forgotten

я буду вечно слушать то, что мне напомнит о тебе. Noah Cyrus feat. XXXTENTACION — Again robin loxley & wolfgang black — only human olivia o'brien — empty ruelle — monsters luna shadows — cry wolf

***

«Как я могу помочь тому, в кого не верю?

Как я могу помочь, если хочу сбежать и никогда не видеться ещё.

Никогда не видеть больше этих глаз колючих, так боль кололась в них, крапива, убийца!

Все мы убийцы, взгляд, как пистолет, но хуже.

Сильнее, действенней оружья не сыскать, чем это.

Моргнул — перезарядка.

Взгляд поднял — звучанье выстрела застрянет эхом в потолке».

***

      Меньше всего Чон Чонгук ожидал услышать такую просьбу от кого-то подобного… Подобного? Да что за бред? Подобного чему? Чуши? Горячке, разговору по-пьяни и шизофрении? Потому что это и есть та самая чушь и всё остальное сумасшествие, это всё бредовый сон.       Ему такие часто снятся. Особенно, когда он спит слишком долго, просыпая все важные дела и совсем не важные пары. Или, когда выпивает слишком много, а ещё когда устает слишком сильно, когда ноги гудят так, что в висках пульсирует даже, так, что как только переступает порог дома, сразу сваливается на кровать, отключая даже вечно доступный телефон, посылая всё и всех нахуй. В такие моменты всегда снится какая-то ерунда. Так что… бред, всё это ненастоящее. Нужно относиться к этому проще, как и ко всему, просто очередной сон… юноша как-то читал статью, где говорилось о том, как можно руководить своими снами, для этого, конечно, нужна сильная выдержка и умение концентрироваться, чего у парня никогда не было, но так как ему всё, за что бы он ни брался, даётся довольно легко, всё это не составит ему особого труда.       А лучше бы, конечно, и вовсе проснуться. Он слышит отдалённо крики и стуки друзей за дверью, они зовут его по имени. И почему-то именно сейчас он задается не совсем уместным вопросом: «кто бы ещё из его многочисленных друзей вот так вот, сдирая кожу на руках в кровь и срывая голос, что так важен, отчаянно боролся бы за него?»       Чон хоть и выглядел самоуверенным и самовлюбленным, но всё ведь совсем не так. И он бежит от этого… бежит от всего, с чем сейчас пришлось столкнуться один на один. И от этого вся эта ситуация так его бесит. Несносно! Потому что на самом деле парень жутко не уверен в себе, только вот так по-глупому пытается скрыть это, крича на весь мир о себе.       Чон вообще, по правде говоря, не понимает, почему он пользуется таким успехом, отчего так хорошо вливается в компании и в каждой из них становится неотъемлемой частью, душой…       Так странно, становиться душой какой-то компании в то время, как ты не в силах и со своей душой совладать. А есть ли она вообще?       Юноша не понимает, чем заслужил всё это, как бы не пытался скрыть всё это за самоуверенной и гордой ухмылкой и фразами: «посмотри на меня, я сам всего этого добился, а кто ты?». На самом деле он не понимает, как он добился этого и есть ли в этом вообще его заслуга?       А больше всего он не понимает Юнги и Намджуна. Почему они водятся с кем-то подобным? Иногда, вернее… как-то слишком часто ему кажется, что он вообще не вяжется в их компании, а они продолжают быть с ним, какие бы загоны он ни выкинул. Он не понимает, но очень им благодарен. Но как всегда, не привыкший показывать своих чувств, благодарен он молча.       