forgotten

и ничего на свете не надо. лишь музыка способна… помочь. снова. захотеть жить. или, наконец… решиться умереть.

athlete — wires avril lavigne — innocence c.n.blue — love is… homme — 사랑이 아냐 within temptation — lost jung yong hwa — one fine day wu yi fan — there is a place damien rice — elephant

***

«Смотреть я буду вечно» «Не поколеблется ни миллиметр камня» «Скорее, я умру» «А он останется» «Стоять беспечно» «Так трепетно и безупречно» «Ты камнем был» «А превратился в прах» «Который, застывая на губах» «Вселяет страх» «Я буду лицезреть тебя» «Касаться и спускаться ниже» «Гладкой и холодной скульптуры» «Прекрасней не сыскать фигуры» «И не сыскать прекраснее души» «И раз не так» «Меня ты задуши».

***

      Брюнет стоит напротив чего-то большого, что имеет очертания человека, так похоже на силуэт, фигуру, которую обволакивает длинная ткань, лежащая и на полу, которая уже пожелтела от старости, хотя, определённо, когда-то была белоснежная. На ней слои пыли, хоть когда-то и кто-то обнимает и её, а не лишь она одна.       Чон не знает, на самом деле, отчего он стоит и смотрит, гадая, что там. Что там так его манит. Но в этом доме так много всего манящего… сам дом такой, чёрт возьми, такой.       Парень мог бы обойти это и пойти дальше искать Чимина, которой отчего-то сегодня не отзывается. Какого чёрта Чонгук забыл здесь снова?       Очень интересно узнать про того самого Итана как можно больше, почему он снился ему ещё тогда, когда брюнет понятия о нём не имел. Хочется скорее разобраться во всей этой ситуации. И забыть… если, конечно, такое забывается.       Но вообще Чонгук не против однажды проснуться на койке в какой-то психушке. Это, конечно, не совсем то, о чем он мечтал и к чему стремился, но… намного лучше, чем вся эта тупая ситуация с призраками и переселением душ (?), так получается?       От интереса и желания фаланги пальцев покалывает нетерпение, так что брюнет резко хватает край тонкой ткани и срывает её, потянув на себя, отчего поднимается такое густое облако пыли, что юноша утыкается носом в изгиб локтя и на некоторое время приходится зажмуриться, потому что не видно ничего, кроме этой пыли. Которая бушует, кричит о том, что он негодяй и всё испортил, разрушил…       Когда пыль оседает на кожаную куртку, на кеды, одежду, волосы, пол юноша открывает глаза и даже вздрагивает. Потому что сначала ему кажется, что это Чимин, как всегда, появился чёрт знает откуда, так же неожиданно, что сердце делает вираж.       Но только через пару минут он, задрав голову, понимает, что Чимин не так высок, и… что перед ним оказывается просто-напросто скульптура, глядящая на него пустыми, но невероятно переполненными грустью глазами… такими же, как у чёрноволосого сейчас… но ни тут, ни там глаза не живы.       Выражение лица у парня мучительное, кто-то запечатлел его, видимо, не в самый лучший момент его жизни. Но вышло это воистину прекрасно. Каждый изгиб, каждая скула, каждая мышца… так похоже, так красиво, истинное искусство. И хоть Чонгук не был таким ярым ценителем, ходившим по музеям, и глядящим на капли краски на холсте с восторгом, нет… Но и отрицать искусства он не отрицал. Если ему нравилось, то он признавал, что это и правда шедевр, но если видел полупустой холст с единственным мазком красной краской, то прямолинейно говорил, что это хуйня.       