так помнишь песню ту, где пелось: «я тебя люблю»?
мне помоги её найти из миллиона.
xxxtentacion — jocelyn flores
alexina — silent killer
nina nesbitt — only love
alex — little do you know
bts — outro: house of cards
***
«Ты никогда не сможешь что-то вечно.
Всё потому, что ты есть человек.
Ты никогда решительно, беспечно.
Не будешь верен и влюблённый век.
Ты никогда не будешь верен вечно.
А самому себе, узри, сильнее всех.
Когда-то было что-то безупречно.
Сейчас же только пробирает смех.
Ты никогда не сможешь что-то вечно.
И обещаньям вечной жизни нет.
Ты думал, никогда бесчеловечно.
В тебе желанье лгать не всполохнёт.
Ты никогда не сможешь так невинно.
Быть чистым, не запачкав рук.
Идти ещё не коротко, а длинно.
И на пути не мало, бесконечно сук».
***
Если Чонгук курил сигареты так, словно он недавно занимался сексом, то кальян он курил так, словно это и был сам секс.
Вдыхал медленно и много, пропуская дым внутрь, чтобы потом он обволакивал его туманном так сильно, что никто бы не видел этого его удовлетворённого и томного лица с закатывающимися кверху глазами.
Не торопясь, обвивался бы губами вокруг трубки с насадкой и прикрывал бы глаза. Снова и снова, вдохи, как плавные движения, а выдохи, как семяизвержение.
Юноша всегда сидел с кальяном долго, почти не говорил, наслаждался. Смаковал с каждым вдохом всё больше и больше, а эта шумная обстановка только придавала наслаждения. Словно секс на заброшке.
А Чон, ох, как это любил, мать вашу! Раздевать его или её догола, но самому оставаться полностью одетым, позволяя чужим рукам лишь расстегнуть ширинку и вытащить возбуждённый член… Таких видео он, конечно, на канал не снимал, но такой секс был в его духе. Лучше, чем это бесполезное валяние по кровати, нет, так он кончал очень редко, тогда ему нужно быть либо очень сильно пьяным, либо очень сильно возбуждённым, кому-то придётся очень попотеть, потому что Чонгуку нужен адреналин, понимание, что тебя заметят, что услышат. Сорванное дыхание и сбитый ритм сердца. Темнота и тревожные звуки со всех сторон. Вдавленное в каменную наполовину разбитую стену тело, и это эхо в пустом здании, а если ещё на краю какого-то 283 этажа… ох, да, то, что нужно.
Он курил кальян с таким неистовым наслаждением, с таким умиротворением, что многие в компании только и делали, что специально подсовывали ему эту трубку, лишь бы он продолжил делать это.
Юноша делал так… Обычно. И вот это самое страшное.
Потому что сейчас, сидя в одном из любимых заведений, в одной из огромных компаний, он вдыхал быстро, кровожадно, рвано, торопливо и вечно закашливаясь, толком не понимая вкусового наполнения сегодняшнего курева, словно вовсе в этом ничего не смыслил, словно ему плевать и совсем не хочется.
И это пугает не только его, все друзья переглядываются, смотрят с опаской, с испугом, потому что брюнет снова с остервенением вдыхает, выдыхая сразу же, даже не подержав во рту, даже не запрокинув голову на спинку удобного диванчика, на котором юноша обычно сидел разгульно, расслаблено, широко растопырив ноги в стороны, посередине, между кем-то ещё, кем-то, кому разрешал сидеть очень близко. Сейчас же сидел на отдельном кресле, напряженно и сгорбленно, накинув на голову капюшон серой безразмерной худи, даже не откинувшись на спинку. Подносит трубку кальяна к губам дрожащими руками, смотрит по сторонам воровато, словно ждёт чего-то странного, неожиданного, словно пытается что-то предвидеть и предотвратить. А под глазами глубокие синяки, но не из-за очередной драки, в которой он, конечно же, взял верх… Эта драка была проиграна, но она была далеко не с человеком, по его измученному лицу это было отлично видно.