Чонгук не знает, можно ли ему пошевелиться и вообще почему он задаётся таким странным вопросом? Конечно, можно, он, мать вашу, JK, когда он вообще кого-то о чём-то спрашивал, ну, не считая фармацевта о наличии самых тонких презервативов, рискует даже так адреналин, так сказать.       Какая разница: можно или нельзя, даже если бы был под дулом пистолета всё равно бы никогда не стал спрашивать, тем более не подчинился бы. Этого в нем не изменить, не укротить и не усмирить никакими пытками. Нет, не пытайтесь, иначе получите в челюсть и будет хорошо, если она не сломается. Он птица, которая любит высокие полёты, а не собирание крошек возле лавочек в ногах у людей. Не зря набил на шее сбоку татуировку силуэта птицы, которую сейчас закрывает горлышко чёрной водолазки под джинсовкой.       Свобода. Вот в чём есть смысл. Только свобода, вот что руководит его жизнью, вот что даёт ему силы и бьётся внутри, бурлит, подсказывает движения, говорит, когда нужно вспылить, а когда успокоиться, хоть… успокаиваться он вовсе не умеет, даже если свобода вопреки всему своему существу кричит: «остановись!». Никто ему не указ, можете называть его избалованным ребёнком, но он уже давно взрослый и сам в силах принимать решения, сам несёт ответственность за исход. Даже если он окажется плачевным. В этом и смысл: быть на волоске, жить на волоске. Стабильность для идиотов, которые просто боятся взять всё в свои руки. Он же привык надеяться только на себя.       Когда перебесится, тогда и успокоится. Ни раньше ни позже. Никто не будет указывать ему, что делать, никто. И он никогда не станет делать что-либо, если сам этого не захочет. Кто бы его ни просил, какой бы близкий друг. Нет.       И возможно, от этого сейчас он стоит, словно ноги приросли к мрамору, глядя на парня. Сам хочет? Интересно же всё-таки, адреналин же. И наверняка это когда-то его и убьёт. А парень и не рассчитывает на другую смерть. Чонгук не раз видел лицо смерти, когда делал неудачные зацепы, когда руки скользили из-за того, что ладони потеют от впечатлений, когда был неаккуратен и обезбашен. Не в первой уже чувствовать это холодящее накрывающее удовлетворение близости со смертью. Это первая дама в его сердце. И он не прочь закрутить с ней роман, хотя обычно девушкам сложно его возбудить, смерть всегда справляется. И он как всегда играется и уходит, не обещая перезвонить или хотя бы запомнить имя. Возможно, придет ещё, но, конечно же, не предупредив и даже не позвонив, наплевав на чужие планы. Сплюнув на них, разрабатывая торопливыми рывками, ведь он не совсем заинтересован в комфорте кого-то другого.       И всё это так странно, он не знает, кто он на самом деле. Именно сейчас… стоя здесь, юноша анализирует всю свою грёбаную жизнь и, оглядываясь назад, не понимает… где он так оплашался? Он стал не совсем тем человеком, которым хотел. Только как человек, проигрывать не умеющий, врал даже самому себе, что всё в ажуре и его устраивает абсолютно всё.       Затыкая внутренность какой-то тряпкой, затолкав её ей поглубже в глотку… борясь врукопашную со здравым смыслом и идя с ножом на совесть, он продолжает, потому что остановливаться уже поздно, слишком много всего натворил. Есть ли смысл пытаться что-то исправить?       Свобода… Этот его больной на голову нрав, льнущий во все ненужный дыры, кому вообще нужна эта спокойная жизнь? Да, умереть от опасного трюка намного интереснее для брюнета, чем спокойная и быстрая смерть во сне. Херня какая-то. И что тогда останется от него? Никакой статьи в газете и никакой лужи на асфальте. Странные взгляды на жизнь? Да он вообще весь странный. Но люди должны о нём помнить, чёрт возьми. Должны его знать!       