Чонгук теперь как зачарованный скользил глазами по этим гладким чертам… с одной стороны, это всего лишь холодный камень, но… с другой — что-то невероятно живое и тёплое. Он скользит глазами без отрыва по холодным каменным чертам с таким ощущением, что это на самом деле живой Чимин… что всё это глупый розыгрыш. Что вот он, настоящий, живой, просто облитый гипсом, а сейчас грудь его не поднимается, потому что он задержал дыхание. Но, если приложить к обнаженной и такой красивой, в меру подкаченной груди ладонь, то с лёгкостью можно услышать биение сердца.       И именно ради этого ритма брюнет тянет руку к парню, притворявшемуся скульптурой.       И когда Чонгук чувствует под ладонью холод, леденящий, пробегающий мурашками по всему телу. Уже в который раз… предавший своё тело Чонгук, просто опешив, смотрит на скульптуру на пьедестале. Ведь мурашек у него раньше никогда не было, разве что от холода, а сейчас каждый час пребывания здесь даёт всё больше и больше этих паразитов на тело. За ворот, под футболку.       Юноша держит руку на гуди парня со стороны сердца минут пять… ведь сердце невозможно задержать, как дыхание, так? Поэтому, получается, что… это просто скульптура, хотя, кто знает, возможно, там внутри и правда человек. Иначе… как объяснить такую схожесть с человеческими чертами камня? Как объяснить…       А как объяснить то, что эта скульптура кажется Чону очень сильно знакомой, и даже это его движение… вот сейчас. Рука на груди холодного мальчика, кажется, что он проделывал это уже когда-то. Чёртово дежавю! Одно за одним.       Он смотрит на это лицо, говорящее ни о чем и обо всём сразу. Смотрит и понимает, что где-то видел… и всё это кажется знакомым не от того, что тут где-то шастает призрак вот с таким лицом, нет… Он где-то видел именно это белоснежно-каменное лицо. Именно это страдающее выражение, и именно эту позу… Голый торс, красивый. И повязанный на бёдрах кусок ткани. На голове венок… лавровый, но такое ощущение, что терновый.       Скульптура прекрасна. Нечего скрывать, да и что толку, если глаза всё говорят за тебя и никак не хотят отрываться от этих черт?       Рука брюнета отчего-то сама по себе по инерции скользит немного ниже, перемещаясь на солнечное сплетение… камень гладок и холоден…       И это знакомо, чёрт… очень знакомо именно это движение, знакомо это солнечное сплетение. Безволосая грудь, прекрасная осанка, ключицы так явно выражены, что видно, где они заканчиваются. На плечах. — Это ты? — слышится тихий и испуганный, даже в некотором смысле смущенный голос из-за спины Чона, которому прямо кажется, что всё-таки говорит с ним скульптура. Вопреки звуку, исходящему из-за спины. — А это… ты? — убирая руку, сразу засовывая её в карман брюк, чтоб не потянуться к бывшему камню снова. Но вот глаз оторвать не так просто, как ладонь. — Да… мой отец скульптор. — Кивает Чимин, ровняясь с брюнетом, становясь возле него и тоже смотрит на себя того, сразу возвращаясь в те времена, моменты и миги. Ох, чёрт… как давно всё это было… но как близко. — Был. — Никак не может привыкнуть к тому, что он остался, а всех его любимых не стало более. Хотя и его самого нет, не стало, так ведь? Но… он ведь сейчас здесь.       Почему? И зачем?! Такая злость накатывалась на него из-за этого не раз… но что он может ею изменить? Ничто. — Я искал тебя, но ты не отзывался, потому я пошел сюда. И наткнулся на неё, она стоит прямо на пути, заграждая проход дальше. — Объясняет Чонгук. — Все скульптуры в доме и вне его открыты, отчего она закрыта? — не понимает Чонгук.       Чимин хмыкает, прикрывая на миг глаза как-то слишком умиротворенно. Словно вкололи ему морфин и он, наконец… обрёл покой.