Самое странное, что он даже не пытался всё это скрыть. Не притворялся и не смеялся громче всех этим своим смехом, как делал обычно, когда ему было плохо. Он не говорил, поэтому и вся компания молчала. Чонгук ведь всегда вёл всех за собой. Но сейчас просто сидит весь такой странный и непонятный, совсем на себя непохожий, и пугает. Но никто даже не знает, как спросить его о чём-то… да и о чём?
Обычно.
Вот, что бесит.
Что сейчас не так? Что сейчас не так, как обычно?!
И вот, когда он закашливается, в очередной раз выглядя так глупо, бросает гребаную трубку кальяна так, что она сильно ударяется о маленький низкий стол, а после и вовсе падает на пол. Чонгук же подрывается с места, не говоря никому из смотрящих на него ошарашенно и тревожно ни слова.
— Блять, сука! — рычит он, но непонятно кому и зачем, когда идёт к выходу этой по-старинному злобной походкой, готовый разнести здесь всё, задевает плечами любого, кто попадается, будь то парень или девушка, похуй.
Впервые, впервые, чёрт возьми, он не сидит здесь до закрытия, а если и уходит, то обычно с компанией на ночь из одного/одной или сразу двух, смотря какое настроение. А если с полной охапкой пива, то это значит, что банкет продолжается, просто это место надоело.
Впервые он уходит вот так, вот в таком настроении, впервые он в таком настроении уже гребаную неделю!
Впервые он уходит, когда на часах всего без пяти девять. Раньше всех.
— Эй, Чонгук?! — поднимется юноша с красными волосами, бежит за парнем, который уже выходит из заведения, даже не оборачиваясь. — Чонгук! — выбегает юноша следом. — Что с тобой? Ты какой-то странный, что-то случилось? — не понимает он, наконец, хватая парня за запястье.
— Хосок, иди нахуй! — злобно цедит юноша, потому что его это невероятно злит. Всю эту неделю он даже спать нормально не может, ему снятся кошмары, а если не кошмары, то тот парень… тот неизвестный парень, но там он не такой, каким Чон видел его… его, кого, блять, его?!
Чимин снится брюнету во фраке, в чёрных шёлковых брюках с высокой посадкой и в блузе с жабо на шее. В его глазах не тусклость, а блеск. В его губах жизнь, а в груди — биение сердца. Рядом с ним не холодящий пар изо рта, а теплота, хотя руки у чёрноволосого всё же холодные, одна — на плече, другая — в руке, но понемногу согревается от тепла другой руки. От тепла чонгуковой, мать вашу руки. Чонгуковой, но не чонгуковой. Юноша не знает, как это объяснить, он смотрит на эти
«свои» пальцы, что держат руку парня, длинные, очень длинные и бледные, у Чонгука, конечно, тоже пальцы достаточно длинные, но уж точно не настолько изящные, а ладони не такие мягкие, не такие чистые и неискалеченные. Это не его руки, но только он отчётливо понимает, что его.
Вторая рука Чона почему-то на талии чёрноволосого. А вокруг них на пыльных тумбах стоят керосиновые лампы и светильники с дрожащими от их движений свечами.
И они кружат по этому странному месту,
Чимин смотрит, задрав голову, смотрит с безумной нежностью, которую Чонгук ещё никогда своей жизни не видел. Да, да, чёрт возьми, за все эти двадцать два года, сколько бы поклонников, готовых ради него на многое, он бы ни имел, сколько бы парней и девушек не перетрогал, сколько бы не решал завести серьёзные отношения. Он никогда, никогда и ещё раз никогда
(!) в жизни не видел такого нежного взгляда. Такого многоговорящего, такого доверчивого, чистого, искреннего, настоящего. В него хотелось верить. И он верил.
Вёл танец умело, медленно, словно танцевал всю жизнь, хотя в жизни вальс не танцевал и не собирался. А тут, наслаждался каждым движением, каждым звуком, хоть и танец был без музыки, звуком его дыхания… он почему-то был от чёрноволосого без ума.
Ему снилось много чего-то подобного. И везде одно и тоже: либо они танцевали старомодные танцы в старомодной одежде, либо ехали верхом, медленно, на одной лошади,
Чимин сидел впереди, а он обнимал его одной рукой, крепко прижимая к себе, чтоб не упал, а второй рукой умело держал уздья. Хотя… даже лошадь ни разу не видел вживую, а тут… просто бред, бред, чёрт бы его побрал.
