forgotten

услышишь ли меня, когда вокруг кричат, срывая горло? услышишь ли меня в мертвецкой тишине? когда со всех сторон вдруг изобилие подпёрло, услышишь ли меня, когда с тобой наедине? sia — unstoppable lana lel rey — million dollar man birdy — wings switchfoot — your love is a song shannon LaBrie — calls me home black atlass — fantasy fleurie — soldier verite — strange enough royal pirates — see what i see 장재인 (jane jang) — 그댄 너무 알기 쉬운 남자야 (so transparent) koven — final call

***

— Прости… — это слово даётся жутко тяжело. Потому что Чон не привык его говорить, совсем не привык. Даже когда в полной мере осознавал всю вою неправоту, лучше подавиться и захлебнуться в чувстве вины, чем сказать это тупое «прости». Потому что это делает его слабым, конечно… конечно, пожирающая маленькой ложечкой вина не делает его слабым, нет, он же все контролирует, он же сильный, такой себе хозяин своей жизни, а кто, как не он? Кто ещё возьмет на себя это звание «хозяина»? А кому вообще позволено? Чонгук не приклонит колен, нет: волен, как ветер. Сам всё решит, сам… Не осознавая, что эта излишняя самостоятельность и самоуверенность так часто губит людей… таких, как он, особенно, но юноша убеждает себя, что таких, как он, нет, так что… Кто я как не он? Никаких «прости», никаких «прощай».       А вот короткое слово слабым сделать способно… что-то пошло совсем не так в жизни этого парня, когда он начал думать так.       Но сейчас юноша стоит перед призраком… призрак, чёрт возьми, всегда это слово так больно режет по слуху. Потому что какой к чёрту призрак? Верить в него дико глупо. А он и не верит… Но почему-то продолжает сюда ходить, обрывая все связи с нормальным миром людей. Словно здесь есть что-то такое, что ему необходимо было всегда… что-то, что он искал.       Именно сюда приводило это самое чувство, что ты что-то забыл, что-то очень важное. Грёбаное чувство, как же оно мешает жить. — Я вспылил тогда, — продолжает он так неуверенно, медленно говоря слова, анализируя каждый звук.       А Чимин смотрит на парня обычным взглядом, если взгляд этот, конечно, назвать вообще возможно таковым. Потому что он пропитан… всем и ничем сразу. Он пустой, но разве не пустота — начало? Из хаоса родились боги, а из пустоты — чувства, которые обычно увидеть во взгляде не трудно. Но попробуй увидеть что-то в пустоте. Попробуй… и увидишь, увидишь то, что видеть хочешь или то, что есть в тебе.       Пак ждать не думал извинений, нет, не за это извиняться парню стоит, даже из крепчайших побуждений, но сердце слишком больно ноет о другом. О, отчего же люди ничего не замечают до тех пор, пока не ударяются лбом?       Пока не становится поздно для деяний. О, как пройти ту массу уготовленных для сердца испытаний? — Просто я тебя не понимаю и меня это жутко бесит. — Признается брюнет. Потому что это правда очень злит, он не знает об этом парне ничего, но… кажется, будто что-то всё-таки знает. Что-то сокровенное, как и Чимин в ответ о нём.       Этот Итан… он продолжает сниться, продолжает казаться всё более знакомым и родным. Продолжает делать так, как сделал бы сам Чонгук, окажись он в подобной ситуации.       Сегодня парню снился проливной дождь, босые ноги, запах шоколада и свежести. Прилипшая ко лбу челка, а к телу — одежда. — А отчего ты должен понимать? — недоумевает парень с вороными волосами. Ох, понимали бы себя мы сами. А уж потом стремились льнуть к другим с непониманием понимающим своим. — Понять ты хочешь или просто хочешь знать? — Я… не знаю. — Честно признается он. Не впервые, но редко Чонгук не знает, что ему делать, что думать и о чём говорить. Так растерян… но не сломлен, нет, ни в коем случае. Небо вскрикивает раскатом грома, то ли смеясь над ними, то ли подбадривая и страдая от того, как всё выходит.       Чимин бросает быстрый взгляд в окно, приобнимая свои плечи, глядя на вздрогнувшие свечи, дрожать сам не посмел бы. И быстро обмочив слюной на языке всегда сухие губы, он встал рядом с окном, стараясь не впивать во что-то зубы.       Ведь холод, до кости пробрав ни умереть не дав, ни жизни не позволив, хохочет скользким эхом, отбиваясь от окна и ранив, да, тоже он, как ты замёрзнуть может, но только не так бегло, мимолётом, нет, поверишь?

