forgotten

я просто хочу, чтоб голос звучал твой прекрасно всегда, наплевать, если в жизни какая беда. твой голос способен помочь. и в день жаркий, и в самую мрачную ночь. missio — kamikazee you — make me fade joanne wilcox — wildest dreams birdy — wings acoustic

***

«Мне жаль, что я петь не умею. Свой голос извечно срываю на крик». «Но я прочитаю стихи вам так, словно чего-то великого в этом постиг».

***

*flashback*

— Послушайте! — лился голос его, приятный, звонкий, он мог превосходно им управлять, то возвышая до небес, то понижая так, что не услышал бы никто. — Ведь, если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? — подхватывает этот ритм чёрноволосый, пытаясь подражать, пытаясь соответствовать. Извечно так, пытается угнаться он за совершенством, ведь сам он соткан из греховных нитей. — Значит — кто-то хочет, чтоб они были? — приближается к лицу с малиновым пятном блондин, глазами бегая по каждой части превосходно утончённого, не безобразного, прекраснейшего лика. И сколько б не алел его любезный друг, прося не говорить ему прекрасных слов, Янг не хотел и слушать ничего, что наводило б скверну на Чимина. Пусть даже это был сам Пак.       Нет, никому нельзя так говорить о нём! За это Итан был готов стреляться.       Он груб был, да, когда-то, словно в прошлой жизни, всё изменилось слишком скоро, пусть! Итан Янг научен был и, к счастью, смотреть в глаза не лжи, а правде. И если ситуация требует смиренья, веры, ласки, то он любезно вознесёт всё это, голову склонив пред тем лишь человеком, кто примет в дар всего его таким, каким был создан изначально.       Пред человеком, кто не будет торопить смириться, кто сможет ждать тогда, когда Янг скажет: «нет». Проверки этой не прошел никто доселе, и лишь Чимин не требовав чего-то, принявши так, как дано было.       И заслужив такою верою любви и покорив того, кто непреклонен был для всех. Чимин не верил, что была какая-то заслуга в этом и его. Он, лишь закрыв глаза покрепче на свой грех, льнул ближе к парню, что, сидя напротив, читал стихи, так, словно в этом сильно преуспел. Так, словно написал стихотворенье сам, а не прочел его так много раз, что заучил с листочка, сорванного с книги.       И в этом тоже есть талант. Так прочитать, вонзивши в душу и себе, и Паку, чтоб быть услышанным, чтоб быть воспринятым с живущей верой, которая зажжется от такого изобилья строк в глазах чистейших, что напротив. В них вера вечная трепещет неустанно. В них преданность извечная живёт. — Значит — кто-то называет эти плевочки жемчужиной? — в ответ Чимин, не отрывая глаз, не отводя, не возвышая в небо, зрит. Так хочется смотреть на это милое лицо всегда. — И, надрываясь в метелях полуденной пыли, врывается к Богу, боится, что опоздал, плачет, целует ему жилистую руку, просит — чтоб обязательно была звезда! — чувственно шепчет юноша, обхватывая руки Пака, пряча их в своих больших ладонях, пытается согреть те два кусочка холода родного.       Бывает же, видали? И холод, оказалось, можно называть родным, любя и принимая. Согреть не для того, чтоб изменить, а чтобы не замёрз он насмерть, держать его навеки подле, не позволяя кануть в том небытие.       Целуя руку, ещё не жилистую, Богу слава! И обещает Янг себе, что жилистую тоже станет греть вот так. Дожить бы до такого время, когда ты больше не младой чудак, а седовласый старец. Мудр и от того сильнее лишь любовь такая, что прошла через года. — Клянется — не перенесет эту беззвездную муку! — а вот она — звезда, ярчайшая и самая твоя. Как так могла удача захватить, что со звездою этой тебя связала нить. И ты сиять, немного научившись, пытаешься ей в унисон мерцать. — А после ходит тревожный, но спокойный наружно. — Улыбается Итан мимолётно, а после хмурится, пытаясь передать всё настроенье этих строк.       Так делает любой живой, о, разочарованье! Когда приходится скрывать беду, которая кричит внутри: «я разорву!». И оттого Янг вечно зорко созерцает в парне, чтоб, ни дай Бог, обманутым улыбкою его не быть. — Говорит кому-то: «Ведь теперь тебе ничего?»