Он так устал от этого. От бесконечных мыслей о нём. От пересмотренного на репите видео, с двух камер, что он с Намджуном снял тогда, в «Забытом Поместье». От этого голоса, от помех на видео и от единственного стоп-кадра, который удалось сделать с присутствием этого странного силуэта, так похожего на человека, обычного, чёрт возьми, человека… Но, нужно быть очень глупым, чтобы, даже посмотрев все эти видео, отрицать…
А он отрицает.
Так устал, что уже был готов записаться на сеанс к психологу или к психиатру, плевать, он не разбирается в этом, с чего бы вдруг разбираться? Он человек, у которого никогда не было проблем с головой, что же случилось с ним, что он так резко и бесповоротно съехал с катушек. Так, что стал замкнутым, молчаливым, пассивным, а, самое главное, стал постоянно мёрзнуть, хотя обычно всегда мог ходить в тонкой рубашке или кофте в обтяжку, ведь его кровообращение было настолько хорошее, что от него исходил жар, как от батареи.
Стал странным. Не отвечал на звонки Джуна и Юнги. Да и двери им не открывал. Откровенно избегал. Сам не знал, почему и зачем.
Даже видео на канал не выложил, как бы Джун по дороге домой ни упрашивал его сделать это, ведь это такая тема, весь ютуб взорвался бы этим, и рейтинги бы сорвали бы все рамки возможного. Чонгук понимал это, но… сам не знал, отчего отказал. Чётко, ясно, стойко.
Пересматривал его сам. Блять, да что же вообще происходит? Ему страшно?! Да! Страшно! Он потерян и запуган. Он… просто не знает, что делать, как жить с этим? Как стать прежним? Просто… после того как он вышел оттуда, то… сразу почувствовал, что-то не так. Что-то очень сильно не так, словно он что-то забыл. Всем известно это тупое чувство, когда ты куда-то собираешься, забываешь что-то важное или просто так. Выходишь, а внутри одна мысль:
«я что-то забыл», ты перепроверяешь сумку миллион раз, проговариваешь вслух, что ты взял, но вспомнить, что ты забыл, не можешь. Даже не знаешь наверняка забыл ли ты что-то, правда? Но это чувство упрямо не отпускает до какого-то момента, когда ты либо всё-таки не вспоминаешь, что же ты забыл, либо просто так, со временем отходит куда-то в неизвестность, туда, откуда и пришло.
Но Чон же беспрерывно живет с этим чувством всю неделю. С утра и до ночи, пока не ляжет спать, а когда ложится, то снова эти чертовы сны! И он просто в растерянности и злобе сидит на кровати, весь в поту, тяжело дыша, не может выбрать, что же лучше: это идиотское сводящее с ума чувство, что заставляет тебя лежать в пустой и тихой комнате, просто неподвижно лежать, глядя в потолок и думать:
«что же ты забыл». Или же снова окунаться в странные сны, где ты без ума от этого странного чёрноволосого парня, оберегаешь его и просто понять не можешь:
«а как его можно не оберегать?» Да, да, чёрт возьми, из всего миллиона вопросов, вертящихся в голове, задаёшь ты себе именно этот.
Лежать… чёрт. Это же чёткое и самое ужасное самоубийство для парня. Лежать и ничего не делать. Спокойно, неподвижно, укутавшись одеялом до подбородка. Он никогда так не делал, даже если болел, да что угодно, ничто не могло заставить его остаться вот так валяться дома. Вечно занят, вечно в компаниях, на высотках, в заброшках, да где угодно. Дом — место, где он бывал меньше всего. Мог даже в машине спать, потому что домой возвращаться просто банально не хотелось, чтоб так по-обычному, как все спать на кровати, да еще и одному. А где же адреналин?
— Что? Я не понимаю… я чем-то обидел тебя? Давай поговорим? Решим всё? — не отступает красноволосый. Весь такой огненный, живой. Вечно пытается угнаться за Чонгуком, но не создан для всего такого. Он другой: солнце, уют, аккуратность. Как бы ни хотел быть в компании Намджуна, Юнги и Чона, не может. Себя не изменить, а если и изменить, то он так не хочет. Менять себя тупо.
