Я помню каждый ритм из сердца,
Что нотной побежав строкой,
Оставив полосу из перца,
Мой глаз затронуло слезой.
Я помню то, что мне не нужно,
Забыв о смысле жизни так,
Я глупо, и я так послушно,
На шее провод затянул, дурак…
molly kate kestner — prom queen
natalia kills — stop me
rachel taylor — sance with the sevil
elvira t — в руки мне падай
elvira t — зараза
elvira t — мутный
tommee profitt — in the end
«Я посвящаю тебе эту балладу».
***
«— О, боги, Итан, Итан! — звал голос где-то вдалеке, не тут, так только при беде зовут, но что случилось, что не так? Понять так сложно, в голове бардак. Так сложно очи приоткрыть хотя бы, разомкнуть уста, задача правда непроста».
Черноволосый лежит на диване, дышит тяжело, рвано, но регулярно. В его голове словно виртуальная реальность, другая жизнь, из которой он выпутаться не в силах, потому что понять не может, что что-то не так… в голове своей он тот, кем быть на самом деле должен, в голове его нет никаких ошибок, вопросов и недоразумений.
«— Ох, дьявол, что случилось, где я?»
Но непонимание осталось то же… что Итан в голове замкнутый, что Чон Чонгук, якобы реальный, понять не могут всё никак, что случилось, ведь им не свойственно всё это: падения или болезнь… нет, кто угодно, но не они, самодостаточные и сильные парни, гордость которых превыше всего. Всех наград и лавров, всех богатств мира.
«— Упал ты с жеребца, ах, сердце, сердце! Болит так сильно за тебя. — Вздыхал Чимин, в охапку Итана сгребя».
А вот голос этот, что там, что тут был тот же. Вот только вопрос: где там, а где это загадочное тут?
Да и… всё равно, хоть голос всё так же нежен и приятен, всё так же любим…
Что? Эта… мысль опередила всё, просто само собой как-то подумалось, словно в мире всего несколько прилагательных, подходящих к
«его голосу».
Хоть голос тот же, звучит на той же волне не надрывно, а правильно, умело, всё равно там этот голос, возможно, правильно будет сказать «живой»? Искрится так, что увидеть можно, даже через закрытые глаза, даже при том факте, что голос не осязаем и невидим. Этот голос не пуст, а переполнен чувствами всеми, что только могут быть на этом Свете.
«— Ну что за бред? Как мог я так ударить в грязь лицом? Я ведь верхом катался с детства, и не нашлось ещё такого средства, что сбросить бы смогло меня с коня на землю, о нет, такого я ответа не приемлю».
И что-то общее есть у этих персонажей: Итан отрицает тот факт, что способен тоже ошибиться, упасть, разбиться, нет… он не может, он идеален, пусть не в своих глазах, но успешно делает вид, что, да, вселяет уверенность… Чонгук не допускает того факта, что мог упасть в обморок из-за каких-то пустяков… можно даже сказать, что без причины вовсе, сентиментально, как девчонка, чёрт возьми. Голова не кружилась никогда, на какой бы высоте он ни находился, никогда! А что сейчас? Стало плохо на ровном месте и на том же ровном месте он и упал… бы.
Чимин ведь спас.
И для Чона было бы лучше, чтобы вот так плохо ему стало где-то на краю небоскреба, потому что там нет прав на ошибку и плохого самочувствия, и если ты падаешь, то навсегда, с концом… отлично, потом тебе не приходится лежать и думать о том, как ты слаб. Чонгук, считает, что он не имеет права на ошибку, так что каждая ошибка наказуема. Может, он и жесток слишком, но… сейчас это, кажется, уже неважным, потому что… думать так он не может.
Он немного не понимает, почему сейчас в его голове творится так много всего, словно кто-то включил сразу две песни, а ты сидишь и слушаешь этот балаган, пытаясь разобраться в словах… и не совсем в стоянии сделать это, даже при том, что обе эти песни тебе достаточно хорошо известны.
И… в голову вдруг бьет новое озарение… новая боль, непонятно откуда взявшаяся, сгустившаяся в мгновение ока, как туча, приплывшая с далёких стран. Да, точно, он ведь упал с коня тогда, так нелепо, просто скакал на огромной скорости за братом
Чимина Оскаром, потому что был так зол на этого мерзавца… ведь он посмел ударить Пака, и юноше сорвало крышу, он был ещё далеко тогда, видел всё это со стороны, ох, конечно, будь он там рядом, Оскару не удалось бы вскочить на коня…
И как же нелепо, ярость затопила его, как он посмел коснуться его
Чимина? Как он посмел? Кем бы он ни был, никому нельзя делать что-то подобное, никому нельзя касаться
Чимина!