Но вот с этим парнем по странности, конечно, не сравниться.       Чёрт… да от чего у него мурашки бегают кругами, словно водят какие-то странные хороводы, словно рисуют какие-то пентаграммы. Глупые… к чему это суеверие? — Слушай, что за бред вообще? Кто ты? — пытается юноша держаться как всегда, не выказывая своего недоумения, быть крутым, уверенным, сасным JK. Он не из тех, кто поджимает хвост и убегает. Нет, но что-то сейчас копается в нём, возможно, это этот пронзительный изучающий взгляд… смотрит так насквозь, словно может проникнуть в лабиринты твоего разума, без особого напряга пройти его и вернуться обратно по тому же пути. Хотя ты сам вообще никак не можешь провернуть нечто подобное, не заблудившись на веки вечные.       Юноша ещё никогда не видел подобного взгляда. И внешность у парня странная, что он вообще тут делает? Ну логично, наверное, ещё один фанат? Так? Ну да, по городу часто шастают какие-то подростки, лезут в разные заброшки и поджидают так Чонгука, кому-то да посчастливиться встретить его и взять автограф.       Но эта мертвецкая синева полупрозрачного тела как-то слишком сильно будоражит. Даже больше, чем нужно, больше, чем хотелось, а что пугает, так то, что даже больше, чем зацеп на сотом этаже… в висках аж пульсирует, когда брюнет скользит взглядам по туловищу незнакомца, кристально белая рубашка, расстёгнутая на торсе наполовину, отчего оголяет красивую впадину на солнечном сплетении и накаченную грудь, линию пресса и первые два кубика, а эти штаны с подтяжками, выглядят так старомодно… кто так вообще одевается? — Я Пак Чимин. — Кивает юноша коротко, сдержанно, хотя сдержать сейчас всех тех эмоций сложно… этот парень… Чем-то он сразу приглянулся чёрноволосому. А чем? Всё очень просто: оживил в нём воспоминания, но не те, что заставляют ненавистно со слезами на глазах и всхлипами, оглушающими его самого, разрывать руками голыми эти чёртовы гобелены, чтоб избавиться, навсегда забыть этот грубый хищный взгляд! А те… что дарят тепло и совсем немного отогревают навсегда замёрзшее сердце, словно сломанные часы, не подлежащие ремонту.       Этот парень так безумно похож на его возлюбленного.       Итан.       Ох, чёрт, милый Итан!       От одного имени всё внутри шалеет, оживает и умирает снова…       Они с Чимином познакомились в Англии. И хоть тот и был блондином, чистокровным англичанином голубых кровей, из древнейшего рода, но… что-то в этой спине, что-то в движениях, что-то в… это сложно объяснить, Чимин не знает этого человека, видит впервые, но… ощущение такой близости, ощущение такой нежности к нему просто неописуемо сильно колотит в судорогах его память. Влечение, жажда прикоснуться… Он так похож, но… как? Как это объяснить? Когда перед тобой в противовес тому блондинистому парню с серо-голубыми глазами стоит брюнет с тёмно-карими.       А Чимин помнит каждую точечку в тех глазах глубоких. И сколько бы времени не прошло забыть — это значит умереть окончательно. И он всё ещё тонет в них с тех самых пор, когда впервые заглянул туда так неосторожно.       Это невозможно объяснить, но Чимин отчётливо чувствует сейчас его присутствие. Итан, милый! Чёрт возьми, любовь моя, где же ты? Не терзай же душу истерзанную, но подготовленную для пыток твоих. Но Чимин чувствует! Он здесь…