Холод этот Пака гложет…

      Чонгук же сам не понимает, что он делает. Юноша просто срывается с места, торопливо подходя к тому самому окну, где стоит Чимин. Брюнет запрыгивает на подоконник резко, порывисто, двигается быстро и отчаянно, как клочок ветра, ударяющий в лицо, словно боясь, что утихнет вот-вот. Оказываясь на старинном подоконнике, у которого когда-то давно стояли благородные дамы, глядя на подъезжающие экипажи с кавалерами… или когда-то стоял Чимин, только живой… Чон открывает старую задвижку большого окна, прикладывая к этому усилия, потому что всё заржавело, но с его силой это не большая проблема для парня. Распахивает Чонгук окно настежь как раз в тот момент, когда небо ещё раз вскрикивает, сверкает молниями и прорывается, как кран в кухне, но с величием, обрушая на Землю свои капли.       Чон стоит на подоконнике, распростирая руки в разные стороны, задирает голову, вдыхает полные лёгкие свежего воздуха, пахнущего дождем. Косые капли попадают на него, такого неосторожного, не страшащегося промокнуть, того, кто под укрытием, но сам выбирает выйти и промокнуть. Мочит подоконник, а несколько самых отчаянных капель, распрощавшихся с водою, навсегда врываются в окно и, пролетая мимо брюнета, разбиваются об пол, оставаясь там мокрым пятнышком на старом, пыльном и грязном ковре. Чонгук стоит так некоторое время, а потом усмехается и поворачивается к парню, который смотрит на него без удивления не от того, что удивляться разучился, а от того, что привык… хотя странно, к чему он мог привыкнуть за те долгие годы одиночества, но… только парень всем нутром своим, к несчастью мёртвым, там, в тех моментах, где Итан всегда делал что-то такое резкое, неожиданное, что Чимин не боялся этого, а слепо ждал какой-то такой очередной выходки. Он любил это в парне… всегда и сам хотел соответствовать, но приходилось много с собою воевать, чтобы мочь хотя бы бежать за Янгом, не отставая. На месте соленным столбом, чтоб не стоять, ему так сильно нужно было побеждать. Себя. — Иди сюда, — хмыкает Чонгук, протягивая руку юноше, забывая о том, что вряд ли, наверное, сможет тот её коснуться. Но ведь, когда Чимин очень старается, то он может держать какие-то предметы, так, почему не руку? И да, почему не его руку? — Что ты задумал я, к несчастью, знаю, но не смогу тебе я в том помочь, — отводит Чимин взгляд в сторону пустой… так хочется кричать: «постой, спаси»… или «не стой!» Не стой на месте, никогда… живи доколе можешь, доколе есть на то года. — Что? — не понимает Чонгук. — Почему? Не любишь дождь? — О, если бы так просто было всё, но я здесь заперт на века, мне не пройти. Прости. Стена… — Заперт, но… почему? — и тут на парня накатывается столько всего… непривычно грустного. Ведь чёрноволосый мало того, что здесь так долго один, так он ещё и не может отсюда никуда выйти? Это… чёрт, это так ужасно. — Я связан с этим домом, со стенами… я здесь навеки, мне никогда не выбраться, никак… бежать ли иль идти шагами.       И прикрывая веки, парень, выдыхая воздух спёртый, пытается вдохнуть ту свежесть из окна, тянущуюся неуверенно, словно руками, как Пак тянулся под столом к руке блондина, переживая: «не увидит ли кузина?» Но Янг хватал так цепко эту руку, согреть пытаясь жаром холод рук, не обращая своего вниманья на некий посторонний звук, он держит крепко, не позволяя передумать, ведь нет пути назад, они уже друг другу лишь принадлежат.       