Юноша что-то кричал, скача вслед за Оскаром, обещая себе вырвать все его кучерявые волосы, обещая себе переломать ему каждую кость в его поганой руке… но что-то пошло не так, не верный конь подвёл парня, а его ярость, что ослепила так сильно, хуже солнца…
Так… стоп, стоп! Что это? Что за Оскар? Почему он знает это имя? И… что происходит, чёрт возьми, что всё это значит? Чонгук никогда лошадей не видел, о чем ещё может быть тогда речь? Но… что за картины в голове, такие чёткие, такие… яркие и живые. Он точно знает, что делал это, точно помнит… и в груди начинает биться чаще.
И вот, осознание за осознанием ударяет куда приходится то по лицу, то по и без того гудящей голове. Или по спине, заставляя сгорбиться.
Происходит это наложение слов и картинок до тех пор, пока брюнетистый юноша вдруг не подскакивает, резко садясь на кровати, сразу направляя свой взгляд на сидящего в ногах
Чимина, видит его обеспокоенный взгляд, и он тоже кажется ему таким до дикости знакомым, таким… естественным и правильным, конечно же, он переживает за него, изводится весь до побледнения…
— Я помню всё, — вырывается у Чонгука, он смотрит взглядом человека, которого вот-вот осенило, что-то гениальное, что-то… невероятное, что сложно поддаётся пониманию, что сложно принять, но… что имеет место быть.
— Я помню всё: как я пришёл к тебе в покои, ты был в рубахе на ночь. Испуганно глядел в мои глаза, смущённо руки, что дрожат, ломая, куда их деть, иль спрятать, нет, не зная… Я помню всё: как мы лежали на постели, что цвета розовой пастели, смотрели вверх, на балдахин, но я хотел лишь… на тебя, который, нервно простынь теребя, боялся так меня, друг мой, что я сказал тебе:
«глаза закрой». А после я полез на бёдра, руками под рубаху, рёбра, касались пальцы, медленно скользя, а ты так и не сказал:
«нельзя».
На одном дыхании проговорил Чонгук, не замечая сначала то, как он странно говорит, говорит так, как не умеет, но… чувствует всё это, в памяти оживляет, это… всё было? Чёрт… так было или это бред, или сон дурной? Что?!
— Я помню всё, — не прекращает Чон, — как мы играли в шашки, ты, не давая мне поблажки, раздел бессовестно меня, а я ни капли не виня, смотрел как твои шашки в дамки прорвались, так, как и мы порвали рамки…
Глаза
Чимина становились шире, зрачки, как будто принял дозу, не в состоянии достать внутри занозу, оставил сердце умирать, но вот сейчас, как знать, как знать, возможно, что грядёт его спасенье? Мгновенное затишье, упоенье…
— Я помню, мой цветок, названье, что, тайно дав друг другу мы, не побоясь густящей тьмы… над головами небо в тучах, для всех беда, для нас нет лучших… дней, чем дождливые те дни. Ты льни ко мне, романтик, льни, мы вместе, стоя под дождём и ночью, или даже днём, не побоимся слов назвать, любви ведь нашей не унять. Обнять… нам нужно лишь обнять.
Чонгук говорит и говорит, и говорит… внутри него всего так много, так много, как никогда. Он вдруг почувствовал, как же сухо он жил, потому что этих чувств он никогда ни к кому не испытывал… так странно ведь, даже никогда не влюблялся, а теперь понятно отчего, ведь сердце только… для него? Хоть сам Чон этого и не помнил, но внутри что-то держало, сердце никого более любить не хотело, хоть и было новым, но услышав всю душевную боль, её историю, оказавшись в договорённости с нею, пообещала накрепко, что не позволит парню никого полюбить, пообещало, что любить будет лишь того… единственного.
Чёрт… всё так странно, но с каждым произнесённым словом парню всё это казалось всё меньше и меньше глупым. То ли он проникался, то ли… вспоминал.
— Мой милый, я ведь помню всё… так больно, ты совсем один, всё ждал меня, а я не шел… ты жаждал, чтоб тебя нашел. Но я так глуп! Прошли века, я тёк по жизни, как река… внутри ведь чувство, что забыл, но что я тоже позабыл… Жестока жизнь, крала меня… я понял, что забыл
тебя.
Ох чёрт… серьёзно, правда! Брюнет после этой фразы стал вспоминать всё больше моментов, когда это лицо мелькало в картинках, и всё пришло к тому, что только это лицо и было на картинках.
Накатила боль… от воспоминания их прошлой жизни, воспоминания как парень эту жизнь закончил: топя себя в боли и в алкоголе, превратившись из такого славного, величественного парня в кусок неприметного мусора. Не было той осанки, той гордости и самодовольного взгляда, ухмылки, всё это исчезло, когда накатило осознание, что в жизни его более нет того… кто смыслом её стать успел.
