся. — Добрых снов, Кэра. Над пансионатом наступал рассвет, когда крепкого, солидного мужчину в форме начальника охраны вызвали в директорский кабинет — этот визит всегда сулил неприятности, даже если речь шла о простом «поговорить о пожаре». Капитан прекрасно знал, что его ждёт, когда увидел мистера Камски, сонного и взъерошенного после ночного сна, напротив себя. Когда садился напротив него, не теряя армейской выправки, и когда отчитался о том, что произошло. — Что насчёт выживших, Дэвид? — мягко, вкрадчиво поинтересовался директор, даже не пытаясь спрятать свой интерес к этой теме, — Скольких людей вы обнаружили, и кто это? — Нам встретились несколько девиантов, которых мы считали пропавшими, сэр. — капитан звучал хрипло и устало, ведь он непосредственно участвовал в тушении пожара, ведь тот мог перекинуться на лес, и тогда пиши пропало. Вот невезение, теперь ведь пресса налетит, снова никому не будет покоя, — Все где-то лет шестнадцать-семнадцать, один четырнадцати. Сильно изуродованы, мы их отправили в Северный, на обследование. Имена представлены в отчёте. — Нет-нет. Отчёт я видел. Но что насчёт сестёр Уильямс? Неужели они вам не встретились? Вопрос очевидно был с подвохом — таинственные сёстры должны были находиться в том доме, а их там не было. Всех выживших и даже одного мертвеца охрана тщательно пересчитала, и никаких сестёр там не было. Отрицательно покачав головой, он не умел расслабиться под ещё сонным, но не менее пристальным алмазным взглядом мистера Камски. — Посмотри-ка внимательно, Дэвид. Вот то, как эти две девочки выглядят. Кэра и Алиса Уильямс, четырнадцать и семь лет. — плавным движением он повернул монитор своего ноутбука к капитану, и оттуда ему в глаза уставились две жалобного вида девчонки. Самые обычные, ничего особенного. Тогда зачем так о них переживать, зачем так волноваться? Ведь уже существует протокол поиска пропавших или сбежавших малышей, почему директор печётся о них особенным образом? Почему так напряжён, будто вот-вот с него начнёт слезать кожа? Капитан не знал, и знать не особенно хотел, ведь его работа была не узнавать, а искать и отлавливать. Так было всегда, и так должно случиться в этот раз, — Собирай отряд и начинай поиски завтра утром. Никаких возражений. Эти девочки должны вернуться в школу при любых обстоятельствах. Если с ними будет чёрный мальчишка — его также тащите сюда. Никто не должен оставаться снаружи. Ты меня хорошо понимаешь, Дэвид? Ты никогда не подводил меня. И за них отвечаешь головой. Капитан Аллен поднялся на ноги, уверенно кивнул в ответ на приказ, утвердив в голове новые девчачьи лица. Едва заметно покосился на дверь, желая покинуть комнату. И, чувствуя на себе тяжёлый взгляд мистера Камски, проговорил сквозь белые сомкнутые зубы. — Я вас понял, сэр. Мы вернём их. Я даю вам слово.