«Не страшно?»       «Да?!», — с надеждой вопиет чёрноволосый. От страха не приемлет. И хочет, чтобы Итан тоже это отклонил. Пусть рядом если, то делают единой тяжести грехи. Но говорилось как уже, из них никто не стал бы что-либо менять. Ведь если так случилось, значит всё это надобно принять. — Послушайте! — кивает Итан, доказывая Чимину его надежды. Понимая его, видя, что тот хочет объяснить ему. Пусть даже говорятся не совсем те слова, читают стих вдвоём, поочередно. Но знать друг друга знают так, что видят то, о чём молчится.       Взгляд. Вот он зеркально чистый говорун. Не скрыть кипящего внутри. Не пытайся. Ведь тот, кто любит, знает: взгляд важнее слова, в нём никогда не видно злодеянья, пусть на устах оно кишит. Нужно смотреть душою в очи, тогда увидеть будешь силен всё, что там укрыться поспешит. — Ведь, если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? Значит — это необходимо, чтобы каждый вечер над крышами загоралась хоть одна звезда?! — завершает Чимин стихотворенье интонациями, тембром голоса, что сел от переполненного чувством сердца. А после поцелуй, так медленно, неспешно. Под тенью ивы у реки. Под голос светлячков и жаб. Найдя в той обстановке намного больше шарма и трогательного романтизма, чем в пребывании в роскошной спальне при свечах.

*the end of flashback*

***

      Так трепетно, так нежно, неустанно он был готов ещё и снова. Прожить момент тот, лишь бы всё вернуть. Он был готов, чтоб не проснуться, так уснуть.       Но вот сейчас, утратив разговора суть… стоит напротив той светящейся души. В такой кричащей, оглушающей тиши.       Чимин вспомнил это отчего-то именно сейчас, хотя давно уже не вспоминал тот вечер. И тот стих, любимый… Не вспоминал, чтоб не начать, как заколдованный его твердить по кругу, снова, чёрт возьми, и снова. Остановиться, не сумев в десятый или сотый раз, так, что дыханье заменив словами теми, их петь уже, а не читать. Как знать, возможно, это помогло бы выжить, но для чего же жить ему, ответь, тогда, когда желает умереть?       Но этот парень светится и так мерцает, словно проглотил звезду. Или, возможно, сам и есть звезда, но та, что с небом разлучившись, нуждается в подпитке, чтоб гореть ещё сильней и дольше. Дабы не погибнуть, замерев. Чтоб получить ещё хоть шанс, прожить ещё хотя бы миллион лет световых. Один, не два. Так мало ведь для звёзд, так мало. Мизер. — Почему ты… стал таким? — всё-таки задаёт Чонгук этот отчего-то волнующий до глубины души вопрос. — Как ты погиб? Ведь для этого нужно как-то особенно умереть, так? Чтоб стать призраком? — Для этого не требуется смерти пышной. Достаточно обычного небытия, в которое не запустили твоё тело, оставив гнить тебя в ужасном месте, те, кого ты называл так чутко: братия… семья. — Тебя убил твой брат? — вспоминает Чон то, о чём читал мимолётно ещё тогда. Но толком не помнит, что именно там было, ведь это не было для него так важно на тот момент (подсказка: и не должно было важным стать), когда он концентрируется на чём-то одном, то на другое внимание не обращает. Зачем забивать голову ненужными вещами? Нет, он не ограничен, может делать много дел одновременно, но не видит в этом выгоды, так как всё, что он делает, в его жизни требует полного погружения и присутствия, каждой клеточкой и атомом тела. Чтобы запомнить, впитать моменты жизни, пролетающей так быстро мимо, а он собирается словить её каждый миг. Успеть всё возможно и нет. Что такое «невозможно» для того, кто жаждет, рвётся.       Брюнет думает, что все это выдумки и запугивания, чтоб люди больше сидели на месте, чтоб было легче ими управлять. Он же не поддаётся никаким уловкам.       Просто… видимо, ещё никогда не бывал в таких ситуациях, когда ты ощущаешь себя настолько беззащитным и беспомощным… в ситуации, где ты ничего не можешь.       