И Янг этот смысл пытался проклинать, но получалось как-то… никак. Всё тщетно. Жить не хотелось, он всё решал загадки в первое время, пообещал, что откроет миру всю правду о смерти Пак
Чимина, буквально поселился в особняке его семьи, глядя на горюющего отца с болью, и какого-то возвышенного духом Оскара с непонятной по началу ненавистью и озлобленностью, сводя это на то, что не прощает тех, кто причиняет боль его любимым. Бродил по коридорам особняка, часто бывал на чердаке… что-то слишком часто, да. Там бывало печальнее всего, туда что-то зловеще тянуло. Он садился у какой-то странной и кривой стены, отличающейся от всех остальных, красивых…
— Мне стыдно, что я жил, прости… и не проси же
«отпусти». Я ни за что не отпущу, мне нужно наказанье за твои терзанья… и за моё нелепое незнанье.
И парень сейчас правда чувствует себя дико виновато… столько лет прошло, столько лет…
Чимин был здесь, совсем один, скучал, боялся, мёрз… а он же прожил так много жизней и только сейчас пришел сюда, только сейчас вспомнил… поздно… но лучше, чем никогда. Так ведь?
Эта фраза как оправдание для опоздавших… а оправдания — это так тупо, по-детски.
— Чонгук… — с трудом подав дрожащий голос, только Пак и смог, что имя вымолвить… он вспомнил! И вот сейчас так многое напомнил, что захотелось снова жить… но вот беда, он мёртв, как быть? Другого шанса не дано, жизнь, словно домино, что падает так постепенно, а ты смотри лишь, не касаясь, ты смотри смиренно.
А так хотелось бы прожить ещё раз, если не то же, то ещё хоть что-то, вместе, но, видно, слишком много чести…
— Я Итан… — хмыкает брюнет, какой же бред… но он точно чувствует, он всё вспомнил, он так сильно любит, так сильно… до боли, потому что его любовь мертва и ждала его тут так долго, где же был он? — было мне тогда лишь двадцать лет, сейчас уже сто семьдесят восемь… давай у неба спросим мы: за что? Испытано уж сердце же твоё, ты оказался сильным, я слабак… прости, прости за то, что я такой мудак… — опускает брюнет голову. Так всё странно и что теперь со всем этим делать?
— Ох… Итан… милый, Итан! — как же хотел он вновь сказать то имя, но не в пустоту. И вот сейчас, опешивши от счастья, убрав ладонь от своего запястья, сорвался с места, побежав к нему, плевать, что волосы не платина уже, а шоколад, плевать, он слишком рад… каким бы ни было лицо, на пальце маленьком кольцо.
И позабывши всё на свете, о смерти даже позабыв, хотел он броситься в те сети, сказать о том, как любит и любил…
Но насквозь он, пройдя брюнета, остановилась вдруг планета. И боль померкла по сравненью с той, что в душу вновь прокралась, он весь вдруг замигал и начал потихоньку исчезать, так сложно всё в руках своих держать.
—
Чимин! — испуганно поднялся Чон, всё думая о том, как сильно он влюблён. Но тут же охватила ярость, страх, забывши также все, рванул на всех порах навстречу, хотел бы обещать:
«не изувечу», но от того, что насквозь Пака вновь рука прошла, тот пополам согнулся, издав тяжкий выдох, что в родстве со стоном, что, прозвучавши полутоном, от стен отбился пару раз, разбив повторно все осколки ваз.
— Тебе, наверно, стоит всё ж уйти, прости меня, любимый, о, прости… — шептал прозрачный Пак надрывно, а Чон смотрел на спину парня неотрывно. Вся содрогалась, чёрт, как больно, смотреть, не в состоянии обнять, чтоб те рыдания унять.
— Я не уйду, теперь уж точно, нет… пусть разразится целый свет, но я узнал тебя, я вспомнил, слышишь, я здесь, пока ты существуешь, пусть уже не дышишь… я здесь, смотри же на меня, смотри, скорее слёзы ты сотри… ты помнишь, как просил помочь? Сейчас же, не гоня меня куда-то прочь, скажи скорее, что могу я сделать для тебя? И я всё сделаю, клянусь, не пожалев себя…
Как всё странно вышло… быстро, так быстро всё встало на места, неожиданно. Чонгук решил вот так вот просто перечеркнуть всю эту свою бессмысленную жизнь, отказаться от всего, посчитав всё это ненужным и бесполезным… прочь всё это, прочь… ему не нужно всё это, зачем? Это какая-то несмешная шутка. Чёрт… они встретились спустя такое долгое время, и Чонгук ни одной своей прошлой жизни не помнит, не помнит прошлую самую последнюю жизнь, перед этой, а ту, которая кажется такой далёкой, почти двести лет назад… он помнит, да ещё так хорошо, так ярко, до ярко взыгравшихся чувств, таких точных, живых… Уверенность, что такие же они, без изменений были тогда, прилетели к нему, просто на пути задержались…
Он нашел своё место наконец, он нашел, он вспомнил, и никогда ему ещё так хорошо и плохо не было…
Тот юношеский максимализм отошел в сторону, не хотелось курить больше, не хотелось курить и трахаться, не нужно всё это! Не нужно ничего, только
Чимин один! Верните его ему! Так, чтоб можно было прикоснуться, пусть он тоже переродится, душа его пусть будет где-то… где угодно, но живая, обязательно!