Объяснил бы это Чонгуку хоть раз.
— Да не хочу я, Хосок, ясно? Не хочу, оставь меня в покое. — Просит он, вырывая руку из его хватки, хотя не хотел вести себя так с ним, потому что он не заслужил такого, просто… все ведь уже знают, что попадать под горячую руку Чонгука лучше не стоит, а Хосок вот именно тот человек, который чхал, он всё равно будет пытаться успокоить, пытаться как-то помочь, как-то решить всё мирно. Ходячий
«белый флаг». И от того Чонгук пытался с ним проводить время как можно меньше, потому что ему и правда успокоить удавалось. А парня это бесило, какого? Да не хочет он успокаиваться!
Не хочет!
Не хочет?
Да ну? А может только и жаждет, чтоб кто-то остановил его, несущегося на всех порах, без тормозов, сцепления, руля… блять. Он просто не понимает, что за ебаный пиздец настал в его жизни. Всё ведь было хорошо, он никогда вот так не загонялся, никогда так много не думал, а тут… эта неделя. Он сходит с ума. Это бесит. Его всё бесит.
— Не обижайся, — выдыхает юноша, когда снова продолжает путь к своей машине, наплевав на то, что выпил две бутылки пива. Всего две, обычно выпивал намного больше.
Обычно!
Сука, ещё раз он подумает так, то уебёт себя самого!
Ничего не изменилось, всё как раньше! Ясно?!
А вот нихуя не ясно. Потому что нет, не так как раньше. Он безумно хочет разобраться в этом поскорее, чтобы продолжить той крутой счастливой жизнью, как раньше, но… знал бы он с чем ему нужно разбираться. Знал бы он…
Перестал бы он обманываться, что был полностью удовлетворен собой и своим поведением, своим окружением и жизнью.
Перестал бы убегать и отрицать и встретился бы со страхами лицом к лицу.
Перестал бы все это. Уже ведь давно не подросток, перебесился бы уже давно. Не пора ли перестать мыслить настолько ограниченно? Не пора ли… научиться признавать свои минусы и вообще признавать себя, настоящее, сложности и проблемы. А он же отрицает всё. В жизни только вечеринка, никакой боли и страданий. Какие же детские мысли.
Да, да он думает прямо сейчас, садясь в машину и встречаясь со взглядом ещё не ушедшего Хосока, о том, что он чёртов ребёнок. Не будь это так, не реагировал бы так яро, так дерзко и тупо, по-детски.
Бесит.
Так что он заводит машину, снимает с ручника и, переключая сцепление, бьёт по педалям газа и тормоза, наплевав, невпопад, по сумасшедшему выезжая задом на дорогу и неопрятно выкручивая руль, выравнивает машину, газуя шумно и пыльно вперед.
Сам не замечает, как сворачивает в противоположную сторону от дома. Его взор так затуманен, не от алкоголя, не от кальяна, нет, всё это бред. Что-то другое. Что? Как всегда, не знает.
Что он вообще знает в этой жизни? Много всего, на самом деле, но… не совсем то, что нужно.
Юноша не сразу замечает, что он едет по той самой дороге, почти выезжает из города, когда резко бьёт по тормозам, останавливаясь посреди дороги, вот так неаккуратно. Какого? Что за нафиг? Нет! Нет, мать вашу! Не поедет он туда! Никогда больше и ни за что! Зачем? Там пусто, никого нет, ничего нет: ни того, что он забыл, ни того, что ответит на его ответы и уж точно того парня! Призрака. Чёрт, да смешно же.
Он смотрит на освещаемую фарами и тусклыми фонарями дорогу, но всё равно так темно. Сжимает руль так сильно, что пальцы рук сводит судорога. Отчего Чон с трудом отцепляет эти деревянные холодные руки от руля и смотрит на них, как на чужие. Не длинные, не изящные, грубые, мозолистые от извечных лазаний по пыльным и грязным заброшкам ладони, костяшки разбиты от драк и неаккуратных зацепов. Его, но чужие…
Внутри что-то странное.
Чего-то ему так сильно не хватает.