Но всё равно два шага сделав к парню, что, сев на подоконник полубоком, на профиль свой казался полубогом, и лик его смотрящий в даль гласил о многом, но полководицей была печаль… о да, ему Чимина слишком жаль.       Упёршись бедрами в высокий подоконник и выставив вперёд ладони, чтоб пару капель влаги подсобрать, голос застрял в гортани в полустоне, ведь на руках мгновенно оказалась горсть, но не воды, как бы хотелось, а горсть застывших в льдины капель, Боже… в глазах парней застыла боль. Словно ошпарив руку, не в силах передать ту муку, Чимин забрал ладонь за спину, спрятав и испугавшись тех раскатов, что небо разукрасили в лиловом тоне, застряв в руках в противном звоне, исчез.       Чонгук, подорвавшись с места, спрыгнул с подоконника, с его влажными в некоторых местах волосами играл ветер, перекладывая его челку с одного бока на другой. По комнате раздался стук чего-то твёрдого о пол, словно у кого-то разорвалось ожерелье и бисер разлетелся по углам. Чонгук склонился и увидел пару льдинок на ковре и там, где ковра нет. Чёрт… это… невероятно, так красиво, но… грустно, ведь руки Пака превратили воду в лёд, рядом с ним всегда холодно, а… какого же тогда ему самому? — Чимин?! — выкрикивает брюнет. Почему тот исчез? Что случилось? Ему больно или… почему-то внутри поселилось такое дикое волнение. Дикое желание знать, как Пак, что с ним творится, внутри и… снаружи. А самое главное… Чонгук вдруг вспомнил их первую встречу: тогда Чимин звал, просил о помощи… и Чонгук так и не спросил, что он имел в виду на самом деле, так и не спросил, чем же он может и может ли помочь, потому что он был все это время слишком эгоистичен. Думал о возможности и невозможности существования Пака, думал о своём состоянии, как ему перенести это и справиться с этой информацией, но… Чон не думал о том, как справиться со всем этим этому парню… и как он с этим справлялся до. Эгоистичность слепит… мы так часто забываем о том, что, кроме наших чувств, существуют чувства других людей. Они не идут в сравнение, нет… «боль» у двух людей будет разная, даже если эта одна боль.       Мы так часто забываем ставить себя на место других… так часто. — Чимин! — зовет Чон ещё раз, а дождь усиливается так, что юноша даже не уверен, что он когда-нибудь вообще закончится. — Я дождь любил… так сильно… — вдруг слышится откуда-то голос Пака и, уловив его, Чонгук отчасти успокаивается, радуясь, что тот вроде бы… наверное, в порядке, но он начинает беспокойно бегать по помещению взглядом, ища источник голоса, очень хочет его найти, увидеть и убедиться, что всё в порядке, в порядке ведь? Тоже эгоистично, он хочет, чтоб было в порядке, потому что не знает, что делать, если всё не так… — Где ты? — зовёт брюнет, продолжая искать. — Нигде и всюду, — слышится грустное суждение, и черноволосый вдруг оказывается у загоревшегося камина, отчего Чонгук снова вздрагивает… никак не привыкнет. Юноша закрывает окно, отчего стихия за ним начинает кричать и буянить ещё сильнее, проситься впустить её и злится, что они снова прячутся. Барабанит по окну, то нежно просясь, то грубо требуя…       Пак смотрит на огонь, о, если бы он мог согреться, о, если б, кинувшись в него, сгорел, истлел… но не отогреть уже усопшего, не бьющегося сердца… так глуп он, ждущий жара, так глуп, надеясь ощутить тепло, так глуп, твоя-то кара за то, что сердце некогда твоё с ума сошло. И полюбивши парня, грех содеяв, тебе подписан был твой приговор, казнить же правильно злодеев, таким, как ты, извечный же, пожизненный и смертный приговор… на жизнь.