Но как же успокоить его? Как же все исправить и ждать его? Ждать тоже, надеясь на то, что не придётся так долго, как Паку.
Ждать… забывать и вспоминать снова и снова…
Это сложно, но это заставляет жить.
Смысл дарит.
— Я вспомнил всё… — вторит Чон, словно себе напоминает, так страшно, что завтра снова забудет, словно больной амнезией, возьмет и так подло снова всё забудет, ведь без этой боли жилось определённо легче, эгоистично, но в этом и был весь Чонгук, но… сейчас тоже сложно… он понять не может теперь: кто он? Запутаться, биться, да, готов отказаться от этой жизни, ради прошлого, давнего прошлого и вот этого центра всего его живого, но мёртвого, так странно… бывшего, но… хочет сделать и настоящим. Много противоречий.
Да, так тоже очень сложно, но… Чонгук с мгновения ока весь меняется, переворачивается.
Теперь в нём Итан, явно выражен, и парень не станет этого отрицать, он больше не нигилист, он по уши вляпан в любовь, помнит об их иве в саду, помнит о письмах, помнит так много всего, было безумно, было отлично… помнит о их первом разе вместе, они были друг у друга не первые, но… определённо лучшие.
Помнит!
Всё…
И от того настоящая жизнь стала забываться. Какие-то друзья, видео на ютьюбе, все мутно и так глупо по сравнению с тем, что сейчас происходит. Такие детские проблемы там, где-то… куча знакомых и друзей, роскошная квартира, пикап, всё это… стало каким-то далёким и чужим, а что близко?
Близок
Чимин (хотя он слишком далёк, ведь его даже коснуться невозможно…), близки игры в шашки, балы и странная речь с рифмовкой.
Всё так быстро изменилось… он никогда бы не подумал, что с ним может всё это произойти. Так странно вдруг понять, что ты кого-то безумно любишь, что ты обожаешь, что ты сделал предложение этому человеку, у которого на мизинце до сих пор то колечко, которое ты сделал… так странно, жить кое-как без цели и вдруг осознать всё это… но невероятно.
Как бы сложно ни было, Чон Чонгук, который с самого детства чувствовал себя не по себе, не в своей тарелке, пытался всеми способами себя где-то найти, найти себе место, где ему было бы комфортно… но, всё равно не получалось… и вот, он наконец почувствовал себя спокойно… он наконец почувствовал себя правильно с уверенностью: вот оно его место, рядом с этим прозрачным парнем, чёрт возьми…
Жестоко?
Но решать с кем из них двоих жизнь поступила более жестоко глупо… да и смысла нет.
Нужно всё исправить.
— И не забудешь? — так пылает надежда во взгляде, слезятся глаза… там словно роса.
— Но… ты ведь знал, что это я, ведь так? — вдруг осеняет парня.
— С самого начала, милый.
— И отчего же не сказал мне?
— Ты бы не поверил… я не хотел тебя пугать, я ждал, пока ты сам начнёшь всё понемногу вспоминать.
— Но, если б так я и не вспомнил, что тогда, ты думал?
— Тогда бы ты жил счастливо… так правильней бы было, ведь я тебе ничто дать не могу… такое не пожелал бы я врагу.
— Но я всё вспомнил, — гордо улыбается брюнет.
— И наш с тобой обет? — так осторожен в выраженьях парень.
— И наш с тобой обет. Сегодня и всегда?
— Навеки, — улыбка, а в глазах пылает жизнь… так странно видеть смысл в мёртвом парне.
Но… он живее всех живых для Чона.
Нужно… всё исправить. Как? Неизвестно… но нужно. Пора
Чимину уже познать другую жизнь… пора
Чимину уже уйти. Как бы грустно ни было, как бы сильно ни хотелось его удержать здесь, чтобы лицезреть его лик… но, он и так много всего уже перенёс, нельзя заставлять его страдать ещё. Пусть даже Пак теперь думает, что даже мёртвым будет с ним счастливым.
У всех свои пределы.
И всему своё время…
Чимин все правила времени уже давно нарушил.
Пора…
***
«Ты смотрел на меня и не верил, что так сильно тебя полюбили…».