Итан…

      Тогда отец часто бывал на званых ужинах, куда всюду таскал своих сыновей: старшего Чимина и всего на год младшего Оскара.       Чёрноволосый никогда не забудет тот раз, когда впервые увидел совершенство. Высокий и стройный блондин вошёл в зал этой своей красивой походкой, и Пак просто не мог оторвать глаз от этих божественных черт лица… выглядел невероятно глупо, следя за юношей от двери до самого его места, так неаккуратно сразу привлек к себе из-за этого внимание того самого совершенства, не смог оторваться даже тогда, когда Итан сел рядом. Блондин плавно кивнул и улыбнулся сдержанно и благородно, так изящно задержав голову в таком положении на пару мгновений, что хотелось поёжиться, согнав со спины это ощущение мурашек. И Чимин тогда был так благодарен своей отличной выдержке за то, что он не растаял прямо там. Потому что да, это была любовь с первого, чёрт возьми, взгляда, как бы абсурдно и смешно ни звучало. Это уже давно не важно…       Потом отец обанкротился, и они уехали вот в это поместье, которое он отчего-то так яро ненавидел. Оно забрало у него всё самое лучшее. Отняло у него всё: счастливые дни с Итаном, прогулки по саду и беседы на разные темы, роскошные балы, на которых нельзя было танцевать вместе с тем, с кем так отчаянно хотелось, приходилось танцевать со знатными дамами в пышных платьях и украдкой пересматриваться друг с другом, кружась в вальсе с кем-то нежеланным, а потом незаметно для всех сбегать на чердак и танцевать вместе, пока ноги не начнут дрожать и подкашиваться, до тех пор, пока он не словит тебя, удержав на весу, глядя в затуманенные от шального шампанского глаза. Не улыбнётся и не уведёт в сад, на ваше место, где днём деревья откидывают тени и скрывают от всего на свете, а ночью всё на свете для них открывая.       Совместные прогулки верхом, игры в карты, прогулки у реки, пикники. Да чёрт возьми, игра на пианино в четыре руки. Собачий вальс и грустная соната о любви. Пение вслух и смущённое поднятие глаз в ответ на удивлённый взгляд.       Они проводили вместе слишком много времени, но, к счастью, никто и подумать не мог, что между ними может быть что-то большее, чем крепкая мужская дружба, распространённая в те времена, воспетая в песнях и описанная в романах во всех подробностях сполна. Парни отлично скрывались, они отлично скрывали, хоть и было больно не говорить об этом. Но… они были счастливы тому, что имеют.       Смотрели на ночное небо и пытались посчитать звёзды… ничего не выходило, пока Итан однажды не предложил попробовать посчитать родинки-звёзды на теле его. Начал медленно тянуть вверх эту тонкую, прозрачную хлопковую рубаху… это была поздняя ночь, когда все обитатели поместья и все гости давно спали, видя сны, а они, избрав упоение друг другом сполна и громко, как не могли днём, плыли на лодке по реке, луна светила так ярко, что было видно всё, отражалась на воде, блестя и переливаясь. Ох, так хорошо было видно это тело… так красиво ложился на него лунный свет. Словно, наконец, найдя свой первоначальный источник, лучи возвращаются в него с трепетом, как возвращаешься в места, где ты был счастлив и где всё ещё можешь быть.       Они пообещали, что об этом не узнает никто. Пообещали друг другу, что о числе родинок на теле каждого будут знать лишь они одни. Они и луна.       Это были лучшие времена… но, отец обанкротился, и они уехали… Чимин в то ужасное утро нашел блондина на стойле с его белоснежной лошадью, он любил расчесывать её гриву. Он вообще был очень заботливый и добрый. Внимательный… нежный. Но только с ним. В основном все называли его избалованным папиным сыночком, который не знает никаких границ. Не знает и не хочет знать, отрицает всё, что только можно и чего отрицать совсем нельзя.       Пак бежал к нему на своих двух без оповещений о предстоящем визите. Это было ужасное утро, каковых в жизни парня было всего два.       Чимин тогда впервые заплакал по-настоящему. Взахлёб. Итан обнимал его, нежно прижимая к себе, обещая, что будет писать и присылать открытки с видами их любимых мест. И он правда так делал, писал завуалированно, если вдруг кто-то из семьи вздумает лезть не в свои дела. Они были как всегда аккуратны и влюблены:

«Привет, друг мой любезный! Так прекрасно, что у меня есть человек такой, как ты, и хоть мы больше и не рядом, но ты всегда остался в памяти моей. А помнишь песню ту, там пелось: «я тебя люблю», ты помнишь строчки дальше, я запамятовал, друг мой, ты всё, на что я полагаюсь, верю, знаю. Меня ты не оставишь никогда, будь в бедствии каком. И я тебя не буду оставлять. Ты слышишь?

Слышишь? Я проговариваю все слова в конверт, ты открывай его, как открывал бы что-то хрупкое до швов. Послушай тишину, ты слышишь? Там слова, что говорили мы под ивой, наклонившей ветви, плакала она о жизни. А ты не плачь, не плачь! Пиши скорее лучше мне, ведь нужно знать ответ сильней всего на свете. О, что за песня, что ты пел тогда мне с пианино наряду в том зале. Ковры рябились, как рябится сердце дам, всё отражая на щеках.

Ты рассказать мне не забудь о том, живёшь как? Как брат твой, Оскар? И отец

Приедь скорее погостить, тебя тут ждёт одно созданье, оно мне вечно о тебе твердит, всерьёз, я вам представлю, интересно? И я стерпеть отказа не сумею, слышать даже не хочу тех слов, что нужно б говорить лишь очерствело палачу».