*flashback*

— Пусть смоет дождь все наши боли, все те ножи, нам в спину воткнутые что, пусть смоет дождь неправильные роли, пусть то, что дождь узнал о нас не знает впредь никто. — Шептал Янг в унисон дождю. И те слова, подобно ржавому гвоздю, в запястья Пака так вонзались, что там навеки оставались.       И что нелепо… это то, что не хотелось доставать, хотелось их лелеять, гладить, целовать. — Так сильно льёт, неужто небо мы разгневали с тобою? Тогда я вопреки ему пойду войною, теперь на всё плевать, ты слышишь? Ведь ты мой, доколе дышишь. — Изысканно промолвил Пак, и небо сразу дало разъярённый знак, пронзивши небо током, а то, мгновенно изливаясь, не имевшим цвета соком, иль слёзы это, иль кровь… Но нет сомнений в том, что там, под этим небом, промокшие до нити, обнявшись крепко так, сомнений не имея в том, что между ними, да, любовь. — Постой, молчи, меня послушай, я ничего не хочу слышать о Небесной каре, которую бояться все земные твари. Не хочу… я всё отдам лишь за мгновение с тобою рядом, в ногах ли или же в объятиях находясь, на всё, ты слышишь, согласясь, молю тебя о том сейчас же, чтоб сказал мне коротко и внятно: ты быть моим изволишь ли навек, дав клятву под цветущей и плакучей ивой, такой отчаянно красивой, она рискнула с дерзновеньем перед тобою, захотев сравниться, но, друг мой, в тебе великая краса таится или открыто так убийственно искрится. Изволишь ли, дерзнувши так же, смелым став навеки, со мной на ложе закрывая веки, любить меня открыто пред другими, не побоявшись осуждений и камней летящих, я от которых, своим телом заслонив тебя, так громко и осознанно любя… Изволишь ли со мною быть и в горести, и в счастье, при жизни и на смертном том одре, со мною в замке, в роскоши, а может, где-то в будке, в конуре, изволишь ли со мною жизнь прожить до самого конца, да, не увидеть нам того венца, но… может, мы его себе соделавшие сами, переплетясь вокруг друг друга крепко так руками, не станем отпускать… как знать, как знать? Но я с тобой хочу дышать, хочу тебя своим по праву я звать… Согласен ли… ответь. И если нет, то сразу в руки плеть, петлю иль нож я проведу по горлу, мне жизнь не будет милой без тебя всего, я жаден и силён, но тебе меня сгубить легко… Я весь, открывшись пред тобою насквозь, вывернув себя сейчас, хочу услышать приговор, скажи мне, не скрывая взор, заветное мне слово, разрешив судьбу, воскресну ль или умру? — заветные слова, что грел в себе так долго, произнёс сейчас он на одном дыханье, ведь накатившее отчаянье так резануло подло по спине. Сейчас под проливным дождем и при сияющей луне вершатся судьбы.       Чимин, не ждав услышать всех признаний, не ждав услышать предложений сих, дрожа, но не от холода, отнюдь, в глазах его слёз много так, что можно утонуть…       И из груди те сдавленные всхлипы понеслись куда-то в небо; ветер, подхватив их, словно тайну унеся, вода забрала все слова, нет, это тайна, их одних и не случайно… всё не случайно между ними завязалось, так небо над парнями посмеялось…       О, если б не держал так крепко Янг Чимина, то тот упал бы, проломил бы спину, разбил колени, руки, но в миг затихли все чужие звуки, что можно было слышать только дождь и сердца два: одно боится и другое, что сошло с ума, ведь он кивает, а потом так тихо, а потом погромче отвечает: — Да.