Бесполезен. Невозможно. Что он может знать об том? И это очень хорошо, что практически ничего.       Нет, конечно, в его жизни, как и в жизни каждого, наверняка, иначе никак, бывали сложные ситуации, когда казалось, что выхода нет, а если и есть, то он такой, который не подходит, который ведёт не туда, куда ты шел, не твоя остановка, а назад по рельсам слишком далеко. Но… он никогда не чувствовал себя загнанным в угол, всегда извивался, но никогда не прогибался. Если запланировал дойти до определённого места, то плевать как — он дойдёт.       Чонгук никогда не позволял пассивным мыслям, по типу: «я не справлюсь», «это конец», «всё бесполезно», влезть в свою голову и вот так вот одним неопрятным движением руки перечеркнуть всё, что было «до» и могло бы быть «после».       Чон считал, что человек, чётко знающий свою цель, обязательно до неё дойдёт, а если человека что-то сбивает с пути, значит вовсе это не цель всей жизни. Ведь если парню было что-то важно или интересно, он спал с этой мыслью, просыпался тоже. Единственная девушка, с которой он просыпался больше двух раз.       Но вся эта неделя пустила большую часть его жизни под откос. Всё, над чем он так старательно трудился, поломалось. И впервые он так отчетливо почувствовал себя потерянным парнишкой, который запутался в своих желаниях. Так, что не может отличить свои от чужих. Самое страшное, исполнять чужие мечты в своей жизни.       А вот Чимин как никто иной знал, что же такое «невозможно». Это грёбаное наречие его везде преследовало, рождено с ним было, рождено первее даже, чем он сам.       Он знает, что же такое истинное понимание своей беспомощности. Иначе, как ещё назвать его смерть? — Нет, не убил, а, насмехаясь, позабыл, оставив умирать. — Кивает Чимин, больно воспоминать это, бросая взгляд на порезанный портрет Оскара, так сильно стиснув зубы, чтобы не сорваться, в ненавистном крике не излиться, не крича и не рыдая с силой, не прекратиться, вылившись до дна. Но, этого не побоясь, он сделал бы то сотни тысяч раз, о, если бы всё это помогло ему исчезнуть впрямь! Но это только боль несет его беспомощным, нелепым дням.       Боится он иного — испугать. Звезду, мерцающую подле погасить. Как много в нем злобы и ненависти, скверны. Так много всей той грязи, что, возможно, этого вовеки не смыть. Вот только знает он, что таковым не был когда-то, раньше, может, очень в прошлом далеко. А одиночество, сыграв с ним злую шутку, заставило его побыть иным. Но не желая показать всего пугающего парню, в ком душа родная может быть горит, а может, он узнает хоть отчасти, пусть не скоро. Но для того, чтобы узнать, Чимин не должен быть другим, собою должен быть. И от того скрывает под замком всю черноту души и, если нужно будет стену возвышать, как некогда над ним, Чимин, не думая ни капли, может и с жестокостью, ему ни разу не присущей, за дело приняться скорей. Всё потому, что больше он не вынесет такого время в одиночестве с собой.       Он изменился, обозлился, так много пролетело дней, ночей, что, сам себя боясь, скорее хочет скрыть грехи, что вечно где-то рядом с ним, всё новые и новые приходят, льнут, пытаются схватиться. Липнут к щекам его алеющим, к губам малинового цвета, пухлым, грех выражающим — похоть. И молятся: «греши». Ирония, скажи?       Чонгук смотрит вопросительно, немного сложно понять, он вслушивается в каждое слово, в каждый оборот речи, но пока не совсем понимает, напрягает плечи и все извилины, но плечи намного больше. Что же с Чимином сделал его брат? Но… так интересно отчего-то узнать. От этого не станет легче, так ведь? Но это словно длится намного больше, чем брюнет может подозревать, тянется и прошлых жизней этот злосчастный вопрос.