      Никто бы не понял, что в таких письмах Итан только и делал, что объяснялся в любви Паку и говорил о том, как же сильно он скучает. Прикрывался постоянно дамами, говоря, что у Чимина появилась поклонница, которая вечно о нем думает и спрашивает в то время, как этим «существом, не знающим покоя» было сердце Итана. И только тот, кто умеет читать между строк и видеть невидимое, понимал истинный смысл всех этих странных оборотов речи.       Чимин писал ответы трепетно. Выводя каждое слово так, словно гладил те самые гладкие волосы парня.       Итан писал очень много писем. Рассказывал всё… только вот в один момент перестали приходить ответы.       Пока не пришло письмо от Лукаса, отца Чимина… это было самое ужасное письмо во всей жизни парня. И он сломя голову собрался и сразу же приехал, заправив тройку лошадей, не поверил ни единому слову написанному.       Это было самое ужасное, что только может быть в жизни.       Смерть.       Подумать только, так скоро… так скоро.  — Ёмко, — перебивает Чонгук воспоминания чёрноволосого, завертевшие его в смертельной кутерьме, пока он смотрел на брюнета, что же в нём такого родного? А может ли душа там быть его, родная? Итан? Ты ли? Прошло так много лет, уже пора… пора им встретиться опять. — Я… призрак. — Говорит юноша неуверенно. Ведь для осознания этого самому понадобилось ни много ни мало две эпохи… хотя он до сих пор сомневается, иногда… очень редко, но все сомнения снимает рукой, когда он проходит сквозь стены, двигает какие-то предметы одним лишь взглядом, не спит ни днём, ни ночью, не нуждается в еде и самое главное — не слышит биения сердца своего. — А я Йен Сомерхолдер. — Хмыкает Чонгук, что за бред этот парень несёт и сам он бред, всё здесь бред, но почему это звучит как-то не так смешно и по-дурацки после всего, что Чонгук видел перед этим? Все эти манёвры чёрноволосого. Он воткнул в него нож, чёрт возьми! Тот растворился, но сейчас снова стоит напротив, и в груди нет никакой раны, нет ни капли крови. Что это всё, мать вашу, значит?!       Как-то Чонгуку слишком не по себе стоять вот здесь и болтать с ним, поэтому он наконец выключает камеру и оставляет её висеть на шее на специальном ремешке. — Кто? — не понимает Чимин. Он слышит это имя впервые, но… это, наверное, вполне нормально, сколько поколений сменилось за всё то время, что он находился здесь.       Чонгук приподнимает одну бровь, глядя взглядом, мол, ты серьёзно? Но объясняет это себе тем, что не все знают Йена Сомерхолдера и никаких призраков не существует. — Бред какой-то, не существует никаких призраков, — смеется он, — это очень плохая шутка. — Хмыкает Чон. — Это просто… — но не успевает он договорить до конца, как вдруг Чимин за долю секунды оказывается прямо перед ним, отчего Чонгук крупно вздрагивает и делает шаг назад, глядя на черноволосого какими-то дикими глазами. Блестящими в темноте от страха, но… этот страх нужно очень хорошо скрыть внутри, куда подальше засунуть его, блять, нужно будет — проглотит, подавится, но проглотит! Нельзя проявлять слабости, нельзя быть трусом. Нужно быть сильным и… он всегда внушает себе это, даже в таких неуместных ситуациях. Был воспитан самим собой, так глупо, так неправильно. Делал из себя идеального робота, чтоб нравиться всем, ведь так бесило, что всё равно находятся люди, которым что-то не нравится. Внушает себе, что ему на это похуй, но на самом деле Чон делает из себя робота, оттачивая до механизации придуманные взгляд на жизнь, реплики и движения, хочет увидеть когда-то себя идеального. Но не учитывает того факта, что роботы дают сбой… одно короткое замыкание, и вся система сгорит. Что останется тогда?       Чонгук всегда стремится к идеалу, хотя сам не знает, что это вообще такое.       Чимин смотрит прямо на Чонгука, так близко, если бы у чёрноволосого сердце билось, тогда бы оно разорвалось у него сейчас от такой близости с кем-то живым, дышащим, более того — родным, так близко, так близко это, что-то дорогое и ценное.       