*flashback*

— Эй… ты… ты что творишь? — воскликнул парень, уронивши на пол поднос с двумя чашками зелёного чая, краем глаза замечая, что Итан скользит по скульптуре руками, всё ниже и ниже их спуская, смотрит с такою жаждою, словно ехал сюда по пустыне, страдая ныне от того, что раньше лицезреть такого он не мог, и вот, пройдя безмерие дорог, по пыли, снегу и воде, не побоясь застрять в беде… он здесь, о, Боже. Стоит напротив изваянья, не в силах скрыть бурлящего желанья, сливается с изгибами скульптуры, скользя глазами по потайным местам фигуры.       И вот, сорвавшись с места, Пак бежит к нему, чтобы одёрнуть его руки, что так смущают, хоть и не по его груди сейчас скользят, ох, где же этот взгляд был взят? В каких потоках вод иль льде, горящем в пекле? И не спасут тут петли, побег и прятки. Ведь с головой не всё в порядке. Дурман напал, сразил проклятый, это какой же ада круг, десятый?       Но этот ад лишь по душе.       О, грешник, беззаконник! Взгляни же на себя, кому ты молишься ночами? А трогает ли тебя отец святой речами, что говорит в воскресный день? Тебе ли объяснять, как это всё на душу нагоняет тень? Когда, впустивши в душу грех однажды, ты весь такой убитый, но отважный им сожран оказался как-то раз. Более не помогает изобилье фраз, молитв и клятв. Испачканное более не станет идеально чистым, а блудница не станет непорочной. — Постой. — Спокойно отзывается блондин, не от того, что в сердце миллионы льдин. Он просто хочет насладиться этим мигом, проверит всё ли так, как есть на самом деле на этом невозможно превосходном теле. — Но… если кто войдёт, оставь молю, оставь же. — Я прибыл, чтоб её забрать, услышал ли? — смеётся Итан тихо, отрывая взгляд от камня и переводит на Чимина, горящие глаза толкают с силой, грозят скорей свершить свидание тебе с могилой. — Ох, отчего так смотришь ты? Не терзай мне душу, что и так уж для тебя наружу. — Что говоришь не понимаю, слышишь? Ты шутишь надо мною… шутишь. Так? — Я покупатель этого шедевра, не смог поднять пера, прочел, как только я об этом от тебя. Сорвавшись с места, я помчал сюда, боясь, что кто-то купит, нет, увольте! Я не могу позволить, чтобы кто-то смотрел на это так, как я смотрю. О, извольте дать мне добро на то, чтобы забрать себе хоть что-то о тебе кричащее. Мне так тебя не хватает, и пусть, пусть каждый знает! — Ох, не кричи, прошу! — касается ладонью рта, прикрыв его. Ведь знание других страшней всего. — Я так устал бояться… я буду этим веки любоваться. Поставлю в свою комнату перед кроватью… или внесу торжественно в тот зал, где ты впервые обо мне узнал? Или в саду под льющей слёзы ивой, на водопаде, на поляне той красивой. Где мы лежали вместе, говоря слова, которые звучат доселе. Я повалю на плечи, буду идти с натяжкой, еле. Еле. Но никогда не уроню, сам разобьюсь, а её сохраню. Слышишь?! — он руку поднимает до груди, там сердце где обязано забиться, чтоб снова в Итана влюбиться. — Ты не дышишь… слышишь? Ох… не бьётся сердце… о, если б знал, как бы хотел я всем солгать, и вместо купленной скульпторы именно тебя забрать. Живого… холодного тоже, но поддающегося согреванью. — На полушепот перейдя. — Я никогда не стану закрывать скульптуру тканью.       Чимин дрожит, следит за этими руками, скользят которые по камню от сердца к солнечному сплетенью, о, так рука становится легчайшей сенью для наготы его. — Но… что отец сказал, когда узнал, что ты её купил? — Об этом я ему и не сказал. Её купила дама, что влюблена в тебя ещё с тех пор, когда настиг меня позор, упавши на балу я у стола, облился с ног до головы тогда, а ты мне так помог, беда… она влюбилась в милого Чимина, в его походку, взгляд и спину. — С усмешкой выговорил он, привык писать секретами, что даже взор направив прямо в глаза, продолжает так, что все подумают: чудак, но не увидят ни малейший знак, что нет никакой вздыхающей по парню дамы… есть Итан, он… и в сердце шрамы.       И сделав шаг назад, Пак смотрит в эти руки, что, переевши столько муки, нашли причал у острова любви… в воде так много соли, на острове не обошлось без боли. — Ох, Итан, нет! Прошу… остановись же, куда спускаешь руки ты?! — воскликнул парень, уронивший прядь чёрных волос на лоб. И бьёт озноб, и в жар кидает. И, Боже, дай обет, об этом что никто не знает! — Я делаю то, на что имею право? Смущаешься? Забыл меня ты, касания мои, о, браво! Придется мне напомнить… так узри. — И вот рука скользит по торсу, считая кубы пресса, так изящно, математик… и фанатик. Сумасшедший! Но и гений! Додуматься до эдаких движений… — Прошу, — с мольбой зовёт Чимин, но продолжает завороженно смотреть и испепеляюще гореть. Внутри… снаружи, Боже… Боже! — не трогай там! — смущенно закрывает он лицо руками. — Но это ведь моя скульптура, и я могу творить всё то, что только захочу. — Кладёт Янг одну руку на прикрытый пах, вторую на затылок и в миг впивается в холодные сомкнутые губы скульптуры. Заставляя Пака сжиматься всё сильнее. А в штанах становилось всё теснее.