«Что с ним?»

«Где он»?

      Как «где»? Ну вот же он, так близко. Но… так леденяще далеко. — Я лишь могу сказать, что никому такого не желая, никак не жажду более об этом говорить. Иначе, я сейчас же вынужден исчезнуть буду, чтоб ты не видел боли, разрушающей моей всё на пути, разрушив кости все тиши. А ты не знал, что с пустотою можем мы сражаться, а с темнотой о светлом говорить? Мы не должны пред ними унижаться, когда они нас с толку пожелают сбить.       Конечно, Чонгук понимает, что это, наверняка, очень сложно. Что ему очень больно жить вот так, осознавая, что ты несуществующий, какой-то призрак, в которого даже никто не хочет верить. Очень трудно, наверняка, жить вот так, в одиночестве, но… можно ли назвать это жизнью? Что он делает каждый день? С утра до вечера? Чёрт, да если Чону просто от пятиминутного пребывания в полнейшей тишине становится так невероятно скучно, сложно и плохо, чертовски, что он срывается с места и бежит куда-то, где эта глупая тишина не сможет его достать своими скользкими холодными щупальцами. Так что же тогда творится с этим парнем, который здесь не пойми сколько. И вот, вот, возможно, от осознания этого Чонгук и пришел… Хотя не привык к каким-то таким самоотверженным поступкам. Он имеет в виду не висы на уровне нескольких сотен этажей, а… обычная жертва, ущемление себя ради другого. Но это нормально, что что-то такое было для парня чуждо. Ущемлять себя он ненавидел. И ни дай Бог, чтобы кто-то другой так делал. Но… это не отпускало, сколько бы парень не сгонял, что он сделал в своей жизни полезного? Не глупое бесполезное висение на уровне птичьего полёта, не приносящее никому пользы, кроме него самого, хотя всё равно какая-то странная сомнительная польза. Ведь этот неоправданный риск, ради чего всё это? Чтобы слыть безумцем среди всех? Чтоб получить эту дозу адреналина, что забудется сразу же, как ты отойдешь оттуда, а что насчет того, чтобы сделать какой-то полезный поступок ради кого-то.       Он хочет, чтобы о нём говорили не только при жизни, но и обязательно после смерти, не хочет осознавать того факта, что ему будет уже всё равно (Чимину же не всё равно, так ведь?), но для этого можно просто сделать что-то для людей. Тогда они запомнят. Ведь всем всё равно, если ты живёшь для себя, намного действеннее откинется жизнь для других.       Но вот беда, это не для него, ведь для чего ещё нужна жизнь, если не для жизни. Наслаждения.       Так и не понял суть.       Но сейчас что-то терзает.       Словно он перезагружается, как система на компьютере: все файлы исчезают и нужно создавать новые папки.       Всегда, когда Чонгук говорил, что ничего не боится, лгал. Юноша вообще как-то слишком часто в своей жизни лгал.       Он невероятно сильно боится тишины. Такой бьющей по ушам тишины, что аж кровь из ушей норовит потечь.       А вот, этому принцу тишины, убийственной, ранящей глубоко, проникающей туда так мерзко, трогая своими слизистыми конечностями. Одинокому… забытому Чимину. Только и остаётся целую вечность или сколько у него там думать о том, о том, что он навсегда утратил. — Сколько же тебе лет? — идёт Чон к лестнице, садясь на третью ступеньку, оставляя ноги на мраморном полу. Чимин же смотрит и видит… ту же походку, которой Итан тогда вошел в зал, покорив: та же уверенная походка, прямая спина, самоуверенное, но такое прекрасное лицо, закусанные губы. Совершенство. Такая доля у Чимина: повсюду видеть совершенство и печаль, а самому быть отголоском прошлого счастья. Эхом. Забытым, утихшим навсегда, но всё равно звенящим в голове.       Чимин некоторое время стоит на одном месте, пока брюнет не стукает ладонью по месту на ступени рядом, Пак смотрит удивлённо, неужели это приглашение присесть? И не совсем, не до конца понимая, он растворяется, исчезнув с глаз долой.       Чонгук вздрагивает от неожиданности, хотя обычно держится стойко, какие бы звуки ни слышал в заброшках. Здесь всё не так. Словно вся его эта жизнь перечёркивается, и он становится другим человеком здесь, в этих стенах. Не совсем другим, каким-то знакомым парню, но… странным, со странными мыслями и поведением. Чуждым Чонгуку, которые есть сейчас, но знаком кому-то другому, внутреннему. Человеком, который почему-то ищет взглядом исчезнувшего Чимина, не понимая, что он сделал не так, снова задал болючий вопрос? И… парень ведь был так счастлив, что Чон пришел, неужели теперь так просто оставит его тут, исчезнув?       Интересно, куда он девается, когда исчезает? Исчезает ли он совсем, растворяясь в воздухе, если так, то возможно ли то, что Чон сейчас так безжалостно им дышит?       