Что-то его так сильно беспокоит. Что у него до стиснутой с силой челюсти жгуче болит душа, на скулах играют желваки.
Он что-то забыл, но не знает, что.
***
Чимин очень устал.
Очень устал от всего этого безмерного одиночества. Оно длится так неописуемо долго, так неописуемо больно. Так надоело.
Чимин уже и не думает о том, чтобы жить, как это было в первые дни. Когда он только превратился или, когда ещё был жив, в этой маленькой и узкой пристройке, где он даже двигаться не мог, стоя в одной позе, руки по бокам, а впритык к нему кирпичи, которые Оскар торопливо смазывал цементом, чтоб тот не застыл, клал камни торопливо, неровно. И вот, через время дыра в стене чердака, которую отец так и не заделал с тех самых времён постройки поместья, хотя у него на это были большие планы, ведь он хотел сделать там проход в комнату
Чимина, ведь парень очень любил проводить время на чердаке, но из-за подкосившей его тогда так не вовремя болезни остановился, хотя обещал себе, что как только встанет, обязательно сделает задуманное. Потому что Пак
Чимин, старший сын, был очень дорог для Лукаса. Он был отличным сыном, гордостью семьи, был тем, на кого было не страшно оставить всё своё дело. Лукас оставил в стене небольшое углубление и гору камней в углу чердака.
А Оскар потом горделиво хвастался, что заделал дыру, ведь она отцу больше не понадобится, да… заделал, отлично… Только отец, совсем не слушал… как же так?
Чимин…
Сколько бы время не прошло. Отец не верил.
Мужчина узнал от Оскара, что они вместе с братом поехали на охоту, в тот день, когда он со своей женой и дочерью уехал в госпиталь по важным делам. Охота? Уже это смутило его тогда. Он прекрасно знал, что
Чимин ненавидел насилие, ненавидел охоту, никогда в жизни своей не ездил на нее. Для него это не было развлечением. Как убийство живого могло быть развлечением? Всё это привело к тому, что отец и сам перестал проводить так время ради сына, он был готов на это, ради него хотелось идти на уступки и жертвы, он был отличным парнем, располагающим к себе всех. Всех, у кого есть душа. Всех, только не Оскара.
— Отец… на него напал волк, но я не успел его спасти, не успел… тот разорвал его прямо на моих глазах… а потом прибежала целая стая, я еле спасся… отец… мне так жаль. — Юноша был отличным актёром, так, что на его глазах даже блестели слёзы. Только не слёзы грусти и печали, как на лице Лукаса. Это были слёзы злорадной победы.
Потому что Оскар знал, что сейчас, когда этот старикан, схватившись за больное сердце, осядет на диван, попросив оставить его одного, то юноша выйдет отсюда и поднимется на чердак, чтоб получить ещё одну порцию наслаждения, порцию подпитки для своей грязной душонки. Будет сидеть, опёршись о ту самую стену и слушать тихое, спёртое дыхание брата. Его стоны боли и отчаянные молитвы вслух.
Чимин очень долго мучился в этом тёмном, узком месте, за каменной стеной, что пахла пылью и свежим цементом. Он стоял, руки по бокам, ноги не держали уже, но упасть ему было просто некуда, было так больно стоять, было так больно дышать, ведь грудная клетка упиралась в эту чёртову стену, так узко, так сжимает, невозможно пошевелиться, голова смотрит в бок, отчего шея сначала очень сильно затекла, потом долго гудела и болела, а после чёрноволосый перестал её чувствовать.
Боли было так много, что юноша уже не воспринимал её как что-то отдельное от себя.
Когда Оскар проделывал всё это,
Чимин долгое время был без памяти, потому что брат избил его, и Пак отключился. Только вот процедура эта не из быстрых и лёгких, по волосам младшего катился пот, но он усердно и настойчиво наклонялся, брал следующий камень, намазывая один за другим толстым слоем цемента и укладывал кирпич на другой, так неумело, сразу видно, что он никогда отцу не помогал. А
Чимин помогал, помогал, поэтому знал, что мазать нужно лежащий кирпич, а не тот, который берёшь. Оскар вообще ничего не сделал для того, чтобы быть хорошим сыном, достойным этого чёртового наследства, о котором
Чимин вообще никогда не думал. Не это важно, не ради этого он поднимался с кровати по утрам.