*the end of flashback*

— Так… почему она здесь? — не понимает Чонгук, снова бросая взгляд на скульптуру и отчего-то именно на губы… думая о том поцелуе… Итана. Почему-то… на губах становится холодно, так, словно это делал и он. — Когда-то всё возвращается на круги своя, ты знаешь… ведь вечно не живёшь, а всё равно когда-то умираешь. — Но… ты ведь не мертв. — А жив ли? — наклоняется Чимин к покрывалу, что было сорвано брюнетом и от того валялось на полу под их ногами такое безразмерное, как море, не пересечь шагами… ох, спрятало б в пучинах навсегда и призрака и камень. Отточило бы края, как у стекла, и навсегда бы за собою увлекла. — Ты что это… прячешься? — хмыкает Чон. — Думаешь, эта ткань… спасёт тебя от проблем? — Ничто не спасёт меня, Чонгук…       У парня мурашки по телу то ли от того, как он назвал его по имени… то ли от того… что он видит сдавшегося, разочарованного… призрака и… как-то неловко, нелепо, непонятно отчего бросить таким его не может, а хочет помочь. Но… как помочь ему? — Тогда зачем ты закрываешь её, красивая ведь… твой отец отлично потрудился. — Порой бывает не понять решений… но так судьба сложилась, жаль, о, боль… что эта скульптура стала роковой, кому-то радость подарив, кому-то вой и злобу, ненависть и яд. Свояв скульптуру, уничтожили другое, был точен тот снаряд. — Ты… хочешь сказать, что брат убил тебя из-за неё? — как есть, слишком честно и правдиво, слишком резко и прямо выговаривает брюнет, отчего вызывает на лице Чимина гримасу боли.       Он не отвечает, к чему то пустословье? — Знаешь в чем твоя проблема? — вдруг выговаривает юноша, наблюдая за тем, как Чимин с помощью своих призрачных сил накидывает на скульптуру покрывало. — Ты от прошлого бежишь, а его нужно принять и смириться. Что было, того не изменить, возможно… стало бы легче, если бы ты отпустил всё это… возможно… твоя злость и страх и держат тебя здесь? — поворачивает он голову на удивлённый взгляд. — Если бы всё было так просто, я бы давно отбросил страх и злобу, но… всё не так, отнюдь. Не это продолжает меня на дно тянуть. — А что? — Я сам… — Ты трус. — Не говори, не зная вкус.       Чонгук просто осуждающе качает головой, глядя на Пака, для него всё просто… но он ничего толком не понимает, думает, что Чимин не отпустил обиду, что Чимин бесится и злится, ненавидит… сожалеет и жалеет себя, скорбит об утраченном. Но… все это он уже прошел миллион раз по кругу… Сейчас… он отпустил всё… отпустил Оскара, злость на него, перестал обвинять его во всех и своих грехах.       Чонгук думает, что Чимин не отпустил желание мести. Когда на деле Чимин и в голову такие мысли не впускал, да, злился, да, ненавидел… прошел стадии принятия… но он никогда не думал о том, чтобы как-то отомстить брату.       Чон думает, что Чимин не отпустил жажду мести, а на деле Чимин не отпустил любовь… — Трус! — выкрикивает Чонгук, сам не понимая, отчего так злится. Он бросает взгляд на снова спрятанную скульптуру. Которая загораживает какую-то дверь, хмыкает и срывается с места, идя торопливо к выходу. — Я трус? Возможно… все мы боимся в этой жизни много, но я боюсь… что ты меня не вспомнишь… — шепчет, оседая на пол, Пак, когда по слуху режет стук входной двери. — А я тебя узнал, любимый. Я обещаю… отпущу всё в этом свете, как только вспомнишь ты… и назовёшь меня так, как называл лишь ты… там, где цвели для нас цветы. Любимые пионы, мы целовались воровато, как шпионы, а обнимались посмелей, но всё быстрей… быстрей. Мы все спешим куда-то. И я тогда спешил… а вот сейчас я, замерев на месте, увидел то, как мало были вместе. Вернуть бы время вспять и всё начать опять… но медленней.

Смелей. Сильней.