Там, где Чимин, вечно холод, у него и при жизни вечно были холодные руки, он любил холод, снег и зиму. Но сейчас этот холод просто осточертел, и хоть он и не чувствует ничего… но… осточертело. Хочется, чтобы появился Итан, укутавший их в теплые пледы и взявший маленькие руки в свои большие, уютные.       Чонгук уже хочет сделать шаг назад, отойти от этого сумасшедшего, да, признаться честно, немного он его пугает, но это совсем немного… совсем… не потому что он призрак, а потому что шизофреник. Никаких призраков не существует. А сумасшедших вот полным-полно.       Но вдруг Чимин делает что-то, сводящее с ума. Он совершает шаг вперед, и в один момент вытянутая рука брюнета, в которой он держит фонарь, светя вперед, проходит сквозь Чимина, который слегка морщится, потому что это больно… проходить через неживые предметы не больно, стены ничего из себя не приставляют — груда камней, но вот люди… это живой механизм… который обжигает своей жизнью, своей теплотой и биением сердца, больно, но эта боль как-то слишком радует Пака.       Только совсем не радует это испуганное лицо, на котором читается желание бежать, быстрее свалить отсюда, не радует это выражение лица… нет, нет, он не может снова остаться здесь один. Нет! Ему нужно! Чертовски нужна помощь! Он так больше не может!       Если бы Чимин мог выбрать… если бы мог.       Никогда бы не уехал тогда. А остался бы с Итаном… хоть тот и не предлагал, ведь они оба понимали, как это невозможно. В те времена не было фраз: «давай сбежим», потому что бежать было некуда. Нигде бы не ждала более счастливая жизнь. Или просто они в те времена были ограничены и не понимали, что очень часто это единственный выход и правильное решение. Что это то, что правда в силах спасти от гнёта, который придется нести до конца своих дней.       Если бы Пак мог время вспять вернуть… он бы не допустил всего этого… ох, чёрт, какие же низкие они все… людишки. Мерзкие и грязные, но все время ищущие чего-то светлого и чистого. А сами… сами никогда не несут свет, только разрушение и боль. — Т-тебе что… больно? — не понимает Чонгук, но не делает ни шага назад, ни вперед. Стоит, глядя на руку, прошедшую сквозь чего-то странного на ощупь… чего-то неосязаемого, но чувствующегося в руках. Это не описать словами просто так… не описать и сложно. Но и чувствовать не стоит, потому что, если вы вдруг почувствовали нечто подобное, это плохая новость. Если вы почувствовали нечто подобное, значит, вы сошли с ума. — Да… немного… скорее, непривычно. — Улыбается Пак еле заметно. Конченный. Он готов чувствовать это вечно, потому что как бы он ни устал от боли, это лучше, чем одиночество, сжирающее изнутри по маленькому кусочку на завтрак, обед и ужин. И ты уже желаешь, чтобы оно ело больше! Чтоб ты уже кончился, но, чёрт возьми, всё никак… Никак.       Чонгук забирает руку, перекладывая фонарь в другую, и снова, но медленно и внимательно глядя перед собой, повторяет этот жест, что проделал Чимин. Отчего тот опять немного хмурится, но ничего не говорит и не издает ни звука, просто рвано выдыхает, размыкая пухлые губы.       Чон же анализирует ситуацию… сложно продолжать работать по своему любимому принципу для экстренных ситуаций: отрицание, отрицание. Когда ты не просто видишь, но и, чёрт возьми, чувствуешь весь пиздец ситуации… сложно не принять, но… как?! Как это вообще можно принять?! — Пора повзрослеть… — с трудом выговаривает Пак. — Монстры существуют. — Хмыкает он, считая себя именно таким. Монстр. А как еще назвать это нечто? — и они не под кроватью… — отрицательно машет он головой. — Да пошел ты, — резко вытаскивает он руку, глядя гневно, забыв о страхе. Если кто-то ещё раз назовёт его мелким или скажет ему повзрослеть, и ему похуй, кто: призрак или человек, он уебёт этого ублюдка! — Куда? — не понимает Чимин, которому непонятно так много в поведении и в выражениях парня, они из совершенно разных миров. И Чимину так сильно хочется узнать хоть что-то о мире: какой он сейчас и как сильно отличается от того, в котором жил он. — Так ладно, — вплетает юноша руку в