Оскар ничего не сделал и для того, что быть человеком с хорошей репутацией аристократа: праздная разгульная жизнь, пьянство и бранная речь. Отец был им жутко недоволен. Постоянно делал замечания, постоянно наказывал, воспитывал, пытался сделать из него человека, было так стыдно, но что пошло не так? Почему один сын такой хороший человек, а второй — животное?
Иногда люди забывают, что самый главный и страшный грех — это зависть. Ведь из-за этого Люцифер, некогда самый прекрасный ангел, пал. Пал так низко от одного скверного чувства.
Но Оскару было плевать, что там говорит этот
«старикашка», именно так он называл отца, когда того не было поблизости.
Чимин строго смотрел на брата, делая замечания, но тот лишь хмыкал и толкал Пака. Оскар ненавидел его всей своей грязной душой. Поэтому, когда
Чимин очнулся, он не видел ничего вокруг, кроме тёмной стены, босые ноги были вплотную, наглухо заставлены камнями, пальцы упирались в холодную возрастающую стену.
Чимин не мог поднять головы, чтоб увидеть вверху руки брата, что закладывают последние кирпичи до потолка.
О, какое же наслаждение горело во взгляде Оскара, когда
Чимин начал просить о помощи.
— Кричи! Давай! — смеялся юноша, продолжая своё занятие. Каждая мышца тела будет потом нещадно болеть, но… от одной мысли, что тело будет болеть от такого отличного деяния, неимоверно успокаивала младшего.
— Оскар?! — кричал старший тогда. — Оскар?! Ты с ума сошел? Что ты… что ты делаешь? Оскар! — голос звучал еле слышно, потому что стена предательски отбивала слова обратно, заталкивая их в глотку парню поглубже, отчего тот сдавленно кашлял, потому что не мог нормально вдохнуть. Так узко, так давит… это ужасная, страшная смерть! Ему было так страшно. Он не знал, где он… был в отключке всё время, потому что, как только приходил в себя, Оскар снова вырубал его одним ударом.
— Громче, давай же, сделай для меня хоть что-то приятное за всю свою никчёмную жизнь, ублюдок! — смеялся юноша, и это так пугало
Чимина, так сильно.
— Оскар, прошу… зачем ты делаешь это? Я знаю, ты… не такой. — С трудом выговаривает юноша, потому что это ложь, он прекрасно знает именно то, что младший такой. Его жестокость всегда поражала добродушного
Чимина до глубины души, встряхивала сознание, потому что-то, что делал брат, просто не укладывалось в голове чёрноволосого. Как? Как так можно? Как он спит после этого так сладко и спокойно? Как он может после всего сотворенного им жить? Но… только поэтому Оскар и живёт, никому не понять… живёт, потому что ему нравится уничтожать кого-то, нравится разбивать сердца дамам, лица — юношам, нравится шум вокруг него, интриги, скандалы и расследования, слухи и взгляды в спину. Он ужасный человек. Но
Чимин всё равно верил в то, что он может измениться, что он… что есть причины, почему парень такой, и всё это можно решить, всё можно исправить! Сколько раз пытался помочь, но каждый раз либо получал по лицу, либо был высмеян.
Бывают такие люди, которые просто не хотят меняться. Зачем? Зачем, если им хорошо? И плевать, что всем вокруг плохо. Это не важно.
Тогда, когда
Чимин наконец умер, когда Бог всё же услышал его молитвы, и он умер… Да, он молился, так искренне молился и просил Господа о смерти, юноша верил… И нечего скрывать, Пак не из тех, кто кривит душой: сначала парень долго и упоительно молил о спасении, а когда понял, что этому не бывать, что видимо он никак этого не заслужил своим страшным грехом, своей любовью к парню, своим не раскаянием, ведь если бы сейчас дали шанс всё изменить
Чимин бы не отказался от Итана, нет… он вечно искал причины в себе, думал, что заслужил всё это, что это его наказание. Но… глупенький, нет. Нет! Просто твой брат ужасное животное. А ты всего этого ничуть не заслужил. Просто не повезло. Но это так себе успокоительное, так ведь? Не легче.
Чимин не утратил веру даже тогда, когда проходили дни за днями, а он всё ещё оставался там, медленно умирая, не отказался от Бога, в которого верил лишь сильнее и упорнее, когда становилось всё сложнее шевелить губами, хотелось пить, не хватало воздуха, но из-за того, что Оскар так неумело уложил камни, даже скупые лучи света проникали через стену, навещая
Чимина.
Когда проходил день за днём и силы жизни в Паке становились всё менее заметны, он, не утративший веры до самого конца своего, просто попросил Бога прекратить его страдания.
Но видимо, так было нужно.
И вот теперь он призрак, только и может, что вспоминать свою жизнь, только и может, что метаться из комнаты в комнату. Что-то держит его здесь, но он не знает, что… как же он хочет успокоиться. Как же хочет исчезнуть навек. Чтоб более никогда не прогонять в голове тот ужасный момент. А за эти два века, он вспомнил об этом миллион и тысячу раз… прожил те двадцать лет жизни снова, снова, снова и снова. Чёрт.
А этот появившийся и снова исчезнувший парень… такой родной незнакомец. Как же хотелось увидеть его снова, как же хотелось снова услышать этот голос. Но… это невозможно.
Так страшно…
Чимин устал.
Устал бояться.
Быть одиноким.
И просто быть.
— Так, значит, призрак? — слышится голос за спиной
Чимина, который всё стоял в том холле, с тех самых пор, просто стоял здесь. Теперь стало немного больше того, что он может прокручивать в сознании. И он вспоминал этого парня. Боясь, что это было лишь его воображение.
Сходят ли призраки с ума?
Чимин вздрагивает, слегка мерцает, когда слышит этот голос. А потом резко оборачивает голову, видя в двери брюнета, направившего на него свой большой фонарь.
И проговорить ни слова не умеет словно в этот миг, сейчас. Ведь видит то, что, кажется, недавно потерял, не обретая. Не настиг. И снова это чувство близости, снова горячие уколы в горло от взгляда этих тёмных глаз. А если б серыми и голубыми были сразу? Хотя не важен цвет… тут взгляд играет роль. Немного нежности добавить взору этому не помешает. И дрожь тогда сильней пойдёт по тем осунувшимся плечам. О, Господи, тогда узнав во взгляде что-то, в чём нуждался, не забирай тогда таких Ты бесполезных дней. А дай сказать ему:
«Те строки о любви, из песни, что запомнил ты, тебе продолжу я, напев причудливый мотив. Присядь, друг мой, послушай, если не торопишься прожить ещё десяток жизней в поисках забытого чего. Остановивши бег, прислушайся, уста мои открыты не в безмолвии, то чуждом мне. Я помню каждый звук из песни той:
Так ранено пою я волком, завываю, но отдавая интонациям весь свой нелепый звук. Я никогда тебя не оставляя, не подниму распятых рук, лишь для того, чтобы, огладив твои скулы, напеть тебе причудливый мотив, который так упорно и настойчиво не стих.
Всё тает белый снег и таю я, словно ошибка мирозданья. Одно из самого наихудшего созданья, но говорю наилучшие слова. Чтоб шла кругом голова от переполненного чувством взора, я, не боясь кричащего позора, к тебе стремлений нет, не угашу. Сильнее лишь их влагой орошу, чтоб, возрастая днями и ночами, во мне кричали те слова, что позабыть не сможет ваша голова. И ваше раненое чем-то острым сердце. Его я излечить спеша, не обращу вниманья, что сам истёкший кровью, погибая, шепчу слова той песни вновь и вновь. И буду делать так до заключительного вздоха, я вам клянусь, моя любовь!»
***
— Так почему пришел ты, мне ответишь? — после очень долгой паузы и рассматривания друг друга в кромешной тишине, выговаривает
Чимин.
Ему тогда отчетливо казалось, что уж не вернется никогда, ведь видел страх он в тех глазах к себе влекущих, такой болючий, сильный, не на шутку разыгравшись ураганом.