*the end of flashback*

— Так… — глядя в огонь расширенными зрачками, выдыхает Чонгук, которого изнутри ломает, словно в нём что-то рвётся на части, словно он перерождается, что-то оживает в нём и заполняет его с каждым рассказом Пака всё сильнее. Он становится другим, ему становятся не чужды все эмоции Чимина, ему становятся понятны все его странные обороты речи, с каждым приходом сюда это место становится всё более знакомым и… пропитанным печалью и горечью. Сегодня, например, войдя сюда, он бросил взгляд на комод у входа и в голове пронеслась мысль, что раньше там стояла ваза, там всегда были цветы, но сейчас там лишь осколки и пыль… и откуда ему было об этом знать? Фантазия ли? Бред… какой же бред? Нет там никакой вазы, а он помнит… помнит, что откуда? Не чуждо всё… что в этом доме есть, не чуждо. — Так он сделал тебе предложение тогда? — переводит Чон взгляд с такого тёплого огня, такого светлого и яркого, на такого тусклого полупрозрачного юношу, от которого исходил лишь холод… а от огня в глазах пляшут какие-то безумные точки, разукрашивая Пака в какие-то незамысловатые цвета, от этих точек чёрноволосого увидеть ещё сложнее.       Как много грусти в этом силуэте, руки безжизненно свисают по бокам, глаза также безжизненно глядят в огонь, но видят там совсем не то, они видят, как после долгого пребывания там, под дождем, стоя на том же месте, не сдвинувшись ни на миллиметр, на месте, где всё и свершилось, где была назначена и дата, и время посекундное, место, где свершится незаконное, но так отчаянно желанное… Придя домой уже средь ночи, все спали сладко, видя сны, парней качало, они смеялись глупо так, хотя и не были пьяны… уселись у камина, не побоясь замеченными быть, осмелели, раздевшись до гола, смотрели долго, до рассвета, в камине как сгорали угольки дотла. В объятиях друг друга им не сыскать наилучшего поведения досуга. — Да, правдивее сего не сыщешь что-то ты на свете, чем наши руки и сердца, скреплённые в обете… и кольца самодельные из серебра он сделал сам, ночами, днями проводящий в мастерской, пришел ко мне тогда под иву плачущую в то назначенное время: 23:00 (двадцать три, ноль, ноль), и мы надели кольца, поклялись в любви навеки… — сказав то, Пак поднял прозрачную ладонь, где на мизинце красовалось то кольцо, и исказилось пуще прежнего лицо. — Решили мы его носить на этом пальце до конца, который встретим вместе… вместе, — усмехается он грустно.       А Чонгук просто… не понимает, что это в его сердце такое трепещет? А почему его мизинец правой руки вдруг так сильно и резко сводит судорогой? Так сильно, что он всё же поднимает руку, смотрит на неё, как на чужую… чего-то там не хватает… чёрт, бред какой-то, от этого бреда у непреклонного и несломимого Чонгука голова кружится. От висов на сотых этажах не кружится никогда, а от этого странного чувства… внутри разливается горечь, такая невероятно сильная… такая противная. Противно от того каким слабым он чувствует себя сейчас, в голове кишит уйма мыслей, пролетает уйма каких-то непонятных картинок… Противно от того, что отсюда он хочет бежать, бежать и никогда не возвращаться, чтобы не превращаться в трогательную нюню, ведь… эта история так сильно тронула… они, чёрт возьми, обвенчались сами, на своём месте, под ивой, ветви которой скрывали их от всего мира, полная луна освещала их лица, блестели глаза, а они произносили клятвы при свидетелях: ветер, ночь, небо и ива, и обменивались кольцами, надевая их на мизинцы… придумав правила все сами. Хочется от всего этого бежать… но почему-то ноги словно приросли к полу и… он понимает, что убежать не в силах. К горлу подступает тошнота, чёрт… Чон сам себя не узнаёт… что с ним, блять, происходит? На погоду? Бред… магнитные бури? Чёрт, что?! И не найдя достойного ответа или всё-таки оправдания, юноша вдруг устремляется на пол, падая без сознания, больно ударился бы головой, но Пак, что смотрел на Чона исподлобья, мысли читать не умел, но так отчаянно хотелось… Видя, что брюнет падает, Чимин прикладывает уйму усилий для того, чтобы порывом сильного ветра отбросить юношу к дивану, и Чон твёрдо падает туда, отчего поднимается над ним большое облако пыли, но во всяком случае это лучше, чем падение на пол.       Он так сильно пытался что-то вспомнить, что-то, о чём забыл… это чувство сейчас особенно сильное… особенно, чёрт возьми, что, просто не выдержав такой нагрузки, ослабел… Оплошность, которая может стоить ему дорогого — жизни, если бы он стоял на обрыве, никакой слабости, никакой слабости! Но… здесь всё не так… здесь всё меняется, и это Чонгука бесит. Так сильно злит. Но… манит.

***

«Тебя так легко любить и обожать, Я буду следовать за тобой. Ты невероятен. Если ты сойдешь с ума, захвати и меня с собой, Я последую за тобой куда угодно, куда угодно».