Чонгук бегает глазами по всем углам, задирает голову, даже проверяя лестницу, но… пусто. — Тебе сказать мой возраст, что застал меня при смерти или то, сколько мне с рождения и до сегодняшних дней? — вдруг слышит брюнет слегка хриплый голос рядом, резко поворачивает голову и видит сидящего рядом черноволосого, опять вздрагивая. — Чёрт, — выговаривает он, поджимая губы, так непривычно каждый раз. Слегка поддаётся назад, облокачиваясь спиной о деревянные перила. — Я напугал тебя? — Просто… непривычно. — Отрицательно качает головой Чонгук. — Мне было двадцать лет когда-то, так давно, что, позабыв весь трепет от тех дней рождений, встречаю каждый новый год с разгневанным, болезненным лицом. Прибавь же к этой цифре злой ещё 158 лет. Итог не будет радовать ничуть, ведь где же это видано, чтоб кто-то, обманув мирскую суть, ходил по свету целых 178 лет? Ответь ты, если знаешь… ты поживёшь и после исчезаешь, я же живу и жду кончины с нетерпеньем, встречаясь лишь со злобным роком и смиреньем. — Выговаривает парень, глядя куда-то вперёд, хотя так хочется голову повернуть, смотреть на брюнета вечно, отыскивая в нём знакомые морщинки, линии, грустинки. Всё, что угодно, что-то точно есть в нём, непременно. Он не сошел с ума от одиночества, ничуть… его к таким раздумьям не пытайся подтолкнуть. И далеко не ищет то любимое лицо в прохожем каждом, которых с лёгкостью по пальцам перечесть. Не потеряв своей любви, в которой он утратил честь. Уверен — здесь родной кусочек есть, есть непременно. Пусть смотрит как-то строго и надменно. В нём веры никогда не угасить и бесполезно будет его об этом попросить.       Не обмануть никак влюблённое без памяти, залитое кровавым сердце. Пусть даже звуков не издаст, не бьётся. Оно всё помнит. Не обмануть. И песня та с главенствующей фразой: «я тебя люблю» всё льется.       И смело так, решая рассказать ему о том, что было и что до сих пор в его глубоком сердце-бездне есть.       Впервые, неуверенно так размыкая рот и слипшиеся губы от жажды при гибели заставшей, Чимин решает подтолкнуть, помочь вспомнить то, о чём он вечно думать не уставший, не позабыл. Но позабыл иной.       «Постой! Постой!»       Я научу тебя как раньше жить, себя приняв таким, как есть, пообещав, что от тебя не отказавшись, я буду трепетно хранить с тобою столько, сколько Небом предначертано оставшись.       И даже подготовившись с ним спорить дерзко, нагло. Тебя отвоевав хоть так, с другим лицом. Мои слова остались, друг мой, в силе и не увенчались скоропостижнейшим концом. — Послушайте! — вспоминает Чимин тот тембр голоса, с которым говорил тогда блондин, прекрасно, чувственно, ранимо, с силой. Сразу всяко. Сразу. — Ведь, если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? — продолжает юноша, помнит… всё, до мельчащей подробности и не обязательно закрывать глаз, чтоб видеть эти лица, выраженья, слышать вздохи и выдохи так рвано, как сейчас, он может так воспроизвести.       Что удивляет Чонгука, с чего это он… брюнет слышит этот рваный, тяжелый выдох, и он душу ему рвёт. Сам не знает, почему так всё выходит. Просто удержать это сложно.       А слова так знакомы и не от того, что это какой-то популярный стих, что любят читать малолетки девушкам, чтоб показать всю свою начитанность. Очень знакомо, особенно, вторая строчка и именно в этом воспроизведении, этим голосом. Что это? Снова просыпается чувство, что Чонгук что-то невероятно важное забыл.       Забыл.       Но что?       И так, сидя и слушая этот сахарно льющийся сладким молоком, проникающий в самую душу коктейльный голос, видя какие-то странные картинки в голове на некоторых фазах особенно отчётливо, только не в состоянии понять: что это за кадр, из какого же они фильма, Чонгук даже ловит себя на мысли, что этот стих ему очень нравится, хотя обычно от поэзии ему так невыносимо скучно.       Он видит иву, плачущую, наклонившую свои ветви низко, так, что оглаживает землю. И это место кажется до судороги знакомым. Но он уверен, что в таких местах ни разу в жизни не бывал.       И тут Чимин заканчивает стихотворение, поворачивается к сидящему рядом парню медленно, трепетно, кажется, даже дрожа. Смотрит так, словно чего-то ждёт. Но Чонгук не знает, что он может ему дать, хотя в тот момент что-то очень сильно хочется сделать. Но он забыл… совсем забыл… что. Словно больной амнезией, забывший самое важное в жизни.

***

«Я что-то позабыл, мне кажется, и даже важное что-то, наверно» «Я что-то забыл, но не понять мне, что и где?» «Отчётливо знаю и мучаюсь чувством таким» Я спать не сумел столько ночей сновиденьем плохим» «А может, и самым лучшим во всей жизни моей» «И не одной» «Но… прости мне, что я петь не умею» «Свой голос извечно срывая на крик» «Не прочитаю стихов вам я так, словно чего-то великого в этом постиг» «Я ничего не постиг в этой жизни сполна» «Ни тебя незнакомец знакомый» «Ни даже себя».