— Ты так странно говоришь. — Хмурится Чонгук. Это очень странно, очень, правда. Потому что… юноша говорит так старомодно, неужели в те времена так говорили все? Или это только он такой весь неземной, ходячая проза в стихах.
— Я странно говорю? Изволь, мне не понять, не мог бы ты поведать мне об этом, благородно?
— Ну разве ты сам не замечаешь, как говорю я, а как ты? — хмыкает брюнет, делая шаг во внутрь поместья, думая, что, ох, как об этом пожалеет, наверняка, но на самом деле Чон делает много всего такого, о чём потом жалеет, просто никогда не признаёт этого, так что ему не привыкать. Чонгук закрывает за собой тяжелую дверь, снова ощущая этот леденящий холодок, освежающий сознание, что так устало за эту неделю. Тут он ловит себя на мысли, что думать стало намного проще. И ловит себя на мысли, что ему нравится этот воздух. Не спёртый как обычно во всех заброшенных домах, а какой-то особенный, вкусный.
— Что люди есть, скажи мне, мы замечаем только то, что замечать хотим, иль то, что видим сами, а наши взоры слишком ограничены одним. — Кивает
Чимин задумчиво, пытаясь держаться стойко, сдержанно, как аристократ, как учили.
Но на самом деле очень сложно, также сложно, как описать словами, как же сильно он рад, что он снова не один, рад чувствовать чьё-то присутствие, нет… не так. Не чьё-то, а его. Так же спокойно, как будто рядом милый Итан.
Чонгук отчего-то улыбается себе под нос.
— Это похоже на какой-то стих, — кивает он, хоть и читал таких книг очень мало, но… его это всегда прикалывало, если это именно то слово, которым можно описать нечто такое чарующее и манящее. Ему всегда было интересно что-то неизвестное. И сейчас перед ним одна сплошная неизвестность. Так что… ему интересно здесь, почти не страшно теперь, отчего-то. Спокойно. Возможно от того, что эта неделя была ужасной пыткой. Из-за всех этих навалившихся на предпочитавшего не думать Чонгука, так сразу и так много. А здесь затихло. Так странно, ведь это место именно то, что и оживило их.
Так неужели то, что оживило, способно погубить?
— Ты здесь, и вот, что истинная странность. Я вижу тебя или это просто ложь? — выгибает
Чимин бровки. Ему так странно, что это его выдумка.
— Я здесь… а вот ты… — выдыхает Чонгук, отрицательно качая головой.
— Ты снова будешь отрицать моё существованье? Но, перестань, ты думаешь, сам я не прошел чрез этот путь? Всё бесполезно… я бы тоже так хотел не существовать и в этом не тонуть. Всё было б проще, но отчего… скажи мне, отчего стою я здесь, как и тогда… при первой нашей встрече пред тобою? Ты не сошёл с ума, напротив, ты пришел в себя.
Чонгук смотрит удивлённо, прислушиваясь, проходит время и привыкаешь к этому разговору, а этот голос становится чётким, звучащим не отовсюду, а из этих кажущихся красивыми губ. И… брюнету это начинает жутко нравиться, то, как Пак разговаривает.
Этот чёрноволосый весь такой загадочный, особенный. Конечно, Чона принесло сюда, потому что он чёртов
JK, как он мог пропустить нечто подобное?
Снова оправдывается, глупый.
Но если легче, так пускай.
Все люди любят тешить свои души.
Так пускай тешут, пока ещё что тешить есть.
— Красиво. — Только лишь и отвечает брюнет, у которого от разговора
Чимина такое ощущение, что он прочел целую книгу.
— Ты побудешь здесь немного? — просит
Чимин, глядя на парня с надеждой. Интересно, а что чувствует он? То же, что и он, или нет? Или… ничего? Но… что-то же должно быть… потому что
Чимин уверен, уверен, он бы ни с кем не спутал эту душу. В какое бы тело её ни засунули. Хоть в самого Оскара! Он уверен.
В нём веры много в веки было, ну, а сейчас ещё побольше накопилось.
«Ты вспомнил бы меня скорее, милый»
«Мне это очень сильно нужно, знай»
«Я ждал тебя века, день, ночь сменяя, таял, а я с силой»
«Пытался не забыть тот наш с тобою май».