волосы, — а потом резко убирает, ведь этой рукой он трогал это «что-то» …фу, блять. — А это не заразно? — Ты имеешь в виду: не заболеешь ли ты призрачной болезнью, потрогав меня? — хмыкает юноша, они оба так много не понимают друг в друге. Но Чимин откровенно ведёт от того, что он разговаривает… он не просто говорит вслух сам с собой, не просто говорит с гобеленами и портретами, не просто перечитывает все те письма, которые Итан писал, когда Чимин уже не мог прочесть и ответить… мертвецы писем не пишут, к сожалению, хотя Чимину очень хотелось бы такими навыками владеть. Не просто читал упоительно, вслух, закрывал глаза и рассказывал уже наизусть, слово в слово. А чем ещё заниматься здесь два века? Не читал, а разговаривал с человеком! Живым. Или… на миг на Пака накатывается волна страха и беспомощности, а что… что, если этот парень тоже умер? Совсем недавно, погиб, и вот он, почему-то ходит здесь такой одинокий и отрицающий всё на свете.       Страшно, невыносимо! Так, что Чимин не сдерживается и вытягивает руку вперед, кладя ладонь на плечо парня, но она проходит насквозь. Глаза Чонгука бешеные, а у чёрноволосого облегчение и лёгкость… он против смертей, он хочет говорить с живыми, с мертвецом он говорит каждый день.       Да, черт возьми, да! Он говорит с настоящим человеком, который тоже говорит с ним… только так нехотя и небрежно. Всё равно, как бы там ни было. Это… просто волшебно! — Нет, ты не можешь так просто стать призраком… и чтоб ты знал, даже умерев, не все люди становятся призраками, просто некоторых что-то очень сильно обволакивает, держит: любовь, месть, ненависть или что-то ещё, очень много всего, вещь, человек… место. — И что же держит тебя? — хмыкает он, решая заговорить ему зубы, возможно, одна их самых тупых идей в жизни Чона, но… просто так он не сдастся, нужно отсюда сваливать. Просто надо добраться до этой чёртовой двери. — Всё это, если можно так сказать. — Кивает он, его будоражит та мысль, что живой человек что-то спросил у него. — Как трогательно, — хмыкает юноша. — Позволь… спросить… как я могу обращаться к тебе? Назови мне имя своё, я умоляю. — Говорит чёрноволосый, а Чонгук хмурится, потому что этот парень так странно говорит, старомодно и… чёрт, да какого?! Почему всё против него? Всё говорит о том, что этот парень и правда находится здесь очень и очень долго, но… как, как это возможно? Какими фактами это можно объяснить? — Чонгук. — Отвечает парень, сам не понимая, зачем он вообще называет ему своё имя? — Чонгук… — улыбается Чимин, прикрывая глаза, он смакует это имя, катая на языке приятный привкус от него, сладость, хотя он не должен чувствовать ничего подобного, но… на языке вдруг так отчётливо стал ощущался вкус тех самых конфет, которыми угощал его Итан, хотя этот вкус он уже давно забыл и вспомнить не мог как бы сильно ни пытался. А теперь так просто. — Чонгук… — произнесение этого имени дарит этот умопомрачительный вкус и улыбку на губах.       Чонгук стискивает зубы, смотрит на это лицо украдкой, глаза закрыты, отлично, давай, продолжай, чёртов идиот! А брюнет как раз воспользуется этим. Юноша резко срывается с места, быстро бежит к двери, до которой осталось так мало.       Только бы успеть.       Но всё не могло быть так просто. Как только Чон хватается за ручку этой огромной двери, хочет потянуть на себя, как вдруг он отлетает от двери, падая на мраморный пол, ударяясь спиной. Что это, чёрт возьми, было? Он… просто вот взял и отлетел? Чонгук бросает разъярённый взгляд на чёрноволосого, он от него далеко… он сделал это? Он… блять… — Нет! Не уходи! Не уходи! — выкрикивает парень, выгибая брови, отчего становится холоднее настолько, что окно немного покрывается инеем. — Ты не можешь держать меня взаперти, ясно?! — рычит Чонгук. Ничего он не понимает. Не понимает отчаянного страха парня из-за своего собственного, скрываемого.       Чимин слышит этот тон и немного тушуется… «держать взаперти», по телу пробегают мурашки, воображаемые, конечно… Ох, как много всего забытого ощущает сейчас парень, когда этот знакомый до боли незнакомец рядом. Но сейчас вспоминает нечто ужасное, больное… и понимает, что не может, не может так поступать, потому что это неправильно, нечестно!       Чимин не имеет права решать за кого-то. Не имеет права отнимать у этого парня то, что у него есть, из-за своего эгоизма и сводящего в судорогах скулы желания. Он не имеет никакого права вершить чью-то судьбу, придумывая свой конец. Жизнь — это не роман, который можно заморозить или переписать. — Я… я понимаю, ты хочешь уйти… прости. Я понимаю. Я тоже уйти хочу, ведь мне так плохо здесь, так плохо! Мне нужно было что-то живое, нужно было с кем-то поговорить, совсем немного. Но… я знаю, что это такое — быть взаперти. Поэтому никогда, никогда не сделаю так… обещаю. — Кивает он. — Иди… я не стану тебя держать. Я тебя отпускаю. — Кивает Чимин. Ох, чего же это ему стоит! Но Пак не очерствел, потому что был настолько мягким при жизни, что… не очерствел, даже после стольких лет одиночества. Он ценит чужую жизнь, больше, чем свою… да. Такой он.       Чонгук хмыкает, слыша это. Пф, да вообще похуй, отпускает он или нет. Кто он вообще такой, чтоб указывать ему? Чон всё равно бы ушел любой ценой.       Какие благородные и старомодные речи, аж смешно… смешно же, да? Ну же, блять, смейся!       Только вот нет. Не смешно. Это будоражит. Особенно тот момент, когда Чимин говорит о том, что знает, каково это быть взаперти. Как бы Чонгук ни хотел быть холодным и бесчувственным — он не такой. Всего не скрыть, Чонгук-и, смирись.       Тебе придется себя заживо похоронить, но даже это не спасёт тебя о того, какой ты на самом деле, вопреки всем притворствам и погоням за идеалом. Во всей этой суматохе ты забываешь самое важное… ты забываешь, что идеал — это твоя индивидуальность, это ты, такой, какой есть.       Чон ловит себя на мысли о том, что ему интересно узнать, сколько этот парень провел уже здесь времени. Ловит себя, оттягивая беспощадно за волосы. Почему чёрноволосый стал таким? Что сделало с ним это? Оттягивает! Оттягивает, сжимая сильнее с каждой новым вопросом и мыслью.       Чон поднимается и подходит к двери снова, глядя на Чимина с опаской и недоверчиво, но с готовностью побороться. Смотрит, а потом резко прерывает всё это и выбегает на улицу, сталкиваясь с испуганными взглядами друзей, что во всю думали, как они будут разбивать окно, влезая туда, чтоб вызволить друга.       На миг Чонгуку кажется, что воздух горячий, противный и менее свежий, чем там, внутри холодного здания. — Чонгук! — хватает Намджун парня за плечи, осматривая с ног до головы, проверяя, всё ли с ним в порядке и цел ли он. — Валим отсюда, ребята, — хватает он первого попавшегося за запястье и торопливо сбегает по лестнице вниз. Парни без слов соглашаются и бегут за ним.       А потом Чонгук роняет фонарь, который разбивается, но это сейчас беспокоит не так сильно, как могло бы. Он зачем-то всё равно поднимает его и… бросает взгляд на поместье… встречаясь глазами с грустным, измученным и трогательным взглядом в том самом разбитом окне, как он оказался там так быстро? Айщ… стоит там и смотрит вот так… зачем? Почему он смотрит, зачем он существует? Чёрт… всё плохо, он слетел с катушек, что же теперь с этим всем делать?       Юнги хлопает его по плечу, торопя тащит за собой.       А юноша отчётливо чувствует, понимает и самое страшное — признаёт: что-то в нём уже не так, как раньше. Что-то очень важное осталось вон там… в «Забытом Поместье», что же он там забыл? Что все они там забыли?       Для того чтобы всё изменилось, многого оказывается не нужно.       Всего одно мгновение и один разговор с призраком.       Чушь какая-то, призраков не существует…       Чонгук оборачивается через плечо, сам не зная зачем, но никого в окне этом больше нет. Нет и не было. Вот оно и доказательство. Никого там нет, просто фантазия разыгралась, просто бред какой-то, просто крыша нахуй едет…       Просто нужно уехать отсюда и всё наладится. Уехать, наплевав, что «Забытое Поместье», кажется